Похоронные традиции

Говорят, время постоянно ускоряет свой ход. Психологи объяснили это тем, что темп жизни с возрастом растет, количество прожитых дней — тоже, и под весом этого опыта время воспринимается иначе с каждым днем. Рук же ощущала точно наоборот: ее время — тягучее, словно горячая карамель, и оно никак не хотело ускоряться. Часы тянулись медленно, ночи были мгновенны, и все, что доставляло ей подобие удовольствия — это мелочи вроде обеда с коллегами или вечернего просмотра тупого сериала. Еще она любила детективные бульварные романы, постоянно угадывала убийцу и возмущаясь, почему авторы даже не пытаются прошарить матчасть перед описанием очередного бредового процесса раскрытия преступления. В общем, дни тянулись друг за другом. И не было им конца. У Рук был контакт Эммриха в мессенджерах, но каждый раз, когда она его открывала, чтобы что-то попробовать написать, пальцы боялись набрать даже слово. Ей удручающе недоставало внимания мужчины. Закрадывалось подозрение: уж не от нехватки интимной близости с ней творится эта чертовщина? Убедить себя в иррациональной тяге к малознакомому человеку таким образом было проще всего. Наверно, ей в самом деле не хватало банальной связи. Кстати, о ней. В ее информационном окружении стало слишком много Луканиса Делламорте. Это не было хорошим знаком, но делать Рук ничего с этим не планировала. Она пережила период страданий, ассоциированный исключительно с этим человеком, и не видела смысл потрошить сдохшую тушку переживаний на его счет. Поэтому тот факт, что он очень уж примелькался за последнее время, она восприняла как неплохое разнообразие. Даже если оно не доставляет ей ни капли удовольствия. Это был вечерний вызов буквально за полчаса до окончания смены. Рук выехала впервые за текущую неделю в поле. По телефону ей ничего не сообщили, но, когда она приехала по адресу, была готова почти ко всему — как и подобает человеку, которому не мешает кровавая каша на месте преступления хотеть пожевать чего-нибудь сладкого. Оградительная лента, мигалки, вечерний свет — все это было типичным антуражем, навевающим смутную тревожность, но на местах преступлений всегда было удивительно спокойно. Во-первых, никто не ходил лишний раз по ключевым точкам интереса, во-вторых, как только она приступала к работе, все замолкали и покидали место действия. Кроме, конечно, лаборантов. Было прохладно, осень постепенно вытесняла лето. Это была бывшая промышленная зона, а теперь — остатки складов, гаражи и частные цеха. На пустырях, образовавшихся после сноса старых зданий, опускался густой туман. Здесь было влажно и могло быть тихо, если бы не переговоры сотрудников расследования. — Рук, мы думали, что уже тебя не дождемся, — усмехнулся знакомый напористый голос за спиной. Детектив Галлус. Она, как и всегда, искрила прямотой, самонадеянностью и красотой. — Пробки, — пожала плечами девушка, оборачиваясь. — И что тут у нас? Отношения с Нэв Галлус у них были достаточно специфическими, но не такими уж плохими. Они часто встречались, когда преступления приобретали систематичность, потому как детективу поручали расследовать именно такие — с подозрением на серийность. Рук не считала ее своей подругой, но и к недругам не относила; между ними происходили разного рода недопонимания, они тяжело притирались в работе, но уважали друг друга и ценили совместную работу. И да. Именно Рук познакомила ее с Луканисом. Вряд ли можно было назвать это ошибкой, но, по всей видимости, именно эта встреча стала поворотным событием. В то же время они были достаточно мудры, чтобы не наступать друг другу на горло из-за не самого ответственного мужчины. — Вызов поступил от охранника, — начала рассказывать Нэв. Рук с сомнением взглянула на фасад полузаброшенного трехэтажного здания, и та пояснила: — Территория частная, поэтому время от времени тут делают обходы… Поводом к вызову поступило обнаружение тела. Мы хотели обойтись плановой экспертизой в отделе, но в соседнем помещении был знак Венатори. Рук сжала челюсти. — Что-то еще? — Да нет, — пожала плечами детектив, — в идеале найти отпечатки. Мы не нашли на месте оружия или каких-то иных следов, которые могли бы