Всё, что у тебя есть

      С трудом вывалившись за дверь, стою с оглушающим пульсом, с невьебенным желанием что-нибудь разорвать вклочья.       Ну охуенно, блядь. Просто заебись! Командир, мать его, недоделанный. Майор спецназа! А на деле – жалкий сосунок, неспособный держать себя в руках.       Я до сих пор чувствую вкус ее губ на своих. Я до сих пор слышу ее запах. Черт. Пытаюсь сконцентрироваться хоть на чем-то, чтобы прийти в себя.       Блять!       У меня задача, приказ, а я ее, сука, трахаю! Не допрашиваю, не жму на болевые точки. Не выковыриваю нужное из-под ногтей. Я просто кончаю ей на грудь до потемнения в глазах.        Где, мать твою, был мой мозг? Зачем вообще тогда в спецуру шел? Умник, блять.       Никогда ни с кем проблем в таких вопросах не было. Нет, были, конечно, разные. И упертые, и сексуальные, и холодные, и покладистые. Были красивые сучки. Но при одном виде на меня начинали скулить с поджатым хвостом. А я делал все, что хотел. И всегда, всегда, блять, получал то, что мне было нужно.       А с этой девкой будто с цепи сорвался. Успокаивает лишь, что практически все, что надо, она-таки, выдала. Видимо, сама не разобралась в важности своих слов из-за полученной травмы. Хотя могу отдать должное – девка не промах. Додумалась-таки, зачем я хочу знать количество человек на позициях, и уперлась рогом.       Ненавижу, когда что-то идет не по моему, хотя бы малейшая деталь. Аж зубы скрипят от жажды крови. И от злости на себя самого.       У меня. Был. Приказ.       Когда я вошел в комнату для допросов и увидел ее тщедушное тельце с отсутствующим взглядом – я был уверен: через пять минут я буду составлять отчет с полученными результатами. А вместо этого, как только почувствовал, что она медленно возбуждается от моих действий, сама себя не понимая -словно крышу сорвало! Черт меня подери, и как я так облажался?       И самое херовое - я бы, сука, сделал это снова.       Тьфу. Тьфу, блядь!       В воспаленном мозгу вспыхивают женские стоны и завороженно поглощающие всю мою суть зеленые глаза.       Я поплыл. Не от внешности — пол-лица, перемотано, ведь контузия. От глаз. Эти грёбанные глаза. Такие одновременно знакомые и чужие. Где я их видел, а? Точно видел. Почему они влетают в голову, как осколки, и намертво отказываются ее покидать?       Кто она такая? Почему я до сих пор не могу понять, что с ней (да и со мной) не так? Мне нужно закончить это. Стереть. Затоптать. Снова стать холодным. Снова быть тем, кем должен.         Следующая вспышка - она связанная. Теплая. Такая нежная. Безоружная. Вся в моей власти. Обладание ей, ее телом, подействовало, как наркотик. Я входил в неё, прижимал, хватал за горло — и видел, как она тает. И ведь не просто не сопротивлялась — она хотела. Почему?       Тянулась ко мне, как будто я — не ублюдок в камуфляже, а её проклятое спасение. Черт, в штанах снова твердеет. Дышу через раз от вновь захлестывающих эмоций.       Хватит. Это просто девка. Просто объект. Просто цель.       Так почему я не могу перестать о ней думать, а под шкурой будто ток пропускают с каждым воспоминанием?       Она сумасшедшая, не иначе. С головой не дружит. Дружила бы – держалась бы от меня как можно дальше, а не просила бы шею сильнее сжать.       Блять!        Сам  факт, что она не дала мне того, что я хочу – до хруста сводит пальцы на руках. Так и хочется размазать ее по стенке, чтобы в предсмертных хрипах раскололась. Вдох-выдох. Спокойнее. Нужно остудить пар.       Следующая вспышка окончательно добивает, и меня ведет.       Ее стон. Какой же он сладкий, как она закатила глаза, трясясь в захлестывающем оргазме! И я кончил с рыком, как зверь.       