Всё, что у тебя есть

      Тишина. Под потолком крутится вентилятор, разгоняя прохладный воздух. Тень качается на потолке.       Снится дом. Теплый вечер, уютный сад, родной город. Мы сидим в просторной веранде с Юрайем, когда его мама заносит свежеиспеченный пирог. Он так сказочно пахнет… Сливовый. Мой любимый.       Нам по десять лет.       В детстве я была пухленькой, и Юрайя беззлобно винил в этом количество сливовых пирогов, попадающих в мое поле зрения. Возможно, всё именно так и было. Но тогда я была счастлива, и этого хватало. Светлое воспоминание начинает мрачнеть и затягиваться пеленой боли вокруг. Она везде: в моем теле, в памяти, в воздухе, которым наполняются легкие. Мерзкий, неприятный писк начинает заглушать пение птиц на крыльце, а затем покрывает все в поле слышимости. Это невозможно выдержать, и я пытаюсь закрыть уши, чтоб ничего не слышать. Чертов визг пронизывает пространство: он не снаружи, а внутри. Разрывает голову на части. Сводит горло настолько, что сложно дышать. Дом вместе со знакомыми лицами тускнеет окончательно, на смену приходит оглушающая темнота. Кричу так, что разрывается грудь, но никто уже не услышит. Тьма накрывает, топит, утягивает на дно, а с ее глубины всматриваются серые, безумные, полные ненависти глаза.       Пробуждение дается нелегко. Мир темный. Звуки приглушены, как сквозь вату. Говорят, первые мгновения – самые приятные, но это полнейшая ложь. В моем случае первое и единственное, что чувствую – это боль. Тело тяжелое, все пульсирует. Руки болят, суставы ноют, голова начинает ужасно раскалываться. Немного шевелю предплечьем: катетер с капельницей. - Бля-я-я-ть…       Стон вырывается скорее хрипением, чем словом. Я надеялась, что они не успеют, и все будет кончено.       Тошнит. Плохо. Отвратительно. Больно.       Но самое ужасное – это шея. Свободная рука поднимается, нащупывает марлевую повязку на месте, где прошлось лезвие. Бинты закрывают добрую половину, сквозь ткань ощущается небольшой шов. Резко отдергиваю руку: коснуться просто невозможно. Режущая боль пронзает все тело, от макушки до пят. Делаю вдох, но это оказывается затруднительным. Что-то явно не так. Только сейчас ощущаю нетипичное натяжение кожи в месте яремной ямки. Вялой ладонью веду меж ключиц, и с каждым миллиметром тревога усиливается. Достигает пика, когда пальцы натыкаются на гладкую трубку, выходящую прямо из горла. БОЖЕ!       Пальцы судорожно начинают нащупывать, трогать, искать, где конец, но ничего не находят. Дыхание обрывается, но в момент, когда начинаю скрестись ногтями в попытках вырвать чужеродное тело, распахивается дверь и ко мне спешит врач. - Мисс Оруэлл, прекратите. – четким, серьезным голосом перехватывает он мои руки. – у вас серьезные повреждения шеи, и это - дренаж, который нельзя трогать.       Судорожно вдыхаю, с трудом разбирая его слова. От того, что дышать сложно, сердце колотится, заглушая все звуки. Руки расслабляются постепенно, цепляться продолжаю лишь за его рукава. - Я… - слова даются непросто, одни хрипы.       Пытаюсь натужно выдавить из себя продолжение фразы, но он меня останавливает. - У вас могут возникнуть сложности с речью на первом этапе. Остановитесь. Вдохните. Да, так. Еще раз. Отлично. Носом дышите. Хорошо. Спокойным, медленным, тихим голосом попытайтесь объяснить, что хотите сказать. Не напрягайте связки и старайтесь использовать короткие фразы. - Я… - воздуха в легких критически не хватает, и паника никак не отпустит. – Я… Не могу… Дышать…       Хриплю слова, глотая перед каждым по чуть-чуть воздуха. Страх, что следующего вдоха не будет, холодит спину. Врач только хмурится. - Это нормально, вы только что перенесли опасную операцию, вам сшивали мышцы шеи и зашивали вену. Из-за этого установили дренаж, он выводит всю скопившуюся жидкость после вмешательства. Натяжение тканей и дополнительное давление могут давать ложное ощущение недостатка дыхания, но это временное явление. Через двадцать минут вы привыкнете. - Я… Когда я смогу дышать..? Нормально…? - Когда снимут дренаж. Несколько дней. Он перестанет доставлять вам дискомфорт уже в течении получаса.       Прокашливаюсь. Каждое слово действительно дается все проще. - Что со мной?.. Голова раскалывается. - У вас сотрясение легкой степени, множественные ушибы, повреждения плечевых и локтевых суставов, резанная рана шеи и обильная кровопотеря. - Док и глазом не ведет, перечисляя набор диагнозов.       Это, я так понимаю, в довесок к уже имеющимся… Остается аж присвистывать. Про разбитую губу и огромные гематомы на лице, наверное, можно даже не заикаться. - Так вот, почему мне настолько отвратительно… - Могу увеличить вам дозу обезболивающего. - Да, спасибо.       Врач кивает, подкручивает что-то на капельнице и склоняется над дренажом. Так же обхаживает и марли. - А… Я могу вставать?       Он как-то странно косится за спину, к двери, но я не вижу, что там. Пытаюсь вытянуть голову, но на меня сразу же шикают: - Вставать можно, а двигать шеей - нельзя. Только маленькие наклоны. И меньше вертите головой. Сейчас мы подержим вас на капельницах, но потом сможете встать, если… - Что - если? - Если я разрешу.       Вздрагиваю от знакомого, глубокого, с хрипотцой, голоса, что слышится из-за спины мужчины. Так вот, почему он так косился назад! Я даже не заметила, что все это время мы в комнате были не одни. Врач отклоняется, поправляя инфузионный раствор.       