послужить зацепкой. Поэтому я вызвала тебя. Думаю, ты скажешь чуть больше, чем твои подчиненные. “Надеюсь, они не трогали тело”, — с надеждой подумала Рук, кивнула, приняв к сведению информацию. Она взяла защитную форму, перчатки, очки и маску для дыхания, обошла кучку малополезных, по ее мнению, сотрудников и прошла дальше. Первый этаж еще был ничего: тут наблюдался сравнительный порядок, не считая обилие пыли. Лестница, которая вела на второй этаж, была порядочно захламлена коробками и паллетами. Далее ее встречала еще одна компания сотрудников разных мастей, даже стажеры; и лишь в конце этажа, в угловой комнате, лежало тело. В целом, здесь было пыльно, влажно и пахло плесенью. Мерзкий запах тухляка резал по носу, но он был достаточно терпим, когда девушка подошла к нужному кабинету без двери. Рук надела перчатки, маску и очки на лицо. Она морально готовилась зайти и приступить к достаточно деликатной и тонкой работе. Электричество тут не было постоянным: свет мигал, когда случались скачки напряжения, одно из окон во двор было разбито; по всей видимости, аварийный рубильник включили исключительно ради правоохранителей. Рук осмотрелась, прежде чем подходить к телу. И не сразу, но заметила закуток в комнате, где и был некрупный символ, нарисованный маркером на стене на уровне ее глаз, о котором говорила Нэв. Рук угрюмо вздохнула. Венатори — крупная террористическая группировка с децентрализованными ячейками по всему Тедасу. Их политическая линия была не очень очевидна, но амбиции очень широки. Имелись все признаки деструктивной секты, вели себя крайне воинственно и регулярно давали о себе знать самым широким спектром преступлений. Самое болезненное для правоохранителей становилось то, что, перекрыв воздух одним лидерам, на свет появлялись другие. В Неварре они объявились сравнительно недавно, но, как и везде, быстро распространяли свои щупальца, доставляя немало головняка всем отделам. Для Рук самым паршивым в этой ситуации был факт их достаточно чистой работы. Выследить хотя бы парочку заговорщиков — уже большое дело. Она вздохнула и присела на корточки напротив перевернутого на живот трупа. Прежде, чем его коснуться, она рассмотрела его так низко, склонив голову, чуть ли не прислоняясь к полу, чтобы разглядеть лицо. Оно было безнадежно изуродовано. Глаза были вырезаны. Отменная жуть, в духе сектантов. На лице застыла гримаса боли. Или то, что могло остаться от нее спустя такое время. — Ну, — сказала Рук, переворачивая аккуратно рукой тело и краем глаза замечая прислонившуюся к проходу Нэв, — Его сюда однозначно принесли уже мертвым. Смерть наступила, — она приподняла рубашку до груди и осмотрела огромное пятно на животе с кровоподтеками, идущими к спине и паху, — вследствие удара тупым предметом. Предположительно, без лабораторного обследования эта версия наиболее вероятная. — Почему его сюда принесли? — спросила Нэв, нахмурившись. — Почему это не произошло тут, по-твоему? Рук улыбнулась, убирая руки с тела и поворачивая голову в сторону детектива: — Если бы он был убит тут, вонь стояла бы такая, что ты не стерпела бы и минуты без фильтров, — она усмехнулась и провела рукой линию параллельно животу. — Он лежал на животе. Ты видишь какие-то признаки того, что его убили здесь? Он лежал по крайней мере двое суток. Ткань пропитана, но не характерно для тела, которое лежало несколько дней. На полу слабые следы промокания. Его переместили. А еще прижизненные кровоподтеки к спине и паховой области, — Рук обвела пальцем нужную область, не касаясь, — должны были появиться в направлении силы тяжести. Скорее всего его ударили, когда он стоял, а затем завалился на спину. Но насчет того, что он упал на спину, я не уверена. Рук продолжила осмотр: трупная зелень едва просматривалась, типичный хруст под руками при надавливании на живот сигнализировал о распространении гнилостных процессов. По подтекам не определить форму предмета, но этому способствовала одежда, запомнившая (едва-едва заметно) направление удара. Далее — осмотр конечностей на ощупь. Затеки в ноги, промакивание ткани при нажатии. Рук говорила, а за ней запротоколировали. Как хорошо, что ткань сохранила след