Резко выдыхаю. Хочу ещё. Мне нельзя ее хотеть.       Она не хотела секса, как такового. Она хотела меня. И вообще никак не получалось дать этому объяснение.        Она не была жертвой совершенно. Она бросала вызов. И от этого только больше сносило крышу.         Мой кулак с силой врезается в стену, чтобы хоть как-то избавиться от наваждения. Блядь, да я не узнаю себя. Никогда не терял контроль. Никогда не позволял себе слабости. Все вокруг могли истекать эмоциями, а я был, как ебаный монолит. Ни на одной операции меня не шатало так, как шатает сейчас. Ни на одном допросе не сносило крышу. Я всегда держал себя в руках. Всегда. Стратег, аналитик, боец. Никогда не поддавался эмоциям.       А сейчас?       Я презирал и презираю таких, как она. Не испытывал ничего, кроме холодной ненависти и отвращения. Но с ней все пошло наперекосяк. Хочется убить ее за это.        Что за грёбаная хуйня со мной происходит?       Ярость на себя самого все сильнее закипает в венах и непонятно, что в таком состоянии я сейчас могу сделать. Самоконтроль рассыпается по крупице с каждой секундой.       Мне кажется, что еще минута – и я вернусь обратно и сверну ей шею, и черт с ней, с той информацией. Или что еще хуже – снова трахну всем своим внутренним демоном на потеху. Чтобы потом точно себя прикончить.       Громадными усилиями отдираю себя с этого проклятого места. Вон парни уже идут забирать ее с комнаты. Безумный у меня видок, ничего не скажешь. И не надо тут так шарахаться! Нормально все.        Чувствую, как взмокшая спина к форме до сих пор липнет. Вот они сейчас удивятся, когда увидят ее живую. А потом охуеют, что еще и невредимой осталась. Обычно у меня такой видок, когда совсем с тормозов слетаю. Тогда и мокрого места не остается обычно. А здесь, видишь ли, исключение.       «Умеешь же ты делать сюрпризы»       Чертыхаюсь сквозь зубы: это просто невыносимо. Зубы сжимаются так, что еще немного - и раскрошатся, а глаза постепенно наволакивает пелена. Опомниться мне помогает глоток свежего воздуха, когда оказываюсь на улице. Глотаю кислород, как утопленник. Горло жжет, но сознание начинает проясняться.       Это все из-за чертовой девки. Сразу надо было ее убить. Все из-за нее.  Эти глаза. Они гложут. Смотрят насквозь. И мне пиздец как нужно понять, кто она.         Достаю сигарету из пачки и закуриваю. Дым заполняет легкие, принося какое ни какое расслабление. Глубоко затягиваюсь. Здесь нет ничего, кроме густой тайги и невысоких холмов с растительностью, которые расстилаются на многие километры. Мы находимся на достаточно большом расстоянии от линии столкновения. С виду – обычный нетронутый лес, но все самое интересное спрятано под землей.       Бетонные блоки надежно защищают огромный подземный комплекс. Штаб-квартира Дельты имеет поистине масштабный размах: километровые подземные пространства с гаражами, поверх забитые боевой техникой, оружейные склады, ангары, госпиталь, залы для тренировок, тиры, разного рода симуляторы для подготовки бойцов, столовая, общий зал и отдельный жилой комплекс, в которых сможет уместиться добрая половина футбольного стадиона.       Об этом месте знают только те, кто относится к Дельте, а если узнает кто-то посторонний – обычно выходит уже ногами вперед.        Вообще, никто не собирался тащить сюда эту девку, но миссия пошла не по плану, и пришлось быстро сворачиваться и везти ее в госпиталь.       Брезгливо сплевываю. Одна херня кругом.       Вспоминаю тот день, когда увидел ее впервые.       