Похоронные традиции

Между ними ничего не произошло, кроме признания собственной слабости по отношению друг к другу. В этом было самое большое волшебство вечера. В тот самый момент, когда Рук показывала Эммриху ванну, когда дала ему полотенце; когда она спросила, каким все-таки гелем он укладывает волосы, и он смутился; когда она видела его после душа, распаренного и вкусно пахнущего ее гелем. Домашний, самый безопасный человек на земле. Как он неловко забрался к ней под одеяло, в ее огромной футболке, которая идеально сидела ему по размеру. Растрепанные влажные волосы, усы без укладки, которые так и норовили смотреть не в ту сторону, куда укладывал их Эммрих. Сонный, но тянущийся одарить ее лаской перед сном, крепко обняв и чмокнув в щеку. Желающий спокойной ночи и обещавший хороших снов. Засыпающий на спине с руками на животе в замке — точно мертвец в саркофаге. Она наслаждалась каждой минутой их единения. Она бы никому не рассказала, как Эммрих улыбается ей перед сном, как гладит волосы, когда она рассказывает о работе. Она берегла в себе и воспоминание каждого поцелуя. После признания стало проще проявлять внимание, и прокручивая раз за разом этот вечер, Рук заснула, предвкушая утро и боясь его по старой привычке. Будильник прозвонил. Нехотя заставляя себя продрать глаза, она взглянула первым делом на другую сторону кровати. Эммрих тихо спал. Он выглядел беспомощным и невинным. Черты его лица разгладились настолько, что он выглядел так же молодо, как на той фотографии с Манфредом у раскопок. Ей казалось, что он едва улыбается. Стараясь не тревожить его сон, она собрала вещи, которые собиралась надеть на работу, и вышла из комнаты, чтобы не возвращаться. В этот раз ей было уже не страшно. Эммрих не сбежал и не исчез. Он остался здесь, когда ей нужно было бежать на работу. Жаль лишь, что ей нельзя пропустить сегодняшнюю смену, да и вообще любую другую. Чтобы это не выглядело так, как Рук себе представила собственный уход, она оставила записку.

“Эммрих,

Я на работе до пяти. Ты можешь остаться или уйти. Можешь вернуться после дел.

Если что-то случится и я задержусь, а ты захочешь дождаться меня, я дам знать.

Напиши, если решишь уйти. Чувствуй себя как дома.

Твоя Рук”

Она перечитала записку. Слово “твоя” она дописала уже после основного текста. Это казалось ей правильным и уместным с учетом вечернего признания. Впервые за долгое время просыпаться рано утром было не ужасно, а пасмурная погода отчего-то казалась притягательной. Рук достала запасные ключи и положила рядом с запиской на кухонном столе — так, чтобы Эммрих точно их видел. На работе ее ждал вчерашний бедолага. Он выглядел при адекватном свете еще более несчастным и загадочным. Лаборанты вовсю рассматривали его одежду, описывали состояние тела, брали анализы и делали слепки зубов — все для того, чтобы выжать максимум информации. Рук потребовала еще взять отпечатки: мало ли, где он засветился в базах, и так они могли бы установить личность без лишних махинаций. — Вообще, — сказала Нэв, когда зашла обсудить ситуацию, — это похоже на показательное выступление. Только неясно — это для нас или кого-то еще? — Для всех, — пожала плечами Рук. — Но думаю, нас не ждет ничего хорошего на этот счет. Если, конечно, твои ребята не постараются. Они не говорили о Луканисе, и это было хорошо. Нэв пребывала в удивительно хорошем настроении. Рук, впрочем, тоже не ходила, а летала по кабинетам. На обеде Хардинг ничего не спросила, но по взгляду было понятно, что она что-то подозревает. Все как будто что-то заметили, но не сказали ни слова. За это она была им благодарна: ей не хватило бы сил, чтобы рассказать, пока сама до конца не примет происходящее. После обеда на почту пришло очень любопытное письмо. “Добрый день, Рук. Профессор Волькарин поделился вашим контактом и предложил написать. Я в тот вечер хотел