Похоронные традиции

Мудрецы говорили, что от выбора работы зависит личное благополучие. Эммрих и сам в юности понял: нельзя тратить короткую жизнь, которая может прерваться в любой момент, на то, что тебе не приносит удовлетворения даже при условии затруднений. Профессию он так и выбирал: не поступив на медицинский факультет, пошел в биологию и выбрал одно из самых непопулярных направлений. Антропология увлекла его со старшей школы, когда при изучении истории Неварры он начал ходить на выставки и в музей. Он много времени проводил, посвящая себя чтению литературы: сначала художественной, а потом, осмелев, научной. Гладкое продвижение по профессиональной лестнице дало ему понимание, что он не ошибся ни в выборе, ни в идеалах. Но любовные дела, в отличие от карьерных, в жизни Эммриха Волькарина были слабым и болезненным местом. Разумеется, он любил и был любим; испытывал страсть и необъяснимое притяжение к отдельным женщинам; про совсем юность и вспоминать страшно. Он был женат, но дело быстро пришло к разводу; а более он и не пытался строить нечто большее. В какой-то момент наступило смирение: нельзя во всем быть идеальным. Безусловно, он испытывал желание, плохо переносил долгое одиночество, засматривался на некоторых дам. Но это никогда не было так, как происходило сейчас. Рук была яростной, саркастичной, прямолинейной. Казалось бы, она должна оттолкнуть его еще издалека. Но чем больше он ее узнавал, тем больше раскрывал отдельные детали ее личности, которые собирались в невероятную привлекательность. Она притягивала его каждой частью себя: тем, как смотрела на него, когда он звал ее во время работы за ноутбуком, тем, как она смущалась, когда он приносил кофе в постель, и, конечно же, тем, как она к нему тянулась. Его будоражила ее злость — сродни наблюдению за молниями и раскатами грома. Его грела ее улыбка — точно солнце ранней весной. Она была яркой в каждой эмоции, в каждом чувстве. Эммрих отвлекался от работы, представляя, как она его целует. Когда оставался наедине с собой, он думал и о большем. Эти фантазии были робкими и несмелыми, но жгучими и почти осязаемыми. После каждой такой он, успокаиваясь, чувствовал пустоту — что в груди, что в постели. Иногда Рук оставалась на ночь, но никогда они не заходили дальше мягких почти невинных ласк. Отгоняя рассуждения, почему он боится зайти дальше, Эммрих убеждал себя в том сладком ощущении недосказанности между ними. И в таких чувствах Рук была страшнее огня и привлекательнее самых редких бриллиантов. То, как у нее краснели щеки, как движения обретали уверенность и напор, как она касалась прохладными ладонями теплой шеи… Эммрих тяжело вздохнул, отодвигая колье эпохи Средних веков, и потер переносицу указательным и средним пальцами, приподняв очки над носом. Каждый раз, пытаясь работать долго и не отвлекаясь, его мысли уходили далеко-далеко за пределы лаборатории. Манфред, который работал рядом, этого не мог не замечать; иногда профессору Волькарину казалось, что подопечный знает больше, чем он — иначе объяснить хитрый с легким прищуром взгляд он не мог. Прошел месяц с того вечера, как Рук призналась ему в появляющейся влюбленности. И нет сомнений, что ее чувства обретали осознанность. Эммрих рассуждал о ней и этом времени в мыслях, отдыхая от разглядывания сокровища на рабочем столе, до тех пор, пока в помещение не зашла коллега. Ее приход разрушил хрупкую умиротворяющую тишину рабочего процесса. — Мирна, — обратился к ней Эммрих, обернувшись; он был немного удивлен ее обществу в рабочее время, — выглядите встревоженной. Когда-то она была аспиранткой; ныне эта прекрасная и утонченная особа трудилась на кафедре и занимала не последнюю должность в администрации университета Неварры. Она была достаточно сдержанной, но в то же время не скрывала уважения к Эммриху. И признавала неформальную дружбу между ними. В одно время он помог ей подготовить исследование, а в другое — она поддерживала его, когда сомневался в правильности развода. Их общение не