Операция была продуманна до мелочей. Зайти на точку противника, зачистить. Закрепиться. Две группы во главе со мной и с Фором действовали настолько слаженно, что комар носа не подточит. Мы уже выдвигались, как внезапно начался вестись огонь.       Причем, что самое интересное, не по нам, а по точке, которую мы должны были занять.       Фор сразу соединился с базой, где подтвердили, что наша сторона ни при чем.       Никогда его не любил, еще со времен подготовки, но профессионализма Тобиасу Итону не занимать. Мы оказались ровесниками, перешли с разных подразделений, уже имея колоссальный боевой опыт в свои двадцать четыре. Из тысячи человек было отобрано тридцать. Всю подготовку делили первое место. Но на психологическом этапе все изменилось: в стрессовой ситуации он справился с пульсом за целых 4 минуты и стал рекордсменом подразделения! Отсюда и придумал себе позывной Фор, которым сразу начал козырять перед каждым встречным. А я занял почетное второе место, потратив десять минут, давясь от презрения к самому себе же.       Но после трех лет службы в самых горячих точках и на одних из самых опасных заданиях, мне предложили должность командующего эскадроном. Так я стал самым молодым командиром спецподразделения, в то время как Фор оставался командиром ударной группы. Торжествующе ухмыляюсь от этой мысли. - Всем оставаться на месте, не высовываемся. – передав по рации приказ, я присмотрелся, с чего вели огонь. Артиллерийские снаряды ровняли рубеж с землей. Обстоятельства менялись кардинально.       Когда все закончилось, одна из боевых групп двинула в разведку.  На точке все было завалено и разворочено вдребезги. - Проверьте, есть ли выжившие. – коротко бросаю ребятам, пока сам осматриваюсь.        Недалеко вижу человека, присыпанного землей. Подхожу ближе. Не жилец: половина тела у него попросту отсутствует. Толкаю труп в сторону, и мне открывается прямо-таки романтическое зрелище: словно Ромео и Джульетта, лежат в обнимку два голубка. Сверху - темнокожий парень, у которого с шеи, прямо под каской, торчит огромный осколок, не оставивший шансов. Из-под него выглядывает рука, явно женская.  - Питер, помоги-ка мне! – подзываю недалеко стоящего бойца.       Раскапываем тело, судя по всему, уже мертвой девушки. Без особых ожиданий, он меряет пульс. - Бля, да она живая, командир!       Брови удивленно поднимаются вверх: не ожидал. Всматриваюсь поближе: лицо бледное, все перепачкано в земле, крови и грязи. Форма изодрана в клочья, но особых увечий не видно. Руки-ноги на месте, и, судя по всему, целы. Так, всего пара царапин. Сняв потрепанный шеврон с плеча, хмыкаю: одно из лучших подразделений врага.       Интересно даже, что здесь произошло. Бросаю еще раз взгляд на девку, которой уже оказывают первую помощь. - Берем ее с собой, парни. Тут все равно уже делать нечего.         Вынырнув с воспоминания, докуриваю сигарету. Чувствую себя не в пример лучше, чем еще полчаса назад. Знал бы, что это окажется за ведьма, закопал бы собственноручно поглубже.       Выбрасываю окурок и неспешно возвращаюсь в бункер. Пока иду, встречные хоть и кивают уважительно, но обходят стороной. Да, репутация у меня тут железная, выстраивал годами образ бездушного ублюдка. Не одного идиота собственноручно с пиздеца вытягивал. Но и не одного на больничную койку отправил.       Заворачиваю в отдел работы с документами. - Молли, что у нас есть на Оруэлл? – без особых приветствий задаю прямой вопрос. Не люблю терять время зря. - Это на ту пленную? – деловито принимается к поиску высокая, подтянутая девушка.       