сказать, что мне приятно познакомиться. Но вообще, я пишу еще и по его просьбе: профессор просил передать, что он уехал. Он сказал передать точно так. А еще сообщает, что его телефон сел. Вечером он выйдет на связь. Он передает привет и пожелания хорошего дня. С уважением, Манфред К.” Она отлично поняла содержание, но интересно, что думал сам Манфред, когда набирал этот текст. Думал он о личном своего профессора или о рабочем?.. Но само письмо в самом деле было слишком веселым и неожиданным. Неужели Эммрих попросил мальчика написать вместо него? И дома он не взял ее провод для телефона? Этот мужчина был на много лет старше нее, но порой вел себя точно подросток с СДВГ. Впрочем, не за это ли он ей нравится? Не оттого, что вносит ярких красок в ее угрюмую жизнь? До конца дня не сиделось спокойно на месте. Хотелось или вернуться к себе, или приехать к Эммриху, или погулять по городу с музыкой в наушниках. Конечно, все должно быть о любви. Ей будто снова пятнадцать. Рук хотела думать, что он испытывает к ней те же чувства. Она хотела считать себя особенной для такого человека, как профессор Волькарин. Ровно в пять Эммрих позвонил ей. — Дорогая, — сказал он ей, — я жду тебя на парковке. “Надеюсь, — добавил потом напоследок, — не огорчил своим вниманием”. Рук чувствовала себя ну точно влюбленная девочка. Однозначно. Она бежала по лестнице не замечая ничего — так спешила. Ей было плевать. Ей было невтерпеж увидеть его, его улыбку. Такого прекрасного мужчину, который, кажется, не собирался от нее бежать. Он стоял внизу с букетом цветов. Ох, что же подумают остальные, если увидят его здесь, но Рук об этом и не задумалась. Он ждал ее, оперевшись бедрами о капот черного авто, и держал букет светло-сиреневых ирисов, таких красивых, что Рук почти ахнула от изумления. Она ответила ему объятиями вместо приветствия, пораженная жестом или сразу двумя: и цветами, и тем, что он забирал ее с работы. Может быть, он был старомоден, но она, по всей видимости, это любила. И ей до безумия нравилось, как он держит ей дверцу автомобиля, пока она присаживается на пассажирское сидение. Это был невероятный вечер. Он говорил, что ждал встречи и что ему было приятно проснуться у нее в постели. Что он не мог работать, думая о ней. И что Манфред теперь тоже что-то заметил. Эммрих обмолвился, что под вдохновением ему пришла восхитительная идея исследования, связанная с похоронами влюбленных пар. — Это, конечно, наверно, очень романтично, — приподняв брови заметила ему на это Рук, — но давай только не проверять на практике твои предположения. Этот заливистый смех заставил и ее улыбнуться, прижимая букет к себе крепче. Рук невольно подумала, что одета неподходящим образом: ее обыкновенный, соответствующий дресс-коду, черный костюм не отвечал той атмосфере, которая ее окружала. — Знала бы — надела черное платье… — сказала она, зарываясь носом в цветы и пытаясь почувствовать их аромат. — Милая, — Эммрих сиял, когда смотрел на ее лицо, — строгость и сдержанность тебе к лицу. Она покраснела. Они тронулись. — Я долго думал, смогу ли тебя удивить идеей, но решил не пытаться, — он был очень внимателен за рулем, а выглядел даже слишком непривычно серьезным. Видят ли Эммриха так коллеги, когда общаются между собой? — Я приглашаю тебя на ужин к себе. Ты, я, опционально свечи, если тебе подобное по нраву. — Обычно такое обсуждают до того, как усаживают женщину в авто, — с наигранным недоверием уточнила Рук. — Если откажешься, то, конечно, я отвезу тебя домой. — Ага, а утром поеду крюками через общественный транспорт на работу, — саркастично усмехнулась она в ответ. Эммрих улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги и мягко выруливая на основную дорогу. — Я планировал утром побыть твоим личным шофером. Она бы всплеснула руками, да букет из рук выпускать не хотелось. Рук цокнула, мол, все продумал