Командир сидит на кресле в дальнем углу. Ноги вытянуты и перекрещены, руки сложены на груди. В своей неизменно чёрной форме, с высокомерным взглядом, но уже без опознавательных знаков. Равнодушно за мной наблюдает.       Наверное, они зашли вместе, но разум плыл в мутной дымке, и я не могла разглядеть ничего. В голове все намешано, словно кашица, из которой ложками черпается боль и давит под самое горло.       Молча смотрю в ответ: мне нечего говорить. Все, что хотела – сказала и сделала. Чтобы отвлечься, перевожу взгляд в потолок. Бетон у них везде здесь, что ли?       Врач перестает копаться с инфузионным раствором и дает мне последние напутствия: - Я увеличил поступление препарата, скоро боль должна уменьшиться.       С этими словами он покидает палату, оставляя меня с развалившимся в противоположном кресле садистом.       Немного не по себе, впрочем… Ерзаю, пытаясь принять позу поудобнее. Все, что он хотел со мной сделать – уже сделал. Да и если захочет осуществить что-нибудь сейчас – разве кто его остановит? Я даже не знаю, что можно сделать, чтобы мне стало еще больнее. И так паршивее некуда. Хотя, он изобретательный. Он придумает.       Все затекло от долгого лежания в одной позе. Хочется встать и размяться, да только сил хватает лишь на то, чтобы наклонить таз вбок, согнув ноги в колене. Ох, как хрустнуло! Но как хорошо…       Гнетущая тишина начинает давить на уши. То ли эффект плацебо, то ли действительно обезболивающее имеет такой быстрый эффект, но боль начинает утихать. Пытаюсь украдкой взглянуть на соседа по комнате. Встречаемся взглядами. Похоже, свой он так и не отводил. Хмурое лицо не выражает ровным счетом ничего.       Тишина превращается в вакуум. Кажется, звук вообще перестает распространяться между нами. Он продолжает молчать, и я перевожу взгляд на капельницу. Хочется ее подкрутить, чтобы препарат капал быстрее. Это и делаю. Сил моих больше нет. В воздухе царит напряжение: холодное, густое, будто кто-то держит нож на шее, просто не нажимает. Невзначай пальцами снова касаюсь повязки, словно проверяя что там лезвия нет. - Ты глупа. – на удивление, он первый решает заговорить. - Не возражаю.       Молчит, и я глубоко вздыхаю. И в чем смысл латать мне все дыры, если живой отсюда не выйти? Озвучиваю мысли, на что военный презрительно фыркает: - Не я полоснул тебя по шее ножом. Суицидница херова.       Ага, а довел до этого, значит, не ты, да? И нож не ты у горла держал с сумасшедшим взглядом после обещания убить. - Какая разница: раньше или позже? Ты все равно сказал, что прикончишь меня, так зачем мучаться от твоих пыток? Лучше сократить свою жизнь на никчемных пару часов, чем корчиться в вечной агонии.       Он не торопится с ответом, а лежать мне уже надоело. Встать, может быть, и не выйдет, но хотя бы попробую сесть. Или лечь повыше.       Понемногу, ворочаясь с боку на бок, пытаюсь найти положение локтей, в котором боль станет меньше. Когда я падала вместе со стулом – приземлялась именно на них. На них и на плечевые суставы, которые сейчас выкручивает и тянет. Черт, только бы обезболивающее быстрее действовало.       Найдя точки опоры более-менее безболезненные, подтягиваюсь на локте. Во второй руке-то катетер, остается всем телом налечь на свободную конечность. Глаза заливает тьма от этого сверхнагрузочного действия, но упорно продолжаю гнуть свою линию.       Грубый голос не заставляет себя ждать: - Ляг обратно. - Я попробую. - Я сказал – ляг обратно.       Не смотрю на него даже, продолжая возиться. - Я хочу сесть. Можешь пристрелить, но лежать я устала.       С другой стороны комнаты слышится тяжелый выдох – так выдыхает человек, который раздражен до крайней степени, но пытается удержать себя в руках. Мельком кидаю на него взгляд: брови сведены вместе, глаза прищурены, губы поджаты. - Я не знаю, почему ты спас меня. Но если уж я здесь, позволь мне хотя бы сесть.       После недолгой паузы мужчина кивает. Сделав немыслимое усилие, таки принимаю сидячую позу и с облегчением откидываюсь на подушки. Состояние отвратительное, но хотя бы мышцы начали оживать.       Трубка с горла тянется вниз, под больничную одежду. С интересом оттягиваю ворот: тонкий шланг зафиксирован лейкопластырями вдоль груди, живота и таза, достигая бедра. Приподнимаю ткань: небольшой резервуар уже собрал желтоватой жидкости. Пока исследую новоприобретения, он внимательно наблюдает за моими действиями. - Почему ты здесь?       Закончив с исследованиями своего тела, задаю вопрос в лоб. Не то чтобы я планировала с ним говорить, но оно само срывается с языка. Ему что, больше заняться нечем? Внутри каша из чувств и мыслей, в основном – полная сумятица. Хочется узнать ответ на главный вопрос: почему мне оказали медицинскую помощь? В той камере я была уверена, что он не собирался оставлять меня живой. Это место должно было стать моей могилой. - Потому что у тебя невероятная склонность к самоубийству. - Это было рациональным решением. – сдерживаюсь, чтобы не замотать головой. Шов и так уже ноет от лишних движений. – С камеры я все равно вышла бы ногами вперед. - Я не собирался тебя убивать.       Его признание слегка сбивает с толку - я видела жажду крови в льдистых глазах. Голодную жажду разрушить меня изнутри, уничтожить. Физически мне нечего было противопоставить, все что могла – попытаться сохранить то, что делало меня мной. - Нет…? - Меня слегка занесло. - Он говорит настолько небрежно, с ленцой, даже нехотя, что аж зубы сводит.       