предмета, которым пришелся удар по мягким тканям. Руки были где-то плотнее, а где-то мягче. Без избавления от одежды сказать конкретно ей не удалось, возможно, следы сопротивления. Коснувшись глазных впадин с запекшейся и гниющей кровью, девушка хмыкнула: это было что-то символическое, для тех, кто найдет тело. Забавно. Глаза удалили, когда он уже отмучился. — Бедняга долго был в агонии, — сказала Рук, поднимаясь на ноги после осмотра, — он умер еще до того, как его переместили сюда. Моя предварительная версия: причиной наступления смерти стал удар тупым предметом прямоугольной формы в область живота. Это точно не молоток и не палка. Удар был нанесен не здесь, смерть наступила не в этой позе. Умер он скорее всего примерно двое-трое суток назад. Перенесен, как видится, чуть более суток назад — интенсивность запаха в помещении не соответствует ни времени с наступления смерти, ни качеству естественной вентиляции здесь. Даже несмотря на разбитое окно. — Что-то еще? — спросила Нэв, задумавшись. Рук обернулась и оглянула тело. Потом она вновь обошла его по кругу, пытаясь представить картинку в мыслях. Его ударяют, тело должно быть либо подхвачено, либо оно упало. Его должны были тащить или нести. Был ли он пьян? Как долго он пытался оказывать сопротивление и как наступила его смерть, где и с кем? Она обошла медленный круг и покачала головой: — Пока не могу сказать. Мне нужна подробная экспертиза на столе. Скорее всего этот с виду здоровый мужчина примерно сорока лет умер в этой одежде, не здесь. На плечах в проксимальной части прощупываются прижизненные повреждения мягких тканей, похоже на то, что это сопутствующее основным повреждениям событие. И глаза вырезали, кстати, после смерти. Это тоже было не здесь, но вы и так это поняли. Было бы больше крови. В остальном ей не на что было смотреть. — Я сниму с него обувь в отделе, сделайте смывы на месте и отдайте на анализ грунта, — скомандовала Рук тому человеку, который вел протокол осмотра. — Скорее всего его тащили за руки. Наверняка он наскреб на обувь что-то ценное. Рук вышла за оградительную линию после того, как сдала средства защиты на утилизацию. Она поставила подпись под своей фамилией на рукописи протокола и покинула место преступления. Она встала у своей машины и закурила, переводя дух и возвращая себя в реальность из рабочего процесса. Она смотрела на мигалки до тех пор, пока не услышала, как чуть поодаль от нее подъехал черный автомобиль Нэв. Неприлично чистый для таких мест. Водитель заглушил двигатель и вышел к Рук. Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Потом она почувствовала что-то очень дурное. — Герой-любовник, — с ноткой сарказма поприветствовала она до боли знакомое лицо, — она тебе уже доверила свое имущество? Луканис выглядел как всегда: вечно уставший, с синяками под глазами размером с половину Неварры. На нем была обычная черная куртка, расстегнутая. Рубашка-поло была на все пуговицы при этом. Та, которую когда-то подарила ему Рук. Сука. — Не говори так, — с едва скрываемым недовольством ответил он, останавливаясь рядом. Его большие карие глаза смотрели на нее с невысказанной просьбой:— Ты ведь знаешь… Рук глухо рассмеялась, выпуская дым из легких. Он был все тем же. — Уж я-то знаю, — выделила она свое местоимение особым тоном. Луканис потер переносицу. — Если ты о тех слухах… они неправдивы. — Это-то тут причем? — Рук ухмыльнулась. — Теперь ты стал ее проблемой. Передо мной оправдываться точно нет смысла. — Ты до сих пор злишься? — Слушай, Луканис, — ответила серьезно Рук, прерывая его попытку что-то объяснить. — Мы уже год как разошлись. Не играй драму. В конце концов я не держу ни зла, ни обид. Это был твой выбор, даже если я его изначально не поняла. Если ты приехал сюда исключительно для того, чтобы снова обсудить эту историю, избавь меня от своего общества. Луканис угрюмо замолчал и посмотрел на здание, в которое ему никто не разрешит пройти. Это было границей для гражданских. Он помялся на месте, не глядя на бывшую. Если так можно было сказать. Рук считала его бывшим. Но не ее дело — копаться в его голове. Увольте. — Извини, — тихо попросил он, — не хотел. Я пытаюсь наладить