до мелочей. Но это было очень предусмотрительно с его стороны, если задуматься. Учитывая, что ее график требует начинать работу, когда солнце даже не пытается встать из-за горизонта. — Даже больше, — довольная улыбка все никак не сходила с его лица, — если ты согласишься на ужин, но не захочешь остаться, я отвезу тебя домой. — Как будто это не больше, чем согласиться отвезти меня утром на работу. Они проехали какое-то время в тишине после того, как Рук согласилась на ужин. Ей нравилось быть пассажиром по правую руку. Редкие капли падали на стекло, отражали свет огней, и это было тоже прекрасно. Весь день ее радовал, даже повышенная влажность. — Свечи, значит, — шутливо припомнила Рук. — Почему нет? — риторически спросил Эммрих. — В моей молодости… Он замолчал. Рук повернула голову в его сторону и заметила нерадостный отблеск в его серьезном взгляде. Такое бывает, когда поздно понимаешь, что именно собираешься сказать. — Свечи, — она хотела мягко исправить ситуацию, — вне времени романтичны. “Пожалуй, так”, — тихо согласился Эммрих скорее сам с собой, чем с ней. Ей стало кристально ясно, что его напрягает разница в возрасте между ними. Убеждать его в обратном сейчас у нее не было ни причин, ни настроения. Возможно, это просто отпечаток какого-то опыта — как было и у нее. А может, он просто загоняется по такой ерунде. В любом случае возраст был ему к лицу. Про таких мужчин и говорят, когда сравнивают с вином. — Ты так и не рассказал, откуда у тебя столько денег — я не помню, чтобы в моем университете были такие обеспеченные сотрудники. Эммрих усмехнулся: — Ищешь состав преступления? — Быть может, — она рассмеялась. — Нет, все более чем легально, — ответил Эммрих, — я работал по заказу правительства. В какой-то момент стало ясно, что исторические сведения по населению Неварры неверны, и я возглавил проект по устранению этого недоразумения. Заодно к нам присоединились эпидемиологи и историки — изучали по нашим данным заболевания и их влияние на состав горожан. — Звучит жутко интересно, — призналась Рук с энтузиазмом. — Лишь звучит, — заверил он ее, — на самом деле работа была утомительна. Рук не была фанаткой отвлекать водителей от их действий за рулем. Она и сама не любила говорить, когда вела автомобиль. Она просто наблюдала: как уверенно лежат руки на руле Эммриха, как блестят его многочисленные кольца, как звонко бренчат его браслеты друг о друга. Как он переключал передачи выверенным движением. Он выглядел горячо, словно пожар. Дом у Эммриха будто изменился, либо она стала внимательнее его рассматривать. Дождь не стал помехой — тут было тепло и светло. Внутри пахло теплом и чем-то едва сладким, но этот аромат был незнаком. Рук поставила букет в ближайшую вазу, будто она здесь хозяйка, но ей никто не возразил; и она села в гостиной на диван так, чтобы смотреть в сад. Солнце скрылось за горизонт и стремительно темнело. — Я заметил, что тебе нравится сад, — голос Эммриха позади звучал очень самодовольно. — Я потратил много времени, чтобы он начал выглядеть так, как его представлял. Рук обернулась и удивленно спросила: — Ты сам его создал?! Он пожал плечами: — Никто не сделал бы его лучше меня. Она была в восхищении от проделанной работы. И, если задуматься, тут прослеживался его почерк (как она думала): утонченный и многослойный. Каждый ярус растительности в саду дополнял друг друга, но не позволял смещать акценты. Летом, должно быть, там было прекрасно ставить столик и сидеть среди этой зелени. Или разложить шезлонг и смотреть в небо. — Откуда у тебя столько времени? — Рук почти удивилась вслух. — Признаться, мне понадобилось несколько лет, чтобы ты увидела сад таким. Он сказал это, будто подразумевал, что этот сад был создан специально для нее. Это, конечно, не могло быть правдой, но Рук все равно очень радостно улыбалась, рассматривая ели в сумраке; Эммрих