было постоянным, но всегда было приятно обоим искренностью и серьезностью отношения друг к другу. — Весьма, — сказала она, закрывая плотно дверь за собой, — я в замешательстве. Подняв бровь, Эммрих жестом предложил ей сесть на ближайший к нему стул. Манфред тоже отвлекся от заполнения журнала, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов к посетительнице. Мирна выглядела даже слишком собранно для взволнованного настроения: ее волосы были идеально убраны сзади, черный костюм подчеркивал статус, а на пальцах надеты идеально отполированные золотые кольца. Видеть ее растерянной было воистину непривычно. — Чая здесь нет, может… — К черту чай, Эммрих! — возбужденно отмахнулась Мирна, не принимая приглашение сесть. Она ходила туда-сюда по кабинету, от стены и обратно к двери наружу. Ее каблуки при этом громко цокали по кафелю. Он напрягся и собрался. Мирна выглядела все более встревоженной. Будто ей не по себе, каждую секунду, которую она размышляет над проблемой. Эммрих даже не пытался гадать, что могло случиться: обычно это было что-то из ряда вон выходящее. И чаще всего даже в самых неприятных ситуациях на работе она не теряла личной отстраненности. — Что случилось? — спокойно спросил профессор, чуть склоняясь вперед в сторону Мирны. — Я не понимаю, — сказала она, останавливаясь и разводя руками в сторону Волькарина. — Со мной флиртует студент. Манфред звонко выдохнул, а Эммрих изумленно приподнял брови: нет, вовсе не потому, что кто-то заинтересовался коллегой, а тому, что она так этим удивлена. Такое происходит сплошь и рядом, иногда даже по университету начинают расползаться слухи о подобных романах. Некоторые люди даже женятся, единично — и вовсе успешно. — Студенты имеют такое свойство, — пояснил профессор со стороны своего опыта, — они молоды, импульсивны и мало реагируют на понятие “субординация”. — Дело не в том. Она села все-таки на стул и сложила руки в замок перед собой. Мирна долго собиралась с мыслями, пока коллеги терпеливо ждали. — И в этом тоже, — признала она в конце концов. — Мне уже не двадцать пять, я не аспирантка, чтобы это было уместным. Я значительно старше. Я уже не говорю о том, что это неприемлемо. Эти слова больно ударили по Эммриху, но он не подал виду. Манфред напрягся, но никто этого не заметил. Он тихой тенью сидел рядом, но взгляд был обращен исключительно на наставника. И было в этих глазах что-то демонстрирующее, что он отлично прочел мысли профессора. — Да… — сохраняя твердость в голосе, ответил Эммрих. — Это неприемлемо. Но молодежь и к более старшим людям, чем ты, может пытаться подойти ближе дозволенного. — Как ты деликатно обходишь слово “подкатить”! — усмехнулась Мирна в ответ. Манфреду не нравился этот разговор, но это было не его делом, а уйти он не мог себе позволить. В конце концов и Эммрих, и Манфред знали, какую аналогию тут можно провести. И какие выводы можно сделать из этого. — Мне нужна помощь. У тебя больше опыта в таких делах. Как можно его грамотно отшить, чтобы это не было ни оскорбительно, ни неформально? Эммрих поймал взгляд Манфреда на себе. Молодой человек не умел держать лицо: оно ясно отражало сомнение, которое было у него в голове. Долго собираясь с мыслями и с горечью формулируя ответ, профессор прикрыл глаза. Мирна ждала готового решения. А он знал, как это работает в университете: скажешь не то слово — и станешь предметом обсуждения как учащихся, так и профессионального состава. Любое общение со студентами должно быть четко выверено, если не хочешь репутационных рисков. — Скажи, что ты не рассматриваешь никаких взаимодействий вне рамок дисциплины и образовательного процесса, — озвучил Эммрих, — своди контакт на минимум. Подчеркивай социальную дистанцию и статус. Студент не успокоится сразу, но поймет бессмысленность попыток взаимодействовать. Не реагируй — иначе это не сработает. Мирна оценивающе взглянула на Эммриха и затем медленно кивнула, переваривая сказанное. Манфред же, начиная слабо тревожиться, взял в руки карандаш со