Киваю, осматривая ее суетящуюся фигуру. Когда-то нас объединила страсть, подстегиваемая нависающей угрозой смерти, бьющим в голову адреналином и постоянными экстремальными условиями. Хотелось брать от жизни максимум, так как конец мог настать в любой момент. Но после нескольких месяцев наши пути разошлись и стали сугубо деловыми.       Она копается в материалах, и через несколько минут протягивая мне папку. Беру в руки, прохожусь взглядом. Марлин-Бланшетт Оруэлл.       Долго смотрю на молодую девушку с картинки. Фото сделано два года назад, когда она стала на военный учет. Ей было двадцать, но выглядела явно моложе своих лет. Взгляд серьезный, но на дне плещется еще юная, детская искра наивности. Мельком вспоминаю ее потухший взгляд: сейчас от той наивности не осталось и следа.       Да, милая, добро пожаловать в настоящую жизнь.       Сержант, парамедик, два года службы. Добровольцем еще пошла…       Нет прямых указателей на родословную, но связать родственные узы проще простого: эти глаза я видел множество раз. Да нам в клетку угодила поистине золотая птичка, ведь ее отец — генерал Вооруженных сил, а мать, следовательно, владелица не самого мелкого бизнеса в Чикаго. - Отец – тот самый Оруэлл. - Хотя можно даже и не уточнять. Сходство очевидное. - Похоже на то. - Дай его досье.       Девушка передает документ, и я вижу те самые зеленые глаза. Я видел глаза врага, и сейчас вижу отражение в глазах его дочери. Внутри всколыхнулась новая волна злобы.       Информации о ней не так уж много. Бойцы восемьдесят второй дивизии тоже не пальцем деланные: одно из самых боеспособных подразделений. Надо бы справки навести, где училась, чем занималась, что делала. Не дает она мне покоя, на уровне интуиции чувствую, что с ней не все так просто, не только в отце дело. Хотя, теперь понятно, кто пропихнул дочурку на элитное местечко. Хотя, будь я на месте ее папаши – вообще к полю боя бы и близко не подпустил. Но тем же хуже для него.       Перед глазами всплывает утонченное тело и приоткрытые губы.       Откидываюсь на спинку стула, потирая глаза. Надо заканчивать о ней думать.       Возвращаясь в жилой блок, прикидываю, когда завтра встречусь с контуженной. Злоба так и клокочет внутри, и я, как могу, пытаюсь ее сдерживать. Это уже дело принципа – она должна расколоться, и я заставлю ее говорить. ***       Следующим утром девушка уже была привязана к стулу, когда он вошел. Бледная, синяки под глазами, гематомы и ссадины по всему телу. Она сегодня в мешковатой футболке, явно ей не по размеру, и в таких же штанах, бог знает как держащихся на узкой талии. Смотрит на него внимательно, опасливо. Слегка ежится под взглядом, не обещающим для нее ничего хорошего. От недоброй ухмылки пробегает холодок. - Вольно.       Охранники, поджидающие своего командира, спешно ретируются за дверь.       Марлин чувствует себя слегка потерянной в его присутствии. Она не выглядит дерганой либо гневной, но и апатии вперемешку с холодным спокойствием больше не проявляет. Боится ли она его? Трудно сказать. Но в ней произошли изменения за ночь – это точно.       И смотрит на него безукоризненно. Взгляд такой… Блять, странный взгляд. Ни осуждающий, ни враждебный. Такой… Открытый, что ли. Такой, блять, до черта честный. Аж покоробило. Хочется, чтобы она перестала, хочется стереть прикосновение этого взгляда, отмыться поскорее, пока не затянуло.       Просыпается гнев. Они и минуты в одном помещении не пробыли – а ему уже хочется ее задушить. Пряча все за искусственной маской ледяного спокойствия, мужчина участливо спрашивает: - Как себя чувствуешь?       Неприкрытая фальшь заботы в голосе так осязаема, что, кажется, затошнит от яда. Но ее не тошнит. Она лишь смотрит себе под ноги, ерзая: - Вчера было лучше.       