Слегка?.. Мои глаза, наверное, сейчас как два блюдца. Да, черт возьми, это именно самое подходящее слово, описывающее ситуацию. «Слегка».       Но он больше ничего не говорит, а я сдерживаю сарказм. Мне страшно находиться в одном помещении с ним. Нервно глотаю и в который раз чувствую сухость в горле. Словно кошки разодрали.       Вообще, они разодрали его изнутри еще в первые минуты пробуждения, но как-то не до этого было. У меня ведь трубка с шеи торчала – это казалось основной проблемой. Но сейчас жажда достигла критического уровня, и игнорировать ее стало невозможно. - Можно воды?       Он смотрит в упор на меня, потом на тумбочку рядом. Да не дотянусь я. И так еле двигаюсь, а головой вертеть – что хребет себе отрывать. Думаю, ощущения будут схожи. Вздрагиваю из-за того, что он резко встает. Я боюсь этого человека, хоть и стараюсь виду не подавать. Словно подтверждение, шея начинает ныть еще больше. Конечно, всем телом ведь напряглась.       Вальяжным движением он подхватывает стакан, подает. Руки не соприкасаются, но, кажется, мои пальцы охватывает небольшая дрожь.       Страшно ли мне, что он снова сделает больно, покалечит? Да. Намерена ли я что-то с этим делать? Нет.       То, что внутри меня, он все равно не достанет. А все остальное уже достал. Так какой теперь толк? Перспективу физической смерти я приняла уже давно.       Жадно припадаю к стакану губами. Боже, как прекрасно пить! Вода увлажняет стенки пищеварительного тракта. Еще и прохладная – ну просто божественно. Облизываю губы, насквозь пересушенные и потрескавшиеся. Осторожно прохожусь языком по рассечению на губе. Наверное, будет шрам.       Он стоит в тени, и с каждым вдохом это присутствие становится невыносимым. Хочется хоть чем-то его разбавить. - Ты ждешь от меня поклоны и восхваление?.. – нервно кошусь в сторону собеседника. Взгляд то и дело касается чего-нибудь по углам палаты. - Нет.       Его спокойствие уж слишком контрастирует с тем, что было до этого. - Сколько я здесь лежу? - Около суток.       И все еще жива. Видимо, я озвучиваю свою мысль вслух, потому что он презрительно кривит губы: – Разочарована? - Немного. – Медики успели. Тебе повезло. - говорит настолько сухо и безразлично, будто моя жизнь – ничто. И цента не стоит. «Повезло». Да, это как раз то слово, которое мне и нужно было услышать.       От всколыхнувшейся нервозности пытаюсь повыше лечь, но резкий спазм боли в области живота заставляет скривиться. Черт, еще и живот… Ну, красота! Постоянная боль начинает раздражать, вызывая первые ноты агрессии на причину моих страданий. Он видит мои намеренья. - Не дёргайся. Швы могут разойтись и отмывать все по новой. - Не тебе же отмывать, чего париться?       На самом деле, от цинизма, которым пропитан этот человек, аж зубы сводит. Если нож достал до яремной вены – была бы огромная лужа. Все должно было быть в крови… А ему хоть бы хны. Смахиваю с себя оцепенение и даже немного сползаю ниже. О-о-о, так намного удобнее. - Значит, ты остался, чтобы досмотреть, как я окончательно развалюсь на части? Не разочаруйся: мне сейчас вливают конскую дозу обезбола, так что в ближайшем будущем ты будешь расстроен.       Не знаю, почему начинаю язвить. Наверное, пытаюсь скрыть внутренню тревогу от его непосредственной близости. Но военный не спешит реагировать на сарказм. - Я здесь по необходимости.       Пристально смотрю, пока боль терзает измученное тело. Тишина разливается все более гнетущая. - По чьей? - Моей. - Огрызается он. Но, взяв себя в руки, небрежно уточняет - Хочу убедиться, что последствия под контролем.       Немного кривлюсь: - Ты всегда всё так контролируешь? - Когда не контролирую — люди умирают. - Мне кажется, или слова звучат горько? Хотя лицо его остается непроницаемым. - Мне казалось, что тогда ты потерял контроль. И, все же, я жива. - На удивление.       Пожимаю плечами. - Похоже, для тебя в новинку, что кто-нибудь смог выжить после того, как ты слетаешь с катушек.       Он недовольно кривит губы, немного ведя плечом. - Если считаешь, что победила этим - ошибаешься. - Ты думаешь, я выжила, чтобы победить тебя? Я просто не умерла. Вот и всё. Знаешь, иногда это достаточный повод для радости. - Когда ты решила свести счеты с жизнью - тоже радовалась? - Мало радости в том, что человек напротив наслаждается, постепенно тебя убивая. Я просто нашла выход, как избежать боли.       Он кривится пуще прежнего. - Жалкая слабачка. - Слабачка так слабачка. Но я уже говорила: это было рациональным решением, а не эмоциональным порывом.       Мужчина смотрит на меня сверху вниз долгим взглядом, изучает с головы до пят. Становится еще неуютнее: вся подбираюсь, неосознанно вжимаюсь в стену посильнее. Спину уже холодит бетон, подушки не спасают. - Боишься? – не слово, а чистый рык неприкрытой угрозы. - Боюсь. – честно сознаюсь, нечего и скрывать. - Было бы странно не бояться того, кто пытал меня и получал от этого удовольствие.       