стола и начал его крутить между пальцами. Может быть, преподавательница не видела, но Эммрих воспринял это на свой счет. А Манфред вовсе не был слепым и знал, что Рук, которая ему нравилась тоже, для наставника больше, чем просто подруга. Ученые еще пообщались о делах, о жизни, но опасения были верны: профессор Волькарин очень глубоко ушел в себя. Мирна заметила это, но интерпретировала неправильно, после чего ушла читать социальную антропологию на кафедру. Последнее занятие перед обедом. Большим преимуществом Манфреда в некоторых ситуациях была непроизвольная молчаливость. Он мог сливаться со стеной, что позволяло делать и видеть чуть больше. Пялиться на человека — не проблема; не удостаивать неприятных людей ответом — тоже неплохо. Но чаще это становилось препятствием, как, например, сейчас, когда очень хотелось высказаться. Они сидели вдвоем в тишине. Эммрих пытался продолжить рассматривать бесценное украшение со вставленными сапфирами, а Манфред за ним следил. Видя, что это не столько работа, сколько создание вида занятости, он написал записку кинул ее на стол профессору. — Манфред, что за детский… — он медленно развернул бумажку и пробежался по вопросу глазами. Его брови приподнялись, и стало ясно, что он не ожидал этого. Манфред хмыкнул: он не мог заставить себя говорить, но он отлично видел. Эммрих сжал губы так, что они стали еще бледнее, чем обычно. Он был напряжен, а аура вокруг давала понять: парень ходит по очень тонкому льду. Скандала не будет, но профессор может просто избежать темы. Этого не хотелось — не после того, как Манфред увидел, что такое счастье в чужих глазах. И особенно не после того, как Эммрих начал думать о чем-то еще, кроме работы. — Так вот, что ты думаешь, — сказал Эммрих тихо и весьма прохладно. — И ты считаешь, молодой человек, что я буду с тобой это обсуждать? “Это не относится к тебе”. Язык жестов заменял ему слова. Да, он был более скудный, не учитывал всякие нюансы коммуникации, но зато это быстро. — Я благодарен, что ты беспокоишься обо мне, но личная жизнь тебя не касается, — это была очень хорошо завуалированная злость. И Манфред знал: он злится не на него. Это даже хуже. “Я никогда не видел тебя с кем-то”. А еще профессор частенько делился мыслями и спрашивал совета, что может понравиться человеку, далекому от его научных изысканий. Мозаика складывалась идеально в композицию чего-то похожего на счастливые отношения. — Мирна права, — Эммрих был непреклонен. — И мы оба знаем это. Манфред не мог ничего на это ответить. Он был ошеломлен таким выводом. Рук не была студенткой! А он не читал ей лекции! То, что для него было ясно как день, профессор превращал в театральную сцену. Неужели ему придется написать Рук? Пояснить ситуацию и хотя бы с ней разобраться в этом? “Тебе хорошо с ней. Она мне нравится. Тебе нравится. Хватит думать об этом”. Профессор только выдохнул. Он встал, поправил жилет, посмотрел недовольно на Манфреда и вернул ему записку с вопросом на стол в разложенном виде. Тот проследил, как Эммрих забирает пальто с вешалки и покидает кабинет, почти что хлопнув дверью. Он отлично знал этот жест — символ его маленькой победы. В прошлый раз такое случилось, когда Манфред оказался прав в одном споре. В этот раз он тоже был прав — и они оба это отлично чувствовали. Бумажка теперь задавала этот вопрос Манфреду: «Ты же не думаешь в таком ключе о Рук?» Манфред считал, что Рук — очень хороший человек. Она порой пугала его, но выглядела крайне надежной. Она смешно шутила, разбиралась в сериалах, пыталась общаться с ним лично, и это было здорово. Но главное — Эммрих рядом с ней светился изнутри. Манфред занял место профессора Волькарина. Он вполне может заполнить журнал дома, гораздо интереснее описывать старые украшения, пока никто их не отбирает. У них всегда остаются любопытные следы времени. Через время он захотел пообедать и, по традиции, собирался позвать Эммриха. Поднявшись к нему в кабинет и зайдя без стука, он застал его, смотревшего в окно. Отсюда был