с тобой общение. — Я знаю, — ответила Рук мягче и кивнула, — я тоже. Я не считаю тебя врагом. Но и другом считать тебя сложно. Нэв до сих пор пытается ревновать, но она понимает. Будь хотя бы с ней хорошим мальчиком, иначе окажешься в своей больнице не в роли врача, а в роли пациента. Они кивнули друг другу в удовлетворении и разошлись. Луканис вернулся в машину Нэв, а Рук достала из кармана телефон. Пока она работала, надеялась пропустить сообщение. Но никто ей не писал. Она вздохнула, выкинула окурок в сторону… и посмотрела влево, задерживая взгляд на вдали просматриваемой промзоне. Скоро, согласно новостям, ее снесут. В груди тоскливо заболело. Луканис испортил ей очередной пустой вечер. Рук приехала в пустую квартиру. Разогрела суп, который приготовила вчера на несколько дней. Села перед окном, смотрящим в стену дома напротив. Она так надеялась, что пережила Луканиса без потерь, но каждая попытка поговорить оборачивалась катастрофой. Она никак не могла закрыть этот гештальт. От нее ожидали описания результатов предварительной экспертизы, и, пока Рук его писала, она могла хоть как-то сублимировать переживания. Но как только она отправила документ Соласу и Нэв, ком в горле подступил с новой силой. Она вспомнила, как Луканис сидел у нее в квартире, как она была не по-здоровому счастлива рядом с ним. Как он очаровывал ее сладкими речами. И, конечно, как они переспали. И это убивающее чувство пустоты внутри. Рук хотела достать алкоголь, но не стала. Анестетик не поможет адекватно прожить эту боль, и она посчитала правильным прочувствовать ее насквозь, чтобы потом стало лучше. Так, чтобы в следующий раз ее не расплющило при встрече с Луканисом. Ей было плевать с высокой колокольни на него сейчас, но она хотела быть хорошей коллегой для детектива Галлус. Она разрывалась между тем, чтобы набрать Эммриха, и тем, чтобы прожить это самой. Он смог бы ее утешить, но использовать человека как жилетку для слез — низко и подло. Она смотрела в экран телефона с открытой короткой перепиской и долго взвешивала свое решение. Несколько раз она выключала экран и будто бы утверждалась в своей позиции. Что она просто переживет этот вечер сама. Но строго в момент стопроцентного уединения она почувствовала всю тяжесть одиночества и бессилия. Он говорил ей, что всегда будет готов оказать помощь, и Рук этот голос эхом стучал по вискам, резонируя с тоской. Она искала лучших поводов и причин. Эммрих не должен быть свидетелем происходящего. Как минимум потому, что они нравятся друг другу, а тут дело в бывшем и ее главной ошибке. Время почти приближалось к восьми, когда зазвонил телефон, вырывая Рук скроллинга ленты соцсети. Это был Эммрих, и она принимала решение даже слишком долго. Сбросить вызов было бы глупым поступком. — Эммрих, — поздоровалась она, стараясь скрыть печальное настроение в голосе. — Рук, рад тебя слышать, — поприветствовал ее оптимистичный бархатный голос, который даже на дистанции согрел ее, — с моей стороны некрасиво пропасть со связи, однако я уезжал. Рук вздохнула в трубку: “Ничего страшного”. Она почувствовала облегчение, и тоска потихоньку отступала хотя бы на время. — Я был вынужден покинуть город на пару дней и… — он замялся. — Теперь хочу пригласить тебя на ужин. — Но я же не хожу на свидания, — скромная улыбка сама появилась на лице. Эммрих звонко рассмеялся. — Может быть, в виде счастливого исключения? Она задумалась. Это звучало очень заманчиво, но тоска так и не отцепилась от нее, сидя на краешке сознания, ожидая, когда сможет снова напасть. Рук не была уверена, что сможет быть в хорошем состоянии еще пару дней — ей нужно время после потрясений для восстановления. — Рук? — с легким волнением позвал ее голос. — Ничего не случилось? “Вообще-то…” — мысленно ответила она, но вслух произнесла: — Ничего криминального, ну, то есть ничего критического. Видимо, Эммрих почувствовал неладное, потому что иначе следующее предложение девушка не может объяснить: — Может быть, я должен приехать? Сейчас, — это было сказано так мягко, будто касание шелка. Эммрих снова понял что-то, чего она не хотела ему показывать. По этой причине ощущалась его непреклонность. Рук