Он и бровью не ведет. Продолжает смотреть прямо мне в глаза. Только в зрачках появляется почти незаметная острота. - Тебе стоило быть сговорчивее. - Это бы ничего не изменило. – черт, снова пытаюсь помотать головой, но шов отзывается неминуемой резью, и я застываю. - Если бы выдала всю информацию – осталась бы целой и невредимой. - Ты бил не для того, чтобы я информацию выдала. Ты бил из личных мотивов. - С чего такой вывод? - Я поняла это, когда ты ударил меня в лицо. – киваю, нехотя открывая мысли. - Там не было сухого расчета, чтобы разговорить меня или заставить что-то выдать из-за боли. В твоих глазах была бешенная ярость. Так не бьют на допросах, уж я-то знаю. - Возможно, тебе не повезло из-за папаши.       Черт возьми, ну только этого здесь не хватало! И откуда он знает? Одно только воспоминание об отношениях с отцом заставляет кривиться, словно от кислоты, что выдавили на язык прямиком с лимона. Тема родителей – последнее, о чем хочется говорить. Особенно в таком состоянии. Особенно с ним. - У тебя с ним личные счеты или ты его ненавидишь за то же, что и меня? - Вы с ним чертовски похожи. - Уклоняешься от ответа.       Он приподнимает подбородок. Жест гордости, почти вызов. Взгляд скользит вверх по фигуре, но не задерживается. Лицо чуть отворачивается, как после внутреннего решения не говорить больше ничего. Будто хотел что-то сказать, но передумал. Линия взгляда соскальзывает, и он отходит вбок. Хищно и неторопливо, без единой видимой эмоции, словно движение само по себе и есть ответ.       Гнев, уже растревоженный болезненными воспоминаниями, прорывается наружу, и я не выдерживаю: - А чего ты боишься, а? Что я назову вещи своими именами? Что дело не только в отце? Что ты играл, проверял, сколько выдержу, просто потому что тебе было интересно? Или что ты пытал меня, потому что это тебя заводило?       Его глаза недобро блеснули, но я продолжила. - Ты довел меня до края, просто потому что я говорила правду. Ту, которую ты не хотел слышать. - На тебе живого места нет, но ты все так же продолжаешь мне дерзить. - Ты будешь отрицать правду? Если не нравится слышать – можешь трубку эту с моего горла вытащить. Если я правильно поняла, она соединяется внутри с веной. Вытеку, наверное, быстро. - У тебя феноменальная тяга к самоубийству. - Нет у меня никакой тяги к самоубийству. Я просто говорю то, что думаю. - И как тебе язык за два года не укоротили? Или благодаря папочке была безнаказанной? - Мой отец ни при чем. Просто с тобой нет смысла увиливать от прямоты: дам я повод или нет – без разницы. Если тебе снова что-нибудь не понравится, все равно сделаешь со мной что угодно, и никто ничего не скажет. Зачем тогда усложнять?       Он изучает меня долго, проверяет на прочность. Будто ищет какой-то подвох и не находит. Какой уж подвох? Я честна с тобой в доску, с меня хватило. Он будто пытается саму душу вытащить на поверхность. Чувствую, что тело колотит от напряжения, а я и не заметила. Не выдержав подавляющего взгляда, опускаю глаза на руку. О, весь препарат уже закачали в сосуды. То-то мне стало настолько легче. - Капельница закончилась. Наверное, стоит позвать врача. - Так зови.       В замешательстве вопросительно смотрю в глаза цвета темного льда. Не буду же я кричать? Но он кивает мне куда-то над головой. Небольшая кнопка – вызов медработника. Извернувшись, нажимаю, и она начинает мигать.       Через пару минут появляется девушка. Сообщаю, что капельница закончилась, и спрашиваю, можно ли теперь встать. Она, как и док, косится в сторону моего надзирателя, медля с ответом. Да они что, на цыпочках тут перед ним все прыгают? Хотя, это можно понять, исходя из моего горького опыта. Что-то невнятно пробормотав, медсестра быстренько увозит стойку с уже пустыми пакетиками. Это, вроде как, «да». - Ты настолько их всех запугал?       Он лениво ведет плечом. - Не пришлось. Стоило прикончить на их глазах пару таких же заносчивых клуш, как ты, и хватило.       Кажется, в его голосе прорезалась еле слышимая насмешка. Надеюсь, что это сарказм... Уповаю на то, что это был он. Остается только пальцем у виска покрутить. Благо, я сдерживаюсь, разминая затекшую руку с катетером после долгого нахождения в одном месте. Но слова-таки срываются с губ. - С башкой у тебя точно пиздец.       Он мигом ощетинивается. - Могу обеспечить и тебе то же самое. Хочешь? - Да нет уж. – продолжаю разминать суставы, на него пытаюсь не смотреть. - И так тошнит, как при беременности.       Пауза затягивается, и я подбираюсь под пристальным взглядом. Как раз кстати начинает тянуть низ живота, напоминая о естественных потребностях организма. - Я… Мне в туалет хочется. Она, вроде, сказала, что можно. - За поворотом первая дверь.       Киваю. Самое сложное сейчас – это подняться. Честно, мне было и сесть тяжело, а встать… Не столько в туалет хочется, сколько пройтись, на самом деле. Или хотя бы подняться на свои две. Обезбола прокапали предостаточно, поэтому тело перестало болеть так сильно. Немного ноют некоторые участки, и все. Сначала на локоть облокотиться, потом на руки, а там уж руками оттолкнуться - и я на ногах.       Ага, как бы не так! В мышцы словно раскаленного свинца насыпали. Не то что бы встать, даже двигаться сложно. Слабость такая, что хочется просто лечь и больше не вставать. Никогда. Но я настойчиво переминаюсь на локтях, прикидывая, как лучше перекатиться на руки. О, уже держат, но сесть вертикально – это совсем иная задачка. Когда пробую - голова идет таким кругом, что комната начинает плыть. Вероятно, крови я потеряла действительно много.       Наблюдающий за моими потугами надзиратель закатывает глаза и поднимается со своего королевского места. Вальяжно пересекает палату и нависает надо мной. Кажется, что сейчас рассмеется прямо в лицо. Уже готовлю очередную колкую фразу в свою защиту, но он молчит.       