прелестный вид на центр города. Видимо, Манфреда было не слышно, и он постучал по двери, держа ее открытой. Профессор, как часто и бывает, уже перестал дуться. Но поедать себя мыслями — это никогда не кончится. Он, разумеется, думал о Рук все то время, которое провел наедине в своей обители. — Если ты снова с этим разговором, то… — Эммрих вздохнул. Он уже успокоился. Но вид его лица не внушал доверия все равно: он явно страдал, как бывало, когда на него нападали тяжелые переживания. Так было и тогда, когда Манфред в детстве спросил, усыновит ли он его. Сейчас, правда, он был мрачнее. — Закрой дверь и присядь, — попросил профессор даже слишком спокойно. Манфред послушался. Он часто бывал тут: маленький, с широким столом кабинет. Тут пахло въевшейся пылью, книги же были удивительно ухоженными. Они не пылились, их страницы почти не желтели, несмотря на возраст. Эммрих заботился о рабочем месте, держа его в чистоте и обставляя декоративными штучками вроде картины с целующимися в вечности скелетами. По мнению Манфреда, она была жуткой. — Хорошо, ты переживаешь за меня и желаешь мне лучшего, — поучительным тоном начал мужчина, садясь за стол и глядя на юношу. Тот активно закивал, не очень понимая, к чему этот разговор. — Но Мирна права: вопрос в возрасте. Мы разные. И поколения, и прочее… Что о нас подумают? “Это важно?” — Может быть, не так, как остальное, — признал Эммрих, — но это все еще не твое дело, молодой человек. Когда я захочу обсудить личную жизнь, я дам тебе знать отдельно. “Но ведь я прав?” — Манфред чувствовал, что в самом деле заставил думать его не только о плохом. Поставил под сомнения разговор с Мирной. Показал, что и ему не все равно. — Правды много, — поучительно ответил профессор, — и она субъективна. Манфред ответил осуждающим взглядом. Но больше ничего не сказал, оставляя его одного. Дверь за ним тихо закрылась. Он донес свою мысль — и больше сделать ничего все равно бы не смог. Да и, если быть откровенным с самим собой, это не его дело, а Рук ему просто нравилась по-человечески. Если кое-кто хочет испортить себе жизнь, это его право. Только пусть потом не смотрит печально и не доводит себя до истощения работой. — Я люблю Рук, — шепотом сам себе сказал Эммрих, — больше, чем кого-либо. Но разве я могу так… Какие могут быть отношения, когда я настолько старше? Мирна, конечно, говорила не это. Но в ее ситуации он видел себя: влюбленного, глупого старика, который смеет вожделеть молодую женщину. Думая об этом и раньше, Эммрих сейчас получил подтверждение своих опасений. Это была жуткая дилемма: она тоже не ребенок, но его ответственность — делать для нее лучшее. И как он, практически пожилой мужчина, мог сделать ее счастливой? Он не сможет провести с ней ее жизнь и быть опорой. Он уже угасает: морщины, седина, силы, которые были не те, что в молодости. Эммрих не будет готов танцевать всю ночь или напиваться до беспамятства. Рук была совершенно иной. Он взглянул на свое отражение в выключенном мониторе на столе. Он никогда не будет выглядеть лучше — это просто невозможно. Рук уйдет от него, потеряв время, когда поймет, что он не сможет быть ей достойным мужем. Этот страх сидел в голове и время от времени давал о себе знать, но сейчас набирал силу, потому что получил необъективное, но мнение со стороны, которое профессор разделял. Он лицемер: отвергая студенток, он все равно пошел на поводу своих чувств и желаний с другой, но все еще прекрасно молодой Рук. Он никогда не будет ее достоин. Наверно, он уже рисковал и возможностью подарить ей дитя. С этими мыслями день терял краски, работа отягощала. Не было ни желания, ни энтузиазма что-либо начинать делать. Ему все еще хотелось быть с Рук, но это желание было осуждаемым, неправильным и порочным. Эмрих не мог от нее уйти, но он должен быть сильнее. “Ты идиот, — запел другой тоненький голосок мысли, — ты помнишь, как она плакала, когда говорила о предательстве?” Это было невыносимо. Это разрушало. Манфред был прав, Мирна была права, он сам