вряд ли смог ее понять, но наконец перестал стоять и сел рядом на диван, будто хотел внимания. Он был умиротворен — они вдвоём разделяли это ощущение всепоглощающего блага вокруг. — Я так счастлив быть с тобой рядом, — признался он очень тихо, — может быть, я слишком навязчив… — Да нет, — перебила его Рук, — это очень быстро, но я не чувствую себя дискомфортно. Эммрих поднял брови: — Быстро?.. — конечно, он это тоже осознавал. — Пожалуй. Но дело даже не в этом. Она вопросительно посмотрела на него. — Думаю, я слишком переживаю, — он неловко улыбнулся уголками губ, но взгляд был достаточно задумчивый, — я сам от себя не ожидал, что могу так быстро испытать что-то столь прекрасное. Я слабо верю в родство душ, но с тобой… — Как на своем месте? — подсказала Рук. — Ты меня понимаешь? — Эммрих почувствовал надежду, и его взгляд незнакомо изменился. Она теперь тоже задумалась. И после короткой паузы ответила: — Да. Я обычно тяжело общаюсь с людьми. С тобой это даже слишком легко, — Рук пожала плечами. — После знакомства я чувствовала себя лучше, чем до. Хотя обычно новые контакты жутко выматывают. «Не то слово», — согласно кивнул ей Эммрих. Они почувствовали облегчение. Главным образом он, потому что его плечи опустились, а взгляд стал мягче обычного. Рук не переживала о том, как быстро они начали проводить время вместе; во-первых, ни поцелуй, ни их признания ни к чему не обязывали; во-вторых, она все еще свободная женщина. Даже если она будет оскорбленной, как бывало ранее, это не отменит ее великолепного факта независимости от обстоятельств. Ей было хорошо. Она знала, что это взаимно. Он знал, что он ей симпатичен. Нет ни страданий, ни сомнений. Почему она должна ограничить себя в том, чтобы получить удовольствие, пока дают? Правда, признала Рук внутренне, это напоминает предыдущие грабли. И, если ситуация повторится, это будет напоминать систему. Можно будет обсудить с психотерапевтом. — Ты же не собираешься от меня сбегать утром? — с наигранной серьезностью спросила Рук. Эммрих даже растерялся. Или оскорбился. Точно не хотел слышать именно такие слова от нее. — Не думай обо мне настолько плохо, пожалуйста, — убежденно попросил он, — это слишком низко для любого человека. Я за гласность. Кивок был ему ответом. Благодарным, полным признательности. Рук не хотела двигаться или начинать всерьез о чем-то думать. Но из прострации ее отвлек звонок Эммриха. Было, в общем-то, неудивительно, что должен случиться облом. Он ответил на вызов. О чем-то кратко переговорил с собеседником и пообещал дать ответ в течение пяти минут, потому что пока не уверен. Рук была очень заинтересована и напряжена. Неужели планы поменялись? Она села поудобнее и даже чуть склонилась в сторону Эммриха. Прекращение едва начавшегося вечера не входило в ее планы. Строго говоря, планов у нее вообще не было. — Ох, — сказал наконец профессор, глядя без особого смысла в телефон, — кажется, этот вечер может быть испорчен. Манфред позвонил. — Что он сообщил? — Рук начинала переживать, представляя самые разнообразные ужасы. — Хочет приехать, — Эммрих смотрел виновато в ее глаза, убирая телефон на стол, и она успокоилась, — это значит, что ему стало одиноко. Обычно я не отказываю, но придется. — Почему? — конечно, ответ известен был заранее. — Я уже пригласил тебя. Да, этого она и ждала. Но в то же время ей было близко и понятно состояние Манфреда. Она знала, что он чувствует и почему хочет общества. Ему нужно ощущение безопасности. И лишить его этого — быть предателем. Рук никогда не позволила бы себе лишить кого-то столь важного. — Я знаю, что это такое, потому что тоже была в детском доме, — призналась Рук со всей ответственностью, — и ты не можешь отказать ему. Скорее всего ты являешься для него семьей. Эммрих не ожидал от нее столь яркой тирады и выглядел очень недоумевающим. Рук смотрела на него