Молчит и протягивает руку. Ком сразу подпрыгивает к горлу, сердце уходит в пятки. Захлестывает тревога и все тело холодеет. Этот жест… Прошлое проносится перед глазами, и мне сбивает дыхание. Смотрю на его руку и снова чувствую жар на скуле. - Не трясись так. Я тебе ничего не сделаю. Обещаю.       Сглотнув, ужасно опасаясь, медленно и о-о-очень осторожно протягиваю руку. У него теплая ладонь. Сердце колотится как бешеное, когда его пальцы сжимают мои. Контакт кожи почти что бьет током. Шумно выдыхаю, и уже увереннее опираюсь на ноги. На удивление, он спокойно поддерживает за руку и плавно тянет на себя, помогая подняться. Хмурый взгляд оценивает мое пошатнувшееся состояние, пока в глазах рассеивается накатившая темнота. Щурюсь, чтобы совладать с головокружением. Когда мир перестает вращаться, снова появляются очертания комнаты.       Убедившись, что стою, не шатаясь, мужчина отпускает мою ладонь и отходит. Я киваю: слова благодарности произнести выше моих сил. Не спеша пробую ноги на прочность и понемногу бреду на выход из палаты. Коридор прохожу беспрепятственно и вижу обозначение туалетной кабинки. Открываю дверь и уже собираюсь зайти, как понимаю, что мужчина направляется следом за мной. - Погоди, ты что, будешь на меня писающую смотреть? - И чего я там только не видел? – нагло ухмыляется он, – с тебя станется открутить что-нибудь от сантехники и горло себе продырявить.       Все так же пытается меня продавить. Вот гад. - Ничего я себе не сделаю! И ты не будешь на меня без трусов пялиться.       Резко открываю дверь (откуда силы столько взялось?) и, проскользнув в неширокий проем, захлопываю прямо у него под носом. Хочу закрыться изнутри, но никакой защелки тут, конечно же, нет! Все держится на честном слове.       На удивление, он действительно не заходит. Быстренько справляю нужду и подхожу к умывальнику помыть руки. Прямо перед лицом зеркало, но я сосредоточенно пялюсь на краник холодной воды, который упорно откручиваю. Боюсь смотреть на свое отражение. Несколько долгих секунд борюсь с трусостью, и резким движением поднимаю взгляд.       Матерь божья… Тонна ругательств чуть не слетает с языка.       Первое что бросается в глаза – огромная гематома на левой скуле, закрывающая щеку целиком. Под глазом красуется внушительный отек, губа треснута. Все лицо зеленого цвета - настолько я кажусь себе бледной. Впалые щеки и покрасневшие глаза, как после долгой истерики. Синяки под глазами такие огромные, будто я упорная наркоманка с десятилетним стажем.       Осматриваю себя дальше, приподнимаю больничную робу.       Кожа на запястьях стерта в кровь от наручников, которыми я дергала при каждом укусе боли. С лодыжками то же самое. Вывернуть руки очень болезненно, но упорствую, чтобы на локти глянуть. Черт… И места живого там не осталось. Кровавые, счесанные следы аж до запястьев. Касаюсь и ойкаю. Мда, лучше этого не делать. Болит макушка, и ее касаюсь, естественно, тоже. Черт, как ноет.       Ну и разукрасил же он меня… Просто пиздец. А что теперь дальше? Из части меня не выпустят – это точно. Информатор с меня бесполезный… Так на кой черт я жива? Прикладываю сухие пальцы к дренажной трубке. Касаюсь разреза на шее. Интересно, он услышит стук тела о плитку? От ранений шейных сосудов кровь вытекает вроде за пару минут. В принципе, можно сначала присесть. Или спиной об стену облокотиться, чтобы не падать. Если резко рвануть – вряд ли тогда он успеет.       Пальцы сжимаются вокруг дренажа все сильнее, и я таращусь на свои глаза в отражении. Действительно, как у отца. Какие-то дурацкие мысли приходят в голову перед тем, как я завершу свою жизнь.       Но, к собственному удивлению, останавливаюсь в последний момент. Шершавая трубка уже натянула что-то внутри. Несколько раз моргаю, чтобы сбросить наваждение, ведь в отражении мелькает внимательный взгляд серых глаз с легкой тенью усмешки после моей бравады о трусах.        Втягиваю через ноздри очередной глубокий вдох. Прикрываю глаза, пальцы разжимаются. Опускаю руку.       Не знаю, зачем сдерживаю обещание.       Побрызгав на лицо холодной воды и обмыв ладони, вытираю их полотенцем и выхожу с дамской комнаты. Он ждет меня, подперев плечом стену. Когда появляюсь, осматривает с ног до головы, словно проверяет целостность моего организма.       Ты бы все равно не успел.       Только сейчас могу оценить мужской силует полноценно: все прошлые разы он возвышался надо мной, пока я либо сидела, либо лежала. А сейчас стою во весь рост. Военный, как и давным-давно, гораздо выше меня, только теперь и в два раза крупнее. Я, наверное, кажусь хилой веточкой на фоне. Едва удается достать макушкой до кончика носа. - Долго пялиться на меня будешь?       Пару раз моргаю и отворачиваюсь. Рефлекторно мотаю головой, но сразу же шиплю от резкой боли, прострелившей всю шею. Он снисходительно наблюдает за моей неловкостью, но я не спешу назад к палате. Сутки пролежала в этой бетонной коробке, и возвращаться вообще не хочется. - Эм… - ну, была не была! – Мне можно пройтись? - И куда ты собралась идти? - Брови чуть дрогнули, уголок рта еле заметно дёрнулся. - Просто ноги размять… Затекло все.       Ох и недобрая ухмылка появляется у него на лице, ох не добрая. Добродушный тон совершенно не вяжется с действием: - Хочешь размяться? Конечно. Я даже помогу.       