тоже был; но Рук — она ведь открылась ему, пустила в свои переживания. Она доверила ему страхи и верила в них. Что она почувствует, если он уйдет? Если он предаст себя и ее? Она заслуживает сохранить время и найти кого-то под стать ей или быть преданной во имя какого-то его взгляда на ситуацию? Рук никогда не заикалась о его возрасте. Шутила о многом: привычках, манерах, несмешных шутках… но она ничего ни разу не говорила о его физической привлекательности. Однажды она сообщила, что у него прекрасные морщинки у глаз, когда он улыбается, и что они делают его добрее; что седина добавляет статусности и шарма. Видела ли она в этом проблему? “Я не могу принимать решений без учета ее мнения”, — признался себе в какой-то момент Эммрих. Он хотел, чтобы она получила лучшее, чем он, но в то же время знал: она так же в праве любить его, если готова. Рук никогда не стала бы его собственностью. Но он должен с ней об этом поговорить. Попытаться убедить. Или хотя бы убедиться до конца самому. К концу рабочего дня в отделе, в котором работала Рук, Эммрих был уже на парковке, чтобы ее забрать. Это был заученный паттерн, и избавляться от него вовсе не хотелось. Ему нравилась ее благодарность, как она приходила в себя и забывала о работе, как потом, дома, рассказывала о прошедшем дне. Как жаловалась на подчиненных, но без зла или настоящего негатива. Она, как и всегда, села в автомобиль, улыбнулась ему и поприветствовала. И как же это разбивало всякую решимость. Рук была даже слишком внимательной. Она мгновенно прищурилась и задала вопрос: — Что с тобой случилось? Эммрих не хотел врать или скрывать. — Может быть, дома? — О, и я буду видеть, как ты хмуришься всю дорогу? Мы это проходили, — она упрямо покачала головой. — Рассказывай. И прямо там, на этой парковке, Эммрих под этим настойчивым взглядом поделился с ней главными переживаниями. Он старался держать лицо, правда, говорить так, будто его это все не трогает. Но Рук была проницательна. Она смотрела в его глаза, даже когда он отводил взгляд. Его голос подрагивал, когда она пыталась ему ответить. Страшнее всего было увидеть в ее глазах признание его правоты. Или услышать, что она не собирается строить с ним что-то серьезное. — Ты глупый, — озвучила она наконец вердикт, будто он недалекий, — но ты не старик. Да, ты старше… — Но ведь ты можешь найти кого-то, кто будет лучше для тебя, — болезненно произнес Эммрих. — Я гожусь тебе в отцы. — Черт, Эммрих, ради Создателя! — перебила она его. — У меня был сложный день, и, если ты не перестанешь думать этот бред, я за себя не ручаюсь. О этот праведный гнев. Сколько глупых голов он, вероятно, спас. Рук не была в плохом настроении, но каждое ее слово было сказано с напором и упрямством. Она была с ним. Она не хотела уходить. Такая прекрасная, а он так ее недостоин. И все это, он знал, видно по лицу. — Мне тридцать пять! — напомнила она ему на полтона выше. — Между нами есть разница, это так, но я взрослый человек. И я не собираюсь слушать кого-то там, кто говорит (даже если это ты), что якобы ты слишком стар для меня. Ты себя видел в зеркало? Ты, черт возьми, выглядишь лучше, чем мои ровесники. Это стоило обсуждать дома, но Рук просила его объясниться сейчас. И теперь они сидели вдвоем в машине: один печальный, другая расстроенная в лучших чувствах. И во всем вина Эммриха, за что теперь был в ответе. Может быть, ему стоит отвезти Рук в ресторан? Купить ей красивое кольцо? Или оплатить какие-нибудь расслабляющие услуги? — Прости, — он неловко взглянул на нее, испытывая угрызения совести, — я так часто думаю, что могу не могу соответствовать твоему возрасту, что это затмевает остальное. Рук вместо того, чтобы снова негативно отреагировать, выдохнула. Она взяла себя в руки быстрее и улыбнулась, кладя ладонь на чужое плечо и сжимая его едва ощутимо. Это прекрасный, обнадеживающий жест, который было сложно интерпретировать неверно. — Ты же правда осознаешь, что быть с тобой — мой выбор? Я не ребенок, меня нельзя поманить