начала ковырять большим пальцем указательный, там, где была небольшая заживающая царапинка. Не стоило приглашать мужчину, когда тебе плохо, даже если это может тебе помочь. — Я не в самом лучшем настроении, — прикрыв глаза, разъяснила Рук, — не думаю, что сейчас лучшее время для свиданий. — Я готов быть рядом, — ответил с расстановкой он так, словно пытался приручить дикого зверя или успокоить его, — поэтому, если ты хочешь моего присутствия, буду через час. “Я готов быть рядом”, — повторила его голосом мысль. Рук снова почувствовала себя обнаженной, хотя на ней было по крайней мере два слоя одежды. Дать согласие — слишком большой соблазн. Эммрих ожидал ответа, и надо было его дать в итоге. — Приезжай, — решилась она, — я вышлю адрес. — Отлично! — с нескрываемой радостью ответил он. — Тогда собираюсь. — Эммрих, — предупредила она перед тем, как закончить короткий разговор, — у меня есть только помидоры и огурцы. И сельдерей. Он точно улыбался — она готова была поклясться. — Я учту. До встречи, дорогая. Телефон был брошен в сторону на стол. Рук стоило хотя бы малую уборку сделать: убрать бумажки, подмести пол, помыть посуду. Эммрих одним легким жестом вытянул ее из омута и вынудил начать движение. Она не то чтобы предвкушала встречу и не старалась произвести лучшее впечатление, в большей степени было вежливо сделать так, чтобы стороннему человеку было комфортно находиться в ее квартире. Заодно это действие облегчит уборку к прибытию Беллары, которое ожидалось ближе к выходным. А еще Рук успела прибраться в ванной, а это тоже немаловажно с точки зрения гигиены. Звонок в дверь ее застал ровно в момент, когда она открыла окно на проветривание после непродолжительной уборки. Рук выглядела растрепанной и раскрасневшейся, когда открыла дверь и оперлась о дверной косяк. — Это было быстрее часа, — ответила она растерянно. Она не успела вынести три пакета мусора. Они стояли прямо в прихожей. — Я очень торопился, и судьба была ко мне благосклонна, — загадочно ответил Эммрих, стоя перед ней и ожидая приглашения войти. Рук отошла в коридор, сделав пару шагов назад. Он выглядел элегантнее обычного: темно-фиолетовая бабочка на шее, очередной костюм, на этот раз твидовый. Очень благородного зеленого оттенка, глубже, чем изумруд. Эммрих всегда выглядел чрезвычайно дорого, но здесь превзошел себя. В остальном ничего не изменилось. Все тот же недосягаемый идеал. Очень забавно в таких руках выглядел обычный крафтовый пакет с продуктами. Он положил его на плитку, снял верхнюю одежду и ослепительно улыбнулся Рук. Она думала, что ослепнет от такой красоты. Она-то на его фоне выглядит совсем бестолково: старая растянутая серая футболка, штаны в клетку до пола, распущенные волосы и частично растекшийся макияж. В таком виде не встречают самых желанных людей. — Ты выглядишь потрясающе, — комплимент дался ей даже слишком просто, восхищение скрывать даже не пыталась. — Извини за беспорядок, я… — Не стоит, — отмахнулся Эммрих, поднимая снова пакет. Он даже слишком просто воспринял идею ходить в ее доме босиком. — Ты прекрасна, моя дорогая. Было трудно поверить в это, но голос Эммриха был полон обожания и заботы. Рук так и не поняла: он специально играет интонациями или это получается само собой? Она проводила их на кухню. Оказалось, Эммрих хотел заказать еды, но решил приготовить одно из тех блюд, которые предпочитал сам. Рук стало окончательно неудобно, когда он вновь занял место на кухне, убеждая ее, что его главная задача — облегчить ее состояние, он деликатно попросил ее успокоиться. Она едва не сказала, что ей уже значительно лучше. Эммрих готовил салат с печеными баклажанами и растительным сыром. Пока он суетился у плиты, рассказывал об экспедиции, куда его командировали без особого согласия. Он дважды просил прощения, что не предупредил, потому что сначала не ожидал, что это затянется, а потом понял, что ему даже не дозвониться. “И вот я приехал из области утром”, — подытожил профессор, доставая из крафтового пакета последнее, что там находилось. — Теперь твоя очередь рассказать, — улыбнулся он украдкой и поставил перед Рук бутылку вина. — Я посчитал, что это может помочь