Пока он говорит, ладонь спускается на кобуру и достает пистолет. Опускает рычажок предохранителя и отработанным движением передергивает затвор. - Лишний шаг в сторону - и тебе больше не придётся волноваться о затёкших ногах.       Оторопело смотрю, как он сжимает заряженный ствол, пока что – пока что! – смотрящий прицелом в пол. - Вперёд, балерина. - Эй… Ты чего? Я же просто спросила. Нет так нет… - Вперед, говорю, по коридору. - Я же не… - Вперед!       Садист – он и в Африке садист. Осторожно, без резких движений, пячусь спиной уже под прицелом. Инстинкт самосохранения, оказывается, у меня все же остался. Естественный страх за жизнь пробирается куда-то под кожу, заставляет двигаться. Пару минут назад думала о том, чтобы свести счёты с жизнью, а тут уже поднимаю руки, не желая получить пулю в лоб. Жизнь – непредсказуемая штука.       Медленно разворачиваюсь, и иду, куда он скажет. Минуем палату, направляемся дальше. В конце коридора – дверь, и я останавливаюсь, пытаясь не совершить лишних действий. - Открывай.       Толкаю дверь. Передо мной лестничный проем. Видимо, это подземный бункер, причем серьезного уровня: повсюду камеры, датчики и бесконечный бетон. Он командует подниматься наверх, и я выполняю приказ. Черт, как сложно по ступеням-то шагать. Они тут большие, высокие, острые. По мере нашего движения включились лампы, осветив путь моих будущих страданий. Еле добравшись до третьего пролета, выдыхаюсь. Волочу ноги, но тюремщик не позволяет остановиться. Украдкой глянув на мужчину, немного высовываюсь в межлестничное пространство, чтобы посмотреть, сколько еще над нами.       Чертыхаюсь: этажа четыре, не меньше. И это при том, что прошли уже три. Дыхание совсем сбивается, и двигаться все тяжелее. В какой-то момент концентрация окончательно теряется, и я спотыкаюсь о выступ. Готовлюсь встретиться с шершавым бетоном, но сильная рука успевает схватить меня за шиворот больничной робы, удержав на от падения. - Неуклюжая идиотка.       Даже не обращаю внимания, со всех сил пытаюсь справиться с недостатком воздуха. Он отпускает, когда я выравниваюсь. Болезненно выдохнув, продолжаю путь. На последний пролет выбираюсь, совсем задохнувшись. От нехватки кислорода кружится голова, а дыхание выходит каким-то свистящим, тяжелым, натужным. Такое чувство, что легкие разорвутся. Хочу присесть, чтобы отдышаться, но мучитель не позволяет. - Дверь толкай от себя. - У меня… Дыхания… Не хватает.       Запыхалась так, словно несколько десятков километров на максимальной скорости пробежала. Пот катится по лбу и по спине. Но он не обращает на это внимания, и, полным раздражения тоном, повторяет: - Дверь открывай.       Ему вообще побоку, что там с моим дыханием. Пытаясь не задохнуться, упираюсь слабыми ладонями в бронированный шмат металла. Конечно, мне не хватает сил, и он помогает своей рукой дополнительно. И как еще не прокомментировал мою физическую форму?       Перед нами еще одна дверь, но военный проходит вперед и прикладывает какую-то карточку. Дверь пикает и щелчок оповещает об открытии. В ту же секунду меня ослепляет яркий свет.       Зажмуриваюсь так, что аж глаза выедает. Зрачки, давно привыкшие к полумраку, не могут адаптироваться к такому яркому источнику добрые несколько минут. Прикрыв глаза ладонью, по чуть-чуть начинаю раскрывать веки.       Он стоит в дверном проеме, придерживая дверь распахнутой. Ожидает, что я последую за ним. Прохожу порог, пока серые глаза внимательно следят за каждым моим движением. Огибаю его боком, насколько это вообще возможно, не сводя собственных глаз в ответ. Мужчина небрежно бросает, прикрывая дверь за нашими спинами: - Без глупостей.       Только теперь могу рассмотреть, где оказалась. Над головой – бетон. Слева и справа – бетон. Сзади – угадайте что? Но впереди… Впереди шумит лес. Твою мать… Лес. Настоящий. Зеленый, густой, мать его, лес. Это выход из бункера в чертов лес!       Неуверенно продвигаюсь к выходу, жду что меня сейчас остановят, но этого не происходит. Солнце сияет, постепенно прячась в ветвях деревьев. Выходит, сейчас немного за полдень. Вокруг не видно ничего, кроме густых крон, кустарников и травы. - Ты вывел меня… На улицу?       Моему изумлению нет предела. Это – последнее, что я ожидала увидеть. - Ты же хотела размяться. – ерничает мужчина за моей спиной.       Оборачиваюсь на него вопросительным взглядом, и он поясняет: - Док сказал, тебе необходим витамин D. Поэтому тридцать минут будешь пастись на травичке. Площадка отсюда и пятьдесят метров до тех кустов – твоя. Можешь делать, что хочешь. Если решишь, что сможешь убежать – здесь нет ничего, кроме леса, на сотни километров вокруг. Но ты этого не проверишь, потому что прострелю тебе башку, как только выйдешь за границы отведенной тебе поляны или дернешься в сторону. Будешь слишком шуметь и действовать мне на нервы – сделаю то же самое. Все понятно?       Заторможенно киваю. - У тебя тридцать минут. Добрую минуту в ступоре смотрю на него. - Ты… ТЫ! – злость и еще сбивчивое дыхание начали растекаться злобой внутри. – Ты загнал меня до седьмого пота по этой долбанной лестнице, чтобы я витаминчик D получила?! Ты серьезно?!       