конфеткой, — она разжала пальцы и нежно провела рукой выше, до шеи. — Ты мне дорог. С тобой комфортно, ты превосходный человек. Неужели настолько не доверяешь, что сомневаешься в моей порядочности? — Ни в коем случае, — прошептал Эммрих и почувствовал, как успокаивается. Рук улыбнулась шире и обняла его, притягивая к себе. Как он мог не обнять ее в ответ? Сомнения не покинули голову, но чувства победили. Эммрих, впрочем, не мог точно сказать: где было здесь рациональное, а где — иррациональное. Он просто любил ее — не боялся этого признать, не стесняясь факта чувств, но понимая, что это всё равно будет иметь последствия. Но Рук права в том, что она имеет право сама решать, что ей нужно. И если он, старый профессор, в самом деле ей нужен, Эммрих Волькарин будет каждую секунду рядом. Он ее любил. Даже если это с этической точки зрения неправильно. И как же он был благодарен, что она позволяет любить. И какая же благодать — быть рядом. После разговора стало легче, и Рук, как всегда, была права, попросив его рассказать о переживаниях. Они мило беседовали: обсуждали погоду, в каких районах было солнце, чем кормили в столовой. Рук смеялась, когда увидела смешную собаку на остановке. Эммрих ругался на неаккуратных водителей. Рук отказывалась от ужина в ресторане. Эммрих предлагал другие варианты блюд. — Я даже не представляю, как это выглядит, — цокнула девушка после нескольких вариантов, от которых она отказалась, — как я должна решить, согласиться или нет? — Теплый салат? — миролюбиво спросил он в конце концов. — Да! — Рук улыбалась. — Как в тот самый вечер. Была ли она счастлива? Эммрих хотел думать, что да. Она выглядела человеком с не диагностированной ранее депрессией, но в то же время Рук поражала его верой в будущее. Она соткана из противоположностей, несоответствий, недосказанностей. Он был готов готовить ей этот салат каждый день, если она захочет. Ей даже не надо было просить. И этот салат в самом деле был на ужин. Рук восхищалась способностью Эммриха превратить овощи во что-то столь сытное и приятное. К ее удовольствию, ему было нетрудно готовить даже после непростого рабочего дня. В этой заботе она тонула, вовсе не желая выплывать на берег; в то же время причина переживаний мужчины ей была неясна, что вызывало опасения. Эммрих выглядел так, будто забыл об этом разговоре, или он так старательно сделал вид, что он больше не думает об этом. Но Рук достаточно хорошо его узнала, чтобы понимать: он все еще будет крутить в голове эту дерьмовую мысль и портить себе настроение. Рук хотела отвлечь Эммриха и заняла его голову болтовней: — Сегодня был на самом деле странный день, — рассказывала она, сидя на диване в гостиной и вытянув ноги по полу. — Меня вызвали на допрос человека. Он проходит по одному крупному делу, и я должна была поговорить со штатным психиатром и записать его заключение о вменяемости. Обычно подобное делают заочно, но это особый случай. Даже если ему было неинтересно, он всегда проявлял деловитый интерес и высказывал мнение о событиях, связанных с жизнью Рук. Она это ценила, но именно в данный момент задачей стало переключить внимание на что-то такое, не связанное со внутренними терзаниями. — И в конечном счете его скрутили и увели. Он был вменяем, но даже в наручниках под камерами и в окружении сотрудников пытался задушить врача. — выражение лица Эммриха стало многозначительным. — В общем, есть ощущение, что это будет не дело, а геморрой. — Тебе ведь не досталось? — уточнил профессор с заметным волнением. Рук провела рукой по волосам и задумчиво ответила: — Ну-у-у… Он пытался меня пнуть ногой, когда его уводили, но нет, все в порядке. Только штаны запачкал. Да, нехорошо манипулировать настроением другого человека, но иного пути пресечь неуместные мысли Рук не знала. Лучше Эммрих будет волноваться о ней, чем о том, что он чему-то не соответствует ей. В конце концов так волновалась и она, когда отправлялась на подозрительные выезды без должной безопасности. Далеко не всегда ее работа