пристально, ожидая, когда он возьмет в руки телефон снова и пригласит юношу на ночь. — И ты должен позволить ему остаться тут столько, сколько ему требуется, — заявила она с ощутимым нажимом. Он сдался. Его плечи расслабились, а лицо стало менее напряженным. — Спасибо, — Эммрих кивнул с легко проскальзывающей уверенностью , — ты развеяла мои сомнения на этот счет. — Стоит ли мне уехать? — спросила она спокойно и без эмоций, когда убедилась, что профессор написал и отправил ответ Манфреду. Она не хотела давать возможность задать вопрос о детстве к тому же. Эммрих и сам не был уверен в ответе, и Рук это приметила. Она не была бы сильно огорчена, а уж тем более не обиделась бы. Но решение оставалось за хозяином дома. Поэтому ждала вердикта без особого энтузиазма. — Я не из тех, кто что-то держит в тайне, — он в самом деле метался, — но и Манфред… Ему нужно внимание. В то же время ему нужны друзья или хотя бы те, кто мог бы поддержать его в трудную минуту, кроме меня. Рук медленно кивнула. Она отлично понимала ситуацию. Не надо было и уточнять, почему у Манфреда не было друзей. И еще более очевидна мотивация Эммриха. — Но мне перед тобой неловко. Я обещал себе, что посвящу вечер твоему обществу, — он проговорил тише: — Это неправильно. — Нет, — Рук махнула головой, — неправильно — это оказать в поддержке тому, кто на тебя надеется. Я была бы расстроена в случае, если бы отказал ему в угоду мне. — Эммрих слушал ее очень внимательно. — Не знаю, останусь ли на ночь, но мы его встретим, накормим ужином. Пообщаемся и поиграем с ним во что-нибудь. Или чем он обычно тут занимается. — Читает… — тихо проговорил Эммрих с неясным чувством. — Будет читать. Можем фильм посмотреть. Придумаем. Рук встала, намекая на окончание темы, и вышла из гостиной, чтобы зайти в туалет. Перед уходом она обернулась и увидела, как остолбенел Эммрих. Он не двигался и скорее всего размышлял на ее словами. Или реакцией. Она сопереживала мальчику, малознакомому парню, который улыбался ярко и знал много лет профессора; который почти не говорил, но не испугался ей написать письмо. Рук знала, что хочет стать ему соратником в борьбе против ужасов неожиданно пришедшей взрослой жизни, когда ты к ней не готов. Она знала, что это такое. — Манфред едет, — сказал Эммрих, когда Рук вышла в зал. Она кивнула. Это было меньшее, что она может сделать для одинокого мальчишки с тягой к знаниям. Они приготовили вместе ужин. Это было здорово и весело, потому что Эммриху не нравился беспорядок, который оставался после Рук, а она предпочитала убирать только после того, когда еда будет готова. Они не ругались по этому поводу. Она напевала под нос, а он пытался узнать по мотиву каждую песню и не мог. Манфред приехал точно, когда Рук вышла покурить на крыльцо дома. Он улыбнулся и кивнул ей, устремляясь в дом. Она зашла следом, потушив окурок о подошву и убирая его в пачку. И только сейчас заметила, что Эммрих и Манфред общаются на языке жестов, который она, разумеется, не знала. Точнее Манфред показывал жестами, а профессор отвечал устно. Это выглядело очень странно. Но если задуматься, как еще парень мог излагаться, если с трудом произносил даже одно слово? — И почему вы так не общались в тот раз? — Рук недоумевала. Эммрих пояснил, что они беспокоились, что она неправильно поймет. Это мало ее убедило, но что возьмешь с этих двоих? Они друг друга стоили: Манфред тоже не отставал в темпе создания неловких ситуаций в единицу времени. Даже за ужином он пытался быть крайне воспитанным, но получалось неестественно, и Рук собиралась поговорить с Эммрихом об этом наедине позже. Уж не многого ли он требует от пацана? Профессор и сам стал вести себя чуть более отстраненно, не позволяя излишней мягкости по отношению к ней. Это создавало легкий когнитивный диссонанс, но взгляд выдавал его с потрохами: то, как он смотрел на нее и как