С каждым словом тембр набирает обороты, и это отражается новой волной раздражения на лице мужчины. Он вообще всегда с пол-оборота заводится. - Следи за тоном. Хотела размяться? Размялась. Или тебе, может быть, хотелось по базе прогуляться, кровь погонять? Куда в первую очередь: изучить арсенал оружия или сразу в штаб, к офицерам? Поэтому заткни пасть и вперед, пока я тебе сам ее не захлопнул.       Я взрываюсь изнутри праведным гневом от прозвучавшей угрозы. Ну какой мерзавец! - Да ты помешан на своем тупом контроле! Да хоть весь твой бункер облажу – и что с того?! Кому я смогу что рассказать?! Это просто пиздец! Тебе было мало тогда надо мной поиздеваться, еще захотелось? Да пожалуйста, бей! На мне живого места уже не осталось! Я вся в гематомах и синяках, сама не знаю, как на ногах стою! И ты все равно пытаешься меня угробить и раздавить! Твою мать!       В конце тирады последний раз взмахиваю руками и отворачиваюсь вбок, чтоб хотя бы воздуха набрать в легкие. Злость так и клокочет, разъедая изнутри.       Мы стоим под бетонным навесом, над которым, вероятно, растет тот же лес. По бокам - блоки ростом с два метра. Слева – дверь, через которую мы вошли, а справа – выход на поляну, до которой мне не добежать.       Он сокращает дистанцию слишком быстро, и я делаю шаг назад, лопатками упираюсь в холодную стену. Мужчина резким движением заковывает меня в клетку жилистых рук, расставляя их по две стороны от моей головы. - Закончила? - Взгляд холодящий, словно льды Арктики.       Меня окутывает его запах. Я ожидала пороха, пепла, крови, смерти, но он пахнет… Хвоей. Словно дикий, нетронутый еловый лес в зимнюю ночь. Смотрит долго, прямо в глаза, не мигает даже. Тоже не разрываю зрительный контакт, гипнотизированная. Внезапно серый взгляд опускается ниже, к моим губам. Лицо наклоняется ближе, пока я вжимаюсь спиной в стену еще сильнее: тело снова начинает колотить. Но в миллиметре от моих губ интимно шепчет: - Ты даже не представляешь, на что еще я способен. – теплое дыхание опаляет губы, а внутренняя дрожь сковывает затылок. - Думаю, ты способен на еще большее количество насилия.       Он поднимает взгляд с губ. Уголок немного дергается. Так и стоит, с интересом рассматривая меня, как биолог, лицезреющий неизвестный подвид, в полном молчании. Я не знаю, куда уже себя деть, как этот тиран внезапно чеканит: - Осталось двадцать восемь минут.       Широко раскрываю глаза. Перепады настроения в нем поистине впечатляют.       Как по команде, поднырнув под руку, спешно направляюсь к выходу в свет. Он выравнивается, но за мной не идет. Да и не побегу никуда, очевидно же. Я сраную лестницу еле преодолела и чуть легкие не выплюнула. А тут - бежать. Особенно с трубкой в шее.       Добираюсь до конца бетонной плиты и передо мной открывается полная картина. Кажется, я в жизни не видела ничего прекраснее. Зеленые ветви склоняются над головой веерами, а трава под ногами кажется бархатной, сотканной с шелка. Я так давно не видела солнечный свет… Да и не думала, что уже когда-то увижу. Глубоко, очень глубоко вбираю носом свежий воздух. Невероятно… С такой же силой шумно выдыхаю: наружу так и рвется стон чистого наслаждения.       Недолго думая, сбрасываю больничную обувь, и касаюсь ступнями прохладной травы. Боже, какое удовольствие. Мою фигуру полностью окутывают солнечные нити, и, не думая, запрокидываю голову, прикрыв глаза. Плевать, что шею болезненно тянет. Теплый свет согревает, а легкий ветерок треплет волосы. Не совру, если скажу, что это самое приятное, что происходило со мной за последний месяц. Правду говорят, что начинаем ценить, когда теряем. Холодная почва морозит ноги, но шевелю пальцами, еще больше зарываясь в землю. Пахнет. Волшебно пахнет лесом. И жизнью: пение птиц, жужжание букашек, шепот листвы.       Невольно на глаза наворачиваются слезы: последний раз я так же вдыхала свежесть с Юрайей. Боевые действия происходили в основном в лесополосах и в посадках. От постоянных артиллерийских обстрелов все живое было уничтожено, а от деревьев оставались торчащие палки. В редкие дни тишины, в раннее утро либо поздним вечером, приходила та самая, природная свежесть, которой хотелось надышаться, как перед смертью.       А здесь будто войны и нет. Как больше нет и Юрайи.       Так и замираю на какое-то время, залипнув взглядом в одну точку, пока в голове вращаются воспоминания. Назад меня возвращает букашка, севшая на плечо. Дую, прогоняя жука и наблюдаю, как он срывается и жужжит своими крылышками за ветром. Гнетущая тоска перестала погребать меня под собой, но время от времени становится тяжело. Слезы с глаз так и просятся. Вытираю их рукавом, не глядя на мужчину позади. Уже стало понятно, что он презирает слабость, как состояние. Для него любая эмоция, кроме, наверное, ярости и ненависти – слабость. Поворачиваюсь к нему в пол-оборота, чтобы наткнуться на презрение, отвращение либо что-то еще в таком роде.       Но нет.       Он словно застыл. Не сводит взгляда — прямого, сосредоточенного, внимательного. Глаза слегка расширены, без тени прежней угрозы. Губы приоткрыты, как у человека, забывшего, что собирался сказать. Он даже не моргает.       И смотрит… Странно. Не просто смотрит, а вглядывается, будто не верит тому, что видит.       Но это все длится не больше секунды, и как только наши взляды встречаются, резко моргает, а взгляд стекленеет и снова становится жестким и хищным. Едва заметно дёргает головой, сжав челюсти. На лице уже привычная маска холода. - Двадцать минут.       