включала исследование обнаруженных тел — иногда приходилось взаимодействовать и с живыми, и полуживыми, и неадекватными. Именно подобное ощущение опасности позволяло осознать жизнь и неотвратимость ее конца — как правило неожиданного. Но что было постоянным и предсказуемым — это неожиданные ночные вызовы, когда дело начинало раскручиваться. Как только нашли живого члена Венатори, детектив Галлус сразу выслала группу к квартире, где он жил. Как они вычислили, Рук не спрашивала, да и вряд ли ее бы посвятили; скорее всего по документам, счетам или напрямую под давлением — способов узнать место жительства человека и его привычки было много. Эммрих, разумеется, не хотел, чтобы она ночью заказывала такси и уехала: его переживания были оправданы и нормальны для человека, далекого от подобной работы. Рук сначала отнеслась скептически к предложению поехать с ней и дождаться окончания работы; это приятно, но не обязательно и муторно: ждать придется долго, непонятно, сколько это продлится, и еще хуже, что придется сидеть одиноко в машине и скучать. Эммрих все равно настаивал, и это, пусть и глупо, но очень приятно. О ней наконец кто-то беспокоится по-настоящему, а не из вежливости. Эммрих слушал, как она говорила по телефону с кем-то в машине и уточняла обстановку. Оказалось, это простая квартира в старом малоэтажном доме, где всего несколько квартир; он вез собравшуюся, но уставшую Рук туда, надеясь, что все будет в порядке и что она освободится как можно раньше, чтобы отдохнуть. Она обещала, что днем будет дома: после ночных вызовов ей лишь пару раз не давали отгул. В свою очередь Эммрих обещал съездить за перекусом и кофе, чтобы Рук чувствовала себя хоть капельку лучше. У нее не получилось скрыть огромную благодарность за скромным “спасибо”. Она просила высадки в трехстах метрах от заградительной ленты, и Эммрих остановился; он подумал украдкой, что девушка не хочет лишнего внимания. Рук осмотрелась вокруг: тихий район, в котором одни дома сносят, чтобы построить другие. Приезд службы разбудил местных жителей: кто-то смотрит в окна из любопытства, у кого-то включен свет, а люди, живущие в нужном доме, вовсе беседуют со следователями. Рук проскользнула внутрь. Ей не нужно надевать костюм в этот раз, и она ограничивается перчатками. Здесь явно было жилое помещение: маленькая однокомнатная квартира хорошо обжита, и не было оснований думать, что это было некое рабочее помещение. Одна зубная щетка, брюки одного размера, минимальное количество посуды — каждый элемент быта сигнализировал об одиночестве жильца. “Он жил небогато, мало памятных вещей, средняя антисанитария”, — Рук внутри себя делала пометки, какие еще предпосылки для вступления в деструктивный культ она найдет. Ее коллеги уже забрали ноутбук, письма, сняли отпечатки со стаканов. И будто не было причин, чтобы вызывать именно Рук. — Мы вызвали тебя после того, как соседи сообщили, что к подозреваемому ходили гости, — пояснила Нэв, когда ей напрямую был задан этот вопрос. — Я посмотрела все, но ощущение, что здесь никто особо не бывал. Подумала, может, ты чего придумаешь. Сигнал был воспринят Рук верно. Она обошла жилье по второму кругу: ковер посреди гостиной надо было вытряхнуть и собрать с него грязь, поискать на зеркалах и других поверхностях следы пальцев или хотя бы какие-то следы для смыва. Было даже слишком чисто для жилого помещения, будто кто-то старался не оставить лишних следов. Несмотря на странный ремонт, тараканов и грязь, это было не собрать под вещдоки. Лишь одна вещь могла очень помочь в исследовании, если бы Рук знала, как ею пользоваться. — Соберите пыль у кровати и на полках в спальне, — скомандовала она под вопросительные взгляды, — не путайте пробы и однозначно укажите, откуда каждая. Поездка на конференцию не только познакомила ее с Эммрихом, и это был еще один большой плюс в карму. Осталось лишь найти контакт Даврина и упросить его поделиться методикой исследования. Как будто это могло помочь хоть немного. — Что ты задумала? — спросила