реагировал на любые ее слова, демонстрировало, насколько он внимателен и ориентирован в сторону Рук. Манфред это, должно быть, заметил, потому что следил за их взаимодействием. И под конец дня он стал более расслабленным. Манфред, конечно, поблагодарил за ужин. И поспешил уйти куда-то на второй этаж. Эммрих пояснил, что там его библиотека, в которой обычно и живет молодой человек. В переносном смысле, потому что в прямом смысле он занимает одну из двух гостевых спален. Рук подумала, что скорее всего пацан решил оставить наедине, хотя исключать, что ему нравится читать, тоже нельзя. Рук не решалась заговорить с Эммрихом. Она прятала глаза в смартфоне и пила вторую чашку черного чая, который любезно специально для нее заварил Манфред. А профессор смотрел на нее. Потом помыл посуду после еды, но так и не ушел с кухни. Тишина не была неприятной — даже наоборот. — Спасибо, что пригласил, — в итоге поблагодарила Рук почти шепотом, будто боялась, что Манфред со второго этажа услышит, — и за ужин тоже. Мужчина склонил голову вбок и чуть прищурился. Он хотел взять ее ладони в свои, но на полдвижении передумал. — Рук, я счастлив, что могу разделить с тобой время. И для меня невероятная радость видеть тебя без печали. Она не сдержала улыбки, и он улыбнулся ей в ответ. Рук подвинула стул поближе, стараясь не царапать паркет, и положила голову Эммриху на плечо. — Честно, я устала за два дня и хотела бы отдохнуть, — ее слова звучали очень жалобно. — Эти дни очень эмоционально и физически выматывают. Эммрих осторожно кивнул, понимая ее; он боялся потревожить ее покоящуюся на плече голову. Она прикрыла глаза и практически навалилась телом сверху. Сначала ничего в ответ она не ощущала, но через пару секунд почувствовала объятие со спины, позволяющее ей окончательно потеряться в утомлении. Эммрих, несмотря на внешнюю сухость и худобу, был удивительно мягким, когда его обнимаешь. — Дорогая, мне нужно знать, во сколько ты должна быть на работе, — прошептал он ей куда-то в макушку. Рук пробубнила, что к восьми. Эммрих лишь приобнял ее сильнее. Глаза были тяжелыми, но в сон не то чтобы невыносимо клонило — просто не было сил сопротивляться усталости. Лень было даже дышать. — Может быть, ты хочешь в спальню? — поинтересовался нежно Эммрих. — К тебе или отдельно? — девушка улыбнулась краешками губ. — Только если ты не испытываешь неловкости перед Манфредом. Она прыснула: — Он взрослый мальчик. Думаешь, он не знает, что может происходить между взрослыми дядями и тетями? — Дети быстро растут, — согласился профессор. Это не было отказом; Рук не была на втором этаже до этого и была даже разочарована увидеть банальный коридор с приглушенным светом, по которому шло несколько дверей: две напротив друг друга, затем еще две напротив друг друга и одна прямо у лестницы. Две маленькие спальни, та самая библиотека и личная спальня Эммриха, которая была побольше гостевых. Поскольку дом был достаточно старый, такая планировка не стала неожиданностью. И если туалет на первом этаже был скромным, то здесь — хоть раскладушку ставь и получай формат микроквартиры. Библиотека располагалась прямо напротив двери в спальню. И две гостевые были напротив друг друга. Эммрих даже здесь был перфекционистом. При открытой дверь в сравнительно просторной библиотеке под теплым светом торшера сидел Манфред, закутавшись в серый плед, и читал какой-то роман, качаясь в кресле-качалке. Он слышал шаги и, когда Эммрих заглянул внутрь, улыбнулся. Он что-то показал пальцами. — И тебе доброй ночи, — профессор вынырнул обратно в коридор и пояснил Рук в ответ на ее вопросительный взгляд: — Он пожелал нам с тобой этого. “Спокойный снов!” — в ответ прикрикнула она, чтобы Манфред точно слышал. Она заметила, как он помахал в ответ, уже не отвлекаясь от чтива. Спальня Эммриха выглядела как с обложки рекламного журнальчика магазина