расслабиться. Сложный день, верно? Девушка угукнула, взяв вино в руки. Она изучала этикетку. Тревизо, трехлетнее вино. “Прямо с родины этого засранца, небось его семьи и бизнес”, — угрюмо рассудила Рук, но ничего не сказала. — Я подумал, что легкая горечь будет уместной… — Из Тревизо человек, который меня расстроил. Из-за него день стал слишком тяжелым. Лицо Эммриха стало удивленным и разочарованным. Жевательные мышцы под его точеными скулами заходили в напряжении. Они сохраняли тишину какое-то время, и Рук смотрела на свои пальцы, думая, что она хочет рассказать профессору. Ком снова подступил к горлу: а ведь они с Луканисом были в Тревизо один раз. Хороший, красивый и солнечный город, в котором отдыхать одно удовольствие. Рук взяла тогда отпуск за свой счет и поехала с тем, кого считала другом. Там они впервые поцеловались на мосту. — Если бы я знал, — с напряженной хрипотцой сказал Эммрих, — я взял бы что-то другое. — Там же лучшие вина, — натянуто улыбнулась в ответ Рук, но ей не поверили, — это мои проблемы. Ничего. Ужин прошел в тишине, но девушке понравился салат, и она не стеснялась благодарить за заботу. Признаться, она хотела есть, но не понимала насколько. Она хотела попробовать и вино, но сомневалась, пока Эммрих первый не спросил, где у нее припрятаны бокалы. Их как раз было всего два. И оно в самом деле было достаточно горьким, но вкус не вызывал неприязни. Он вполне соответствовал блюду и хорошо подходил настроению вечера. — Я понимаю, — Эммрих оперся подбородком на тыльную сторону ладони и не моргая смотрел на нее, — что это может быть трудно говорить. Но все-таки хочу узнать, что сегодня случилось. Уверен, отведя душу, ты обретешь большее умиротворение. Еще заранее продумав, что она скажет, если Эммрих спросит, Рук опустила взгляд на почти пустую тарелку. Она сделала глоток вина, будто он способен ей помочь с подбором слов. — Даже не знаю, с чего начать, — признала Рук, — эта история такая долгая и при этом дурацкая… Если кратко, после вызова под конец работы я встретила бывшего, который ждал окончания дел моей коллеги. С которой я в неплохих отношениях, и, конечно, мы работаем вместе. Настоящий джентльмен. Он так крепко держал нейтральное выражение лица, хотя его морщинка между бровями стала глубже, а взгляд превратился в острые кинжалы. Рук совсем растерялась: что, если он подумает, что она все еще влюблена в Луканиса? Или начнет страшно ревновать? — Он работает в морге одной из больниц Неварры, обычный патологоанатом, родом из Тревизо, — продолжила Рук, несмотря на перемену в настроении. — Я не скучаю по нему, даже обычно не особо вспоминаю, но меня почему-то не отпускает случай, при котором мы расстались. — Он тебе изменил? — даже слишком тихо спросил Эммрих таким тоном, что у нее прошли тревожные мурашки по спине. — Нет, нет, — Рук закачала головой, — он просто исчез. Будто его никогда не было. Эммрих ждал ее дальнейших слов. Он не двигался, медленно моргал и ждал. Рук пыталась вычислить, что он думает на этот счет, какие мысли у него в голове. Она чувствовала внутреннее напряжение. — Ты можешь представить себе эту ситуацию, — проговорила она возмущенно и быстро, — мы проводим первую ночь, занимаемся сексом, я думаю, какой завтрак ему приготовить перед работой. Просыпаюсь — а никого нет. Ни записки, ни сообщения. Как будто ничего не было. Он спустя лишь неделю написал, что мы не можем быть вместе. И все. Я его не вижу почти год, а потом он объявляется. — И ты чувствуешь себя брошенной и оскорбленной, — сделал вывод Эммрих, сохраняя напряжение, в котором он пребывал. — Могу понять твои чувства, Рук. Он поступил очень нехорошо. Отчего в его голосе нет эмоций? Неужели он принял это на свой счет? Или разочаровался в ней, считая ее влюбленной в бывшего. Или теперь полагает, что она хочет за его счет отмыться от поганых ощущений, которые оставила та история? Но ведь все это было неправдой. — Я не люблю его, не скучаю, но это было так подло и так ударило по мне в моменте, что даже спустя столько времени я не могу воспринимать его спокойно, — она предприняла жалкую попытку успокоить мужчину и убедить в своей правде. Глаза Эммриха странно блеснули при