Нэв, следя взглядом за тем, как молодые специалисты вставали на четвереньки, чтобы соскрести хоть что-то в пробирки. — Было кое-что еще в поездке месяц назад, кроме знакомства с приятным мужчиной, — хмыкнула Рук, сложив руки на груди. — Если будешь хорошо себя вести, я через неделю или две выдам тебе отчет. Та закатила глаза. Это полностью устраивало. Жалкая попытка найти еще что-то, чего еще не видели остальные, не обернулась успехом. Это было так странно: видеть мусор, какую-то грязь по углам, но не брать ее, потому что это не следы, это не подсказка. Все остальное уже сделали за нее. На любой вопрос ей утвердительно отвечали. Они даже забрали полотенце из ванной! «Может быть, я слишком хорошо их натаскала?» — с надеждой подумала Рук. Либо за дело плотно взялась Нэв, что тоже неплохо. Машина Эммриха стояла там же, где Рук попросила ее высадить — так ей показалось на крыльце малоквартирного дома. Она подписала традиционный отчет и отсалютовала присутствующим, понимая, что больше ничего не сделает. Кто-то опрашивал жильцов, кто-то делал опись, кто-то бездельничал, делая вид, что патрулирует округу. Рук это было неинтересно. Она шла к знакомому автомобилю. Но Эммрих был не в нем. Он стоял рядом и разговаривал. Поодаль было не очень понятно, но Рук чувствовала легкую тревогу, замечая знакомые движения и очерчивая его силуэт в темноте при слабом свете. Ошибиться было трудно, особенно когда она подошла ближе. — Луканис, — кивнула девушка, делая вид, что ничего не происходит и что у нее нет вопросов, — ждешь Нэв? Он видел ее приближение, но все равно слегка растерялся. Эммрих улыбнулся. Его руки лежали в замке за спиной. Эти двое выглядели так, будто все в порядке. И Рук не очень поняла: они говорили о ней? о жизни? о работе их женщин? Может, в конце концов, они жаловались друг другу на жизнь с работой их женщин. Этот вариант исключить тоже нельзя. Они вдвоем выглядели очень нейтрально и доброжелательно по отношению друг к другу. Это лучший исход, но идеальный — если бы вообще не встретились в жизни. — Дорогая, мы случайно оказались жертвами ночной работы наших спутниц, — какой же профессор был ослепительным, когда это сказал таким нежным тоном, — мы встретились на круглосуточной заправке и оба ехали сюда. Так и познакомились. Рук кивнула, все еще пребывая в странном настроении. Знакомство этих двоих выглядело так, будто каждый умолчал самое интересное друг о друге. Больше подозрений вызывал, разумеется, Луканис: не в его интересах общаться с кем-то, кто с ней связан. Но злиться или разыгрывать драму не было ни сил, ни особого желания. И Эммрих выглядел так, будто ничего не произошло. Возможно, он пока не узнал, кем именно приходился ранее Луканис для нее. Более вероятно, что об этом стоило говорить сильно позже. — Забавно, — пробубнила Рук, все еще с подозрением глядя на бывшего. — Эммрих, поедем домой? Я закончила, тут было почти нечего делать. Он будто прозрел: видимо, за интересной беседой забыл, ради чего вообще тут оказался. Или думал, что она будет работать всю ночь. Тогда вообще удивительно, почему он решил всю ночь проторчать рядом, а не попросить заранее позвонить ближе к концу рабочего процесса. Хотя, если бы Эммрих проторчал тут всю ночь, Рук была бы благодарна еще больше. — Конечно, — согласился Эммрих, как бы заканчивая разговор с незнакомцем и акцентируя внимание на своей спутнице, — ко мне? Кажется, оставался салат, которым можно перекусить перед сном… Рук кивнула. В вечно беспечном выражении лица Луканоса что-то изменилось — она это видела, но не обратила внимания. Его не касается ее жизнь, равно как и ее — его. Захочет потом спросить — поговорят. Начнет строить догадки и сплетничать — тоже право имеет. По правде сказать, благодаря Эммриху, она прожила переживание так, что больше не хотела и минуты тратить на страдания о самом безответственном любовнике в своей жизни. Самое приятное для нее — конец долгого дня. И официальный отгул в середине рабочей недели от Соласа, конечно.