мебели. Элегантная кровать с узорчатым изголовьем, темно-бордовое покрывало, идеально взбитые подушки. Нет никаких вещей, кроме пижамы, которые были бы не в шкафу; плотные бордовые шторы были практически одного оттенка с покрывалом. И, безусловно, теплый ковер, на котором кровать и стояла. Здесь тоже не было светлой отделки, как и во всей квартире Эммриха, но из-за большого количества бра спальня выглядела даже загадочной. — Как же ты любишь темноту, — пробубнила Рук, осматриваясь. — Особенность дома, — пожал плечами хозяин, закрывая за ними дверь, — я не хотел менять характер этого места. Но, поверь мне, в солнечную погоду здесь очень светло. Не то чтобы она сомневалась, ведь большие окна были и в этой комнате. У Эммриха и здесь стояли книги. Было бы менее подозрительно, если бы то были порножурналы. Рук поняла, что он здесь проводит минимум времени. — Ты здесь только спишь? — решила убедиться она. Эммрих медленно кивнул. — Да, — сказал он, присев на кровать. — Разделяю места сна и бодрствования. Помогает поддерживать гигиену отдыха. — Тогда зачем ты меня привел сейчас? — спросила Рук и посмотрела на часы на левом запястье: вроде бы еще рано для сна. — Хотел показать. К тому же, ты выглядишь уставшей. — Ну не настолько… — Почему нет? — он нежно улыбнулся и позвал ее присесть. Только тогда девушка поняла, что все еще стоит в центре спальни. Она села рядом с Эммрихом, и он нежно коснулся ее предплечья. — Ты мало спала и много работала. Разве не будет приятно сейчас лечь? Рук посмотрела за собой: кровать выглядела очень привлекательно, чтобы в нее лечь. — Ты меня соблазняешь… Профессор Волькарин сделал вид, что этого не слышал. “Горделивая задница”, — несерьезно подумала она и упала спиной на кровать. Теперь усталость окончательно придавила. Рук распустила хвост и позволила волосам быть раскиданными по покрывалу, пока она расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Она не стеснялась своего тела, но решила остановиться, чтобы поддержать хотя бы подобие приличий. — Мне нужно в чем-то спать, — напомнила Рук, — иначе в твоей постели окажется храпящая голая женщина. Эммрих почему-то даже не улыбнулся. Либо ему это и правда показалось несмешным, либо он думал над ее запросом. В любом варианте это было как-то неинтересно. Интересно было другое: спит ли профессор в своем доме обнаженным или предпочитает пижаму? Как он вообще ведет быт в одиночестве, когда никто не пытается подселиться? Он встал, чтобы порыться в шкафу. Доставая вещь за вещью, он складывал их обратно в таком же идеальном состоянии. Его оценивающий взгляд остановился на белоснежной футболке, которая была Рук, наверно, по колено. Эммрих приподнял бровь и затем показал ее: — Что насчет такой? — Будет как платье, — медленно отреагировала девушка, подняв голову, чтобы взглянуть. — Кинь мне сюда. Вместо этого — положил слева от Рук. Ей пришлось сесть, в упор глядя на Эммриха, и он отвернулся спиной, как бы ненавязчиво двигаясь к двери. Девушка легко улыбнулась и шуточно поддела: — Испугался, значит, голой женщины. Его рука замерла на ручке двери, не решаясь открыть; он замер, все еще стоя спиной к Рук, и огонек азарта загорелся в ее груди. Ей хотелось слегка его подразнить, несмотря на внутреннюю сделку в виде соблюдения правил приличия. Пришлось отмахнуться от этого желания, как от назойливой мухи. — Я не боюсь женщин, — глухо отозвался Эммрих, будто сомневался в правомерности сказанного, — и нахожу их весьма привлекательными; не хочу смущать тебя. — Да какое там смущение, — Рук начала расстегивать рубашку, — однажды, когда я еще только начинала работать, на вызове сняла рубашку, потому что она вся была в чужой крови насквозь. Так и ехала в одном бюстгальтере. Этот вздох в ответ был тяжелым, и она гордилась, что вызвала такую реакцию. Рука, лежавшая на ручке двери, едва заметно дрогнула. Блуза