слабом свете лампы накаливания. — Мне стало многое понятно, дорогая. Это так ложится на твои страхи, и мне жаль, что не могу облегчить это состояние, — он вздохнул и чуть-чуть расслабился. — Я не могу скрыть, что близко к сердцу воспринял твой рассказ. Я бы больше злился, если бы ты его в самом деле любила. Он не достоин и твоего взгляда. Он протянул к Рук раскрытые ладони через стол, и она ему ответила. Этот жест был полон поддержки, верный и простой сигнал “я с тобой”. И Рук почувствовала, как к глазам подступают слезы — впервые за долгое время. Будто этот ком в горле вот-вот выпрыгнет наружу, она переживет это, а потом станет так легко и хорошо... Эммрих так хотел, чтобы она ценила себя. И он так старался — она поняла теперь, почему его поведение столь осторожное. Для него она выглядела оголенным проводом, неосторожное касание к которому могло убить. — Извини, — сказала она сдавленно, хлюпнув носом и свободной рукой утирая слезы по краям глаз, — это не то, что ты ожидал или когда-либо хотел услышать. Эммрих бережно погладил тыльную сторону ее ладони большим пальцем. Этот жест сумел успокоить, как и тогда, в гостинице, когда она злилась. — Милая Рук, — сказал он убаюкивающе, — ты неповторимая и невероятная женщина, заслуживающая самого лучшего. Не стоит заискивать перед кем-то, даже если тебе кажется, что ты могла рассказать что-то неприятное. Я здесь потому, что ценю тебя любой. И твои проблемы, твою историю — больше всего желаю сегодня снять эту ношу с твоих хрупких плеч. Она слышала, как что-то внутри надломилось. Еще пару секунд и… О нет, она содрогалась в рыданиях. Ее диафрагма сжималась в неконтролируемых спазмах, пока она плакала, выпуская из себя всю боль и ту тяжесть, которые ей мешали последний месяц. Рук не всхлипывала, она умела плакать абсолютно беззвучно, но когда Эммрих присел рядом с ней и обнял, прижав к груди, она начала тихонько выть. Он не должен был этого видеть, но она ему позволяла. Она не могла держать больше себя в руках, разрешая слезам литься, а носу хлюпать при попытке вдохнуть воздуха. Рук чувствовала мягкие поглаживания по спине, как Эммрих напевает ей что-то еле слышно, как укачивает, словно ребенка. Она плакала до тех пор, пока не почувствовала, как горло отпустило. Ей все еще было тяжело, но не так, как когда она рассказала о себе. Мужчина поддерживал и успокаивал ее даже после того, как она успокоилась. Даже тогда, когда Рук просто не хотела его отпускать, вдыхая успокаивающий запах одеколона. — Этот день — полное дерьмо, — призналась девушка, не прекращая лежать головой на его груди. — Но если бы ты не был здесь, я бы точно чувствовала себя хуже. Он хмыкнул. Рук хотела закурить. Но посидеть так еще чуть-чуть ей хотелось больше. Она слышала под рубашкой его сердце, ровное и мирное. — Рук, ты сокровище, — почти на ушко шепнул Эммрих, — ты так прекрасна… всегда. Я счастлив быть с тобой. — Хотелось бы думать, что ты не лукавишь, — выдохнула она. — Я не смог бы соврать тебе. Рук оторвалась от его груди и посмотрела в лицо. Он был безмятежен, терпелив, эмпатичен. Он ей сопереживал и нежно поддерживал. Девушка почувствовала, что сейчас растает, как в прошлые разы. Эммрих смотрел на нее так, словно она в самом деле для него центр вселенной. Она подняла руки, чтобы обнять его, но вместо этого обхватила лицо руками. Что-то в его взгляде изменилось. А затем Рук прижалась в отчаянии к его губам. Смело и дерзко. Сначала Эммрих не отвечал. И она уже хотела прекратить, считая себя полной дурой, но губы начали повторять ее причудливое признание. Он не прекращал обнимать ее, а теперь прижал к себе теснее, но так, что это было абсолютно естественно. Рук, не разъединяя их, села ровнее. Она переместила ладонь на затылок мужчины и начала массировать кожу головы, внося хаос в идеальную укладку волос. Это было нежно, но с усилием; возбуждающе, но не пошло. Эммрих все никак не брал инициативу в свои руки: он позволил ей решать, чего она хочет. И она в самом деле знала. — Эммрих, — Рук прекратила так же резко, как начала его целовать. Между ними было минимальное расстояние, и она сказала эти слова так просто, будто это не признание слабости перед