Фраза настолько двусмысленна, что ему сводит скулы. И эта паршивка будет ему дерзить?!       Он берет ее за волосы жестко, чтобы запрокинуть голову и посмотреть в лицо. Яркие изумруды переливаются под искусственным светом, и на пару мгновений он подвисает, завороженный. На его удивление, она не дерзит, не бросает вызов, не пытается подмазаться к нему. Немного скривилась от боли: он, все-таки, сильно сжал пряди. Марлин выглядит уставшей. Изнеможденной. - О, все только начинается. – Многообещающе рычит он, высматривая в ее реакции проблески страха. Находит. Хищно щурится. - Я задам тебе несколько вопросов, и в твоих интересах ответить на них четко, быстро и внятно. И потом каждый вернется к своим делам. – Он отпускает ее шевелюру, отходя на шаг. - И какие дела ждут меня? – Приподняв брови, склоняет она голову набок с приподнятыми уголками губ. – У меня пока не запланировано никаких встреч на Страшном Суде.       Она его раздражает. Раздражение гуляет по жилам, начиная медленно закипать внутри. Он подходит к ней вплотную. - Если не хочешь увидеться с предками преждевременно – советую не болтать не по делу. - Рано или поздно ты все равно меня к ним отправишь, так какой толк?       Он щурится. Ему давно пора сбить ее спесь.       Тяжелая ладонь бьет наотмашь по лицу, чтобы стереть эту ухмылку. Марлин дергается, голова отклоняется в бок по инерции. Ничего больше не произносит, молчит. Он рад, что она, наконец, заткнулась. - Сегодня у меня нет времени нянчиться. Ответишь - и все закончится быстро и относительно безболезненно.       Пленница ничего не отвечает, скользя взглядом по стене к полу. Больше не смотрит на него. - Первый вопрос: мне нужно количество человек в вашем отряде. - У меня нет такой информации. - После недолгой паузы уперто отвечает девушка. - Правда, что ли? – Хищно щурится тюремщик, оглядывая ее замешательство. Девушка поднимает глаза и смотрит на него в упор.       На самом деле, вся необходимая информация у него уже есть. Но до скрежета зубов хочется чтобы она ответила именно на этот вопрос. Чисто из принципа. - Спрошу еще раз: количество человек на позиции. - Не могу сказать.       Он бьет ее наотмашь снова. Кажется, что перед глазами мельтешат черные точки, а зрение по бокам тускнеет. - Количество. Человек. На позиции.       Молчит. Смотрит слегка мутным, но все тем же блядски открытым взглядом, от которого у него закипает кровь. Она должна презирать его, ненавидеть, бояться, молить о пощаде. Да хоть что-то вместо того чтобы заглядывать в его душу!       Военный зло скалится, чувствует, как гнев заполняет его всего. Такой привычный, такой приятный. Он заставит ее ползать перед ним на коленях от боли, заставить молиться о смерти. Все, чтобы стереть этот взгляд, проедающий до самых костей.       Марлин с замиранием, почти не дыша, наблюдает, как в человеке напротив закипает ярость, а серебро зрачков темнеет, превращаясь в смертоносный метал, пока у нее все скручивается внутри.       И он бьет ее. Бьет сильно, кулаком в лицо.       Пару секунд ничего не происходит. Кажется, что время остановилось. Помещение дрогнуло, накренилось, сделало оборот, и грохнулось со всей силы обратно. Свет выключился на пару секунд, сознание заволокла колючая пелена дымки, и внешний мир погас, оставив только резкую боль, затопившую собой все сознание. Марлин резко вскрикнула от удара, а ее голова по инерции запрокинулась назад. Скула заныла, наливаясь огнем, распространившимся на щеку, губы и подбородок. Из глаз брызнули слезы, заныла переносица.       