была наполовину расстегнута, когда девушка остановилась и продолжила: — А в другой раз, уже на своей должности, я измазала штаны настолько, что сидела на заднем сидении в трусах, и я… — Остановись, — взмолился Эммрих, не давая ей закончить этот рассказ, — пожалуйста. Пришлось подчиниться. Однако глубокое удовлетворение от того, что она вызвала эту неловкость, никак не покидало ее. Можно было снять и оставшийся элемент верхней одежды, но Рук решила пока сдержаться. Она не испытывала стеснения в своем теле, считая его достаточно привлекательным, пусть и не удовлетворяющим принятые идеалы красоты: она не была тонкой-звонкой, ее плечи сохранили остаточный след физической, практически военной, подготовки к службе, а ноги тоже не отличались тонкостью. Прежде чем получить доступ к своей работе, Рук приличное время отдала на курс подготовки, поскольку принято считать, что даже криминалисты должны обладать навыками самообороны в достаточном количестве. Эти смыслы были написаны кровью, и не было оснований думать, что этим можно пренебречь. Поэтому время от времени девушка все равно ходила в зал. Без особого энтузиазма, но понимая, что однажды может наступить момент, когда именно это ее и спасет. Футболка действительно сидела на ней как платье. Она подала сигнал Эммриху, чтобы он наконец смог перестать демонстративно избегать взгляда на ее естество. Ее все еще забавляло, как он пытался найти подвох, глядя на мятую от ношения одежду, лежащую на кровати. — Как же все-таки сложно тебя соблазнить, — в шутку посетовала Рук, — несгибаемый. — Тебе так лишь кажется, — спокойно ответил Эммрих, забирая рубашку, чтобы повесить ее в шкафу, — очевидно, что стоит определенных усилий не поддаваться искушению, когда тебя провоцируют. — Тогда почему нет? Эммрих с подозрением посмотрел на нее, и от этого взгляда стало слегка не по себе. Рук пожалела, что вообще затеяла эту интригу. — Во-первых, мы не одни, — это было очень уклончиво, — во-вторых, ты была несерьезна. Это что-то изменило в сознании девушки, и понимание отразилось в ее глазах; Эммрих был, пожалуй, даже слишком не такой, какими она видела мужчин. Ее опыт, нельзя было это отрицать, искажен как в личном плане, так и по наблюдениям. Думая, что достаточно выросла для прочтения мужчин как открытых книг, она упустила очень важный момент: профессор Волькарин был из другого теста, а с такими она не встречалась очень давно. Адреналиновые наркоманы, которые окружали ее повсеместно, и люди с девиациями, с которыми иногда приходилось работать, были гораздо стремительнее и не обременяли себя социальным одобрением. Рук не совсем была уверена, так ли ей нужны острые впечатления, но осознание, что Эммрих не будет считать это самоцелью, остудило ее азарт до нуля. Она вспомнила предыдущий вечер и разгоняющийся до возбуждения поцелуй, но параллельно с этим и напомнила, что они остановились как раз на том месте, где заканчивается ответственность и начинаются более благородные желания. — Извини, — с глубоким чувством понимания признала Рук, — это было не очень красиво. — Нет, — неожиданно отклонил Эммрих, — это было красиво. Просто не сейчас. Стратегия поведения становилась все менее очевидной. Волькарин, с одной стороны, не пресекал никакие из ее проявлений поведения, может, некоторые даже поддерживал; с другой стороны, он словно выставил внутри себя определенные неозвученные правила, что-то вроде сделки с самим собой. Рук это понимала. Но чего она никак не могла принять, так это неоднозначности. Если есть что-то, что для Эммриха важно, почему он не обсуждал это? А еще, если задуматься, где проходит грань между ни к чему не обязывающим флиртом и реальным построением отношений? Где они в этой системе координат? — Кажется, тебе стоит отдохнуть и перестать думать, — с милейшей улыбкой посоветовал Эммрих. О, и с этим она была однозначно согласна.