ним: — Знаешь, мне кажется, я влюбляюсь в тебя. Она не успела осознать силу своих слов, настолько искренне и честно она хотела это сказать. Ее глаза сияли после слез, а щеки порозовели. Да, это было эмоциональное признание, но ведь это правда. Это стоило признать. Ровно с того дня, когда они познакомились, она с каждым днем все глубже и дальше погружалась в кроличью нору. Пока она его целовала, пришло самое главное осознание: спешит она или нет, она все равно уже здесь. Ей никуда не деться. Иначе бы она не согласилась сейчас быть с ним. Эммрих выглядел так, словно ему сказали нечто столь изумительное, что может заставить человека оторопеть. Он смотрел в ее глаза и искал хоть намек на сомнение. Но она была чиста и прозрачна в своих эмоциях. — И тебя не пугает разница в возрасте? — совсем тихонько спросил он, боясь услышать ее ответ. Словно он и не хотел спрашивать. Словно ответ может его разрушить. — Нет, — слегка покачала головой Рук. — Ты очень красив. И ты такой… я таких никогда не встречала. Эммрих опустил плечи и выглядел побежденным. Но в то же время в нем не было самом сомнений. Наверное, для него чувства были предопределены — и он с готовностью их принял в себе. — Ты же знаешь, правда? — риторически спросил он, поднося к ее подбородку ладонь, чтобы провести пальцем. Он смотрел туда, где оставлял невидимую линию, но не в глаза. Рук казалось, что эти слова ему даются тяжело. — Ты покорила меня. И я не могу назвать это “влюбленностью” — это слишком пустое слово для того, что я чувствую по отношению к тебе. Я у твоих ног. Он признался ей в чем-то большем, чем она могла представить. Она готова была снова всплакнуть — реагировать ярко уже положительно. Эммрих был даже слишком нежен с ней. После обмена признаниями они так и смотрели друг на друга, пока он гладил ее подбородок, скулы, шею… Его шершавые кисти оставляли приятное послевкусие от касаний. Рук так боялась спугнуть момент, будто возможно забрать только что сказанные признания обратно. Она в самом деле так беспокоилась и раньше по другим поводам, но не теперь, когда они раскрыли главный секрет друг друга. Она снова приблизилась к лицу Эммриха и поцеловала его. На этот раз он был готов и действовал смелее. Его губы вытворяли с ней что-то невероятное, даря ощущение покоя и безопасности. Его руки крепко держали ее на спине, а она свои свесила с его плеч, практически садясь на колени. Глубоко зарождающееся чувство привязанности убеждало ее, что она все делала верно, признаваясь в том, что становилось сложно отрицать. Эммрих улыбался ей, когда она переводила дух, смотрел так, будто Рук снизошла с неба. Наэлектризованный воздух будто разрядился, и ей стоило больших усилий оторваться от губ. Она облизнулась, замечая, насколько идеально неидеальным стал ее партнер: он так же, как и она, тяжело дышал, растрепанные ее усилиями волосы забавно топорщились в разные стороны. Губы Эммриха порозовели, а ее — горели от соприкосновений с жесткой щетиной. Хотелось продолжать. О как хотелось. Расстегнуть рубашку, залезть под нее руками, обнять крепко-крепко и не отпускать. Но Рук боялась слишком поторопиться. Она боялась нарушить магию момента. Увеличивая расстояние между ними, она хранила то безмятежное спокойствие, которое мужчина в ней заложил. Он неоднозначно поправил брюки, и Рук почувствовала, как теплая волна прошлась от живота до самой головы. Это был тот жест, который не может вызвать что-то иное, кроме пикантной остроты на кончике губ. — Может быть, ты хочешь остаться на ночь? — с надеждой спросила девушка уже спустя некоторое время. Она была растрепана, пожалуй, не меньше Эммриха Волькарина. — Если тебе будет комфортно, — с сексуальной хрипотцой ответил он. Да, если она еще раз за вечер такую услышит, она может и не удержаться. — На этот раз мы будем спать вместе, — она угрожающе приподняла брови, не показывая реакции на его тон, и говорила абсолютно шутливо. У нее был комплект белья для раскладывающегося дивана. Если уж Эммрих не откажется быть джентльменом. Эммрих просиял, и этот блеск его счастливых глаз надолго ей запомнился. — Как скажет лучшая женщина в моей жизни. Ох, до чего же он конченый романтик.