Разворачиваюсь и бреду дальше между кустов, касаясь пальцами листьев и стволов вековых деревьев. Лесной запах прочищает легкие. Побродив по дозволенной местности, пробираюсь в самый центр поляны к небольшому выступу из корней. Стоять на ногах все еще кажется тяжелым занятием, нужна передышка. Недолго думая, откидываюсь спиной на ствол сосны и устраиваюсь на огроменных корнях столетнего дерева. Белые тучки плывут медленно. Просится тяжелый вдох. Так и провожу оставшееся время, наслаждаясь лесными ароматами и солнечными лучами на лице. - Время. – звучит где-то за спиной.       Послушно поднимаюсь, обтряхивая примятую ткань. Молча возвращаюсь к мужчине, который терпеливо ждет, пока я обуюсь обратно, и ведет за собой к двери. Разблокировав дверь, пропускает вперед. Больше не угрожает мне пистолетом, но, сухо напомнив, что не стоит его провоцировать, указывает путь к палате, направляясь следом.       В полном молчании добираемся в знакомый коридор. Тишина между нами становится все более гнетущей, и никак не удается понять причину. Он запускает меня в комнату, где уже поджидает медсестра с новой капельницей наперевес. - Что это? – Спрашиваю сходу о вместительном капельницы.       Оба посмотрели на меня, как на идиотку. Ну да… Вливай они в вены сам яд – сказал бы кто правду? Спросила, скорее, от внутреннего напряжения, чтобы не оставаться в этой угнетающей тишине. Нервы с ним на пределе, скованность во всех мышцах. Я готова молоть языком о чем угодно, только бы не давила эта безмолвность. К моему удивлению, медсестра все же коротко отвечает: - Физраствор.       Больше не нахожусь, что сказать, потому просто укладываюсь на кровать, пока девушка возится, и пытаюсь не зажиматься так сильно под пронзительным взглядом серых глаз. Он развалился на том же месте, где и до этого, вперившись в меня жёстким взглядом. Так же напряжен, как и я. Снова это гнетущее молчание. Есть охота, но и слова не выдавлю. Вообще говорить не хочется.       Когда медсестра уходит, и мы снова остаемся наедине, тишина начинает раскаляться. Сил моих больше нет терпеть, вот и выпаливаю: - А ты постоянно будешь находиться рядом? - Ты не в том положении, чтобы выбирать, кто рядом.       Тяжелый вздох подавить не удастся. Грудная клетка под напором выгоняет воздух из легких. - Я чувствую себя лабораторной крысой под наблюдением. Сказала же: не сделаю себе ничего. Нет нужды так меня контролировать. - И ты думаешь, я тебе поверю? - Слушай, я правда не понимаю, зачем тебе это. – окончательно сдаюсь и на одном дыхании выдаю все, что крутится вопросами внутри с самого начала. - Всем прекрасно известно, что Дельта никого не выпускает живьем. Особенно, когда этот человек может опознать кого-нибудь из бойцов. Ты показал мне свое лицо и настолько часто пребываешь рядом, что будет сложно уже НЕ опознать тебя. Соответственно, свет белый не видеть мне в любом случае. И я, хоть убей, не могу понять, что происходит. И даже не заикайся про информацию! Все, что на самом деле тебе было нужно, достал еще в первый раз, воспользовавшись последствиями моей контузии.       Пока все это говорю, он молчит, слушая мою тираду. Внимательно исследует каждое движение, любую интонацию. - Для внешнего мира тебя уже действительно не существует: пропавшая без вести. На позиции далеко не все тела можно было опознать, а учитывая интенсивность обстрела, от кого-то и пылинки могло не остаться.       Воспоминание жалобно тренькает где-то внутри, и, кажется, я снова выпадаю с реальности ненадолго, проваливаясь в воспоминание. Пока залипаю, он заинтересованно меня разглядывает, пока я не шиплю в лицо. - Убийцы.       Он откидывается назад, высокомернно обдав меня очередными волнами презрения. - Мне, в целом, все равно, что ты думаешь о моем подразделении. Мы выкосили много ваших ребят, но что интересно – к потере лично твоих товарищей никто из нас не причастен.       Несколько минут тупо смотрю на него, зависаю от внутренней перегрузки. - Что? - Не мы обстреливали ваш рубеж.       Таращусь на него во все глаза. Он врет, кто бы стал еще?! - Но это же с вашей стороны! Не Дельта, так еще какое-то смежное подразделение! - Нет. - Не может быть! Но… Нет… Тогда кто?       Наблюдая мое смятение, плавно сменяющееся на осознание, мужчина фыркает. Нет-нет-нет, не может того быть! Но он только подтверждает мои слова: - Вам стоило лучше позаботиться о коммуникации между подразделениями.       Когда сукин сын озвучивает очевидное, меня начинает бить крупной дрожью. - Ты врешь! Не может быть! - В таком случае тогда лишь святой дух. Или что там еще есть.       Шок: вот как описать мое состояние. Чистый, неразбавленный шок. Невзирая на боль в локтях даже приподнимаюсь, чтобы заглянуть мужчине в лицо. Он все так же безучастен, но я не вижу и толики уловки или намека на провокацию. Предельно серьезен, так же прямо смотрит мне в глаза.       Не врет.       Да и какой смысл ему врать? Чтобы я перестала считать его врагом? Утратила бдительность? Вообще приняла за друга? И без того очевидно, что этого не случится. Не после того, как он меня насиловал и избивал.       Морщусь, вспоминая первое. Я не знаю, что на меня нашло. Просто… Увидела его тогда, и все старые воспоминания и чувства, связанные с прошлым, разом нахлынули, вот и потеряла контроль. Мне вообще было сложно ориентироваться в собственной голове из-за контузии. Полностью смешались понятия, чувства