По мере понимания случившегося, глаза начали округляться, и она попыталась сделать резкий, судорожный вдох, чтобы зацепиться за реальность.       Он ударил ее в лицо. Ударил хладнокровно, кулаком в лицо. Кулаком. В лицо. И… Он? Он… Он, который тогда…       Ударил не чтобы достать информацию, а по личной причине. Чтобы подавить, сломать, унизить, причинить боль лично ей.       За что?       На миг мир становится ярко-четким. Ее ослепляет. Вокруг нависает такая оглушающая тишина, что начинает резать уши изнутри. Что-то внутри трескается. Рвется. Рассыпается в пыль. Кажется, что она рушится вся, без остатка, разрывается осколками изнутри, но уже в следующее мгновение – становится настолько целостной, настолько живой. Настолько… настоящей. Словно оковы, сдавливающее горло всю ее жизнь, наконец-то, спадают.       Ослепление сходит, и бетон стен вокруг снова сереет в своей низменной мрачности. Он совсем близко – рука, которой он бил, опущена, костяшки окрасились в кровь.       Она таращится ему в лицо и не видит там сожаления. Напротив: зрачки расширены, крылья носа раздуваются, весь его вид безумен. Он смотрит, как хищник, пустивший первую кровь своей жертве. Словно скалится перед тем, как нанести следующий, финальный удар.       Почему-то мелькает перед глазами образ отца: холодный, сухой взгляд на нее, девочку пяти лет, которая так отчаянно желает быть нужной. Важной. Любимой. Той, которая готова на все, лишь бы он обратил на нее внимание. А отец непреклонен: у него нет времени на ребенка, как нет и желания с ней возиться. Возможно, когда-то в будущем… Которое, впрочем, так никогда и не наступило.       Образ хрустит и рассыпается мириадами осколков. Это момент шока, в котором появляется чистое понимание: человек перед ней ее уничтожит. Всю. Без остатка. Не оставит и косточки. Не для того, чтобы что-то узнать у врага. А чтобы лично ей сделать больно. Чтобы лично она страдала.       Хотя она не сделала ему лично ровным счетом ни-че-го.       К удивлению, не наступает ожидаемого ужаса. Не накатывает паника. И не колышется злость. Нет никаких эмоций и чувств, которые наверняка должны появиться. Они просто не приходят. Это не тот момент.       Этот момент - отрезвление.       Она моргает раз. И еще раз. Будто удивляется своей реальности, на деле – пытается увидеть хоть что-то за пеленой слез. Перед ней нет зеркала, но она знает – в ней что-то меняется. Она видит это в отражении его глаз.       Собственное удивление оглушает. Кажется, она видит его впервые. Видит перед собой мужчину, способного на насилие. Не монстра. А мужчину, который сделал выбор. - Больно? – его голос скользкий, как окровавленное лезвие.       Он наслаждается этим. Он хочет услышать стон, трещину, крик с ее горла.       Марлин медленно поднимает глаза. Веки тяжелые, рестницы слипаются от слёз. Пол-лица ноет. Щека пульсирует, губа опухает. - Да.       Между ними наступает тишина. Глухая, вязкая. Она ощущает привкус собственной крови. Только сейчас замечает, что у нее разбита губа.       В ее ответе нет вызова. Нет злобы и ненависти. Чистая правда – сейчас она увидела его полностью.       Его реакция неоднозначная и ломающе тихая. На лице — ни тени эмоций. Он стоит, не шевелясь. Словно замер, даже не мигает. Смотрит в упор. Ищет, за что зацепиться в ее глазах – и не находит. Ни упрека. Ни гнева. Ни жалости. Ни капли лжи.       Простой, сухой, прямой ответ на язвительный, полный желчи, вопрос.       Он ожидал ее скулеж, крики ненависти, или хотя бы попытки защититься. Но она не делает ничего с этого. «Да» лунким эхо повторно разноситься в голове. Она сбивает его с толку, и он стопорится. В нём происходит какой-то сбой. Молчание затягивается. Становится вязким. Пальцы на кулаке сжимаются до побелевших костяшек. - Ты еще не видела, что такое настоящая боль.       Звучит как угрожающий рык, но внутри полная растерянность, и само осознание этого режет по больному, уничтожает. Все больше хочется ее крови. Но следующей фразой она загоняет в тупик еще больше: - Я вижу твою ярость, и мне страшно. Но для меня это ничего не изменит.       И снова тишина. Она глушит биение сердца, обостряет каждый малейший звук — хруст пальцев, натяжение ткани, дыхание сквозь разбитую губу. Ее глаза мигают страхом, но она не молит остановиться, только дышит ровно и напряженно. Он это видит, и не может отвести взгляд. Чувствует, как внутри него что-то коробит, выворачивается, дрожит от ярости и чего-то чуждого.       Ему – впервые – хочется отвести глаза, и он прикладывает все силы, чтобы этого не делать. Чувствует, как хваленый контроль трещит по швам. Ему хочется убить ее за это.       Со всей злостью бьет ногой стул, опрокидывая спиной вместе с ней. Она падает, связанная, на спину, сильно ударяется затылком об пол. Резкая боль накрывает череп с такой силой, что снова ослепляет сознание.       Кажется, что глаза треснут и выкатятся с орбит, боль в руках невозможная, терпкая и режущая, вероятно оттого, что плечевые суставы вывихнуты, а локти разбиты в кровь. Марлин кричит, слезы ручьем катятся с глаз.       Беспомощность, боль, страх и злость за причиненные мучения смешиваются в один комок, порываясь из горла. Но изо рта вырывается лишь сдавленный хрип, в котором вложено абсолютно все. В ее затуманенное агонией сознание прорывается резкий голос: - Мне нужно. Количество. Человек.       Каждое слово он выцеживает сквозь себя, сжигая ее огненным взглядом. Плечи ровные до каменной боли. Суставы пальцев скрипят. Он просто хочет стереть её с лица земли. Размазать взгляд. Уничтожить до корня. Чтобы она больше никогда не смотрела так на него, чтобы вообще больше не открывала глаз. Где-то под кожей, на уровне груди, начинает пульсировать жар. Он не может его ни остановить, ни объяснить. Внутри продолжает разрастаться что-то мерзкое, все больше пожирая внутренности. Ждет ответа. Реакции. Хоть чего-то, кроме этого ее блядского понимания. И взгляда, оголяющего саму его суть.       Даже если бы она решила ответить, не смогла бы связать и двух слов: в голове полная неразбериха. Вся комната вращается в сумасшедшем круговом вихре. Только бы он не дернул рывком стул вместе с ней, поставив на ножки.       К ее несчастью, не дождавшись ответа, он делает именно это. Рывком возвращает в предыдущую позу. Тьма плывет по краям зрения. Пленница в очередной раз болезненно стонет от резкой смены положения. Голова идет кругом, и от напряжения лопаются капилляры в глазах: настолько агонизирует черепная коробка.       Начинает сильно тошнить. Мерзкий писк в травмированном ухе усиливается десятикратно. Она даже не может разобрать, говорит он что-то или нет. Поджимает инстинктивно голову к плечу, чтобы хоть как-то заглушить визг травмированной барабанной перепонки. Морщится от дикой пульсации. Когда туман перед глазами хоть как-то рассеивается и она видит очертания комнаты – военный сидит на корточках перед ней. Все плывет, но сейчас можно рассмотреть даже небольшие морщинки.       Непривычно, ведь до этого она всегда смотрела на него снизу вверх. Он терпеливо ждет, пока ее сознание прояснится.       Женские губы немного дрожат. Глаза – красные, мокрые от пота волосы облепили лоб. Она не говорит, не двигается несколько минут, прикрыв веки, после чего медленно ворочает языком: – Ты получаешь от этого удовольствие.       Он хрипло смеется. - О, да, милая, я получаю неимоверное удовольствие от твоих мучений. Ты в ответе за каждого воина, который лежит в земле. За каждого убитого и раненного. Ты отвечаешь за каждого поганого ублюдка из твоей армии. Я презираю вас всех. Ты — часть этого. Ничтожество. И за это ты тоже в ответе. - Так вот, за что ты меня ненавидишь? За то, что я защищаю свой дом?       Он резко поднимается, холодно бросая ей в лицо саму ненависть в чистом виде: - За то, что вы все — ещё живы.       Он ожидает, что она вскинется, скажет что-нибудь о морали, о том, что она, все-таки, парамедик, а не штурмовик. Ждет от нее беснования, слов о погибших друзьях. Что-то о ненависти к нему, после чего он ее прирежет. Но вместо гневной тирады слышит лишь глухие слова, режущие самым острым ножом: — Я не отрицаю, кто я. И понимаю, за что ты меня ненавидишь. Но сейчас ты не сражаешься с врагом. Сейчас ты просто бьёшь женщину, которая не может ударить в ответ.       Он замирает. Кажется, в комнате стало меньше кислорода. Марлин на долю мгновения кажется, что мужчина отшатывается. Смотрит на неё в упор. Глаза — холодные, темные, режущие. Невозможно вдохнуть. Сама не осознавая, она выворачивает саму его суть.       Она не может с ним так говорить.       И вот он стоит — ледяной, с зажатой челюстью, с тупой яростью в грудной клетке, а она — с опухшей губой, с болью в теле, но неприкасаемая.       И это сводит его с ума.       Не помня себя, он уже прижимает холодную сталь боевого ножа к ее горлу. - Я тебя убью.       Она лишь вяло кивает, в глазах отображается блеск смертоносного металла. - Тогда заканчивай. Не всем нам суждено пережить эту войну.       Как же ей плохо. Боль вперемешку с дезориентацией и тошнотой, запах собственной крови, боль вывернутых суставов – все смешивается воедино. Застряв в такой позе — с ножом у ее горла — военный решительно не знает, зачем это делает.       Он хочет ее прирезать и одновременно заставить говорить-говорить-говорить.       Но за него все решает Марлин: быстро, не задумываясь, разом подается вперед. Он не успевает убрать лезвие, и тонкая шея запланировано напарывается на острие. Нож заточен настолько хорошо, что муха порежется, поэтому у девчонки не было шансов.       В ее закрывающихся зрачках остаются едва тлеющие отблески угасающей жизни, которые медленно утекают. Кровь покидает опасную рану с такой скоростью, что жить ей остается от силы несколько минут.       Мгновение – и он зажимает рану рукой. Действует на инстинкте, а не на логике.        Черт-черт-черт. Рано, так рано. Чертова суицидница!        Он не собирался ее выпускать из рук еще очень долго. Свободной рукой по рации вызывает медика. Заглядывает в глаза и выцеживает сквозь зубы: - Не смей.       Он наблюдает в немом бессилии, как ее жизнь утекает сквозь пальцы. В его голове столько скомканного смятения, столько вопросов. Все перевернулось, смешалось, запуталось. В его мировоззрении происходит настоящий раскол из-за этой чертовой девки. Расходится по уродливым, так давно, казалось бы, наглухо заштопанным швам, к которым и подходить – смертельно. А своими нежными пальчиками она не только разорвала все нити, а вытащила на поверхность всю гниль, которая годами там нарывала. И сейчас она хочет оставить его с этим наедине? Он глядит ей в лицо – сильно бледное. Такое спокойное. Безмятежное. Белеет с каждой минутой. - Будь ты проклята! Я не убил тебя не для того, чтобы ты решила сдохнуть сейчас.       От заглушающего внутреннего рева его отвлекает громко распахнувшаяся дверь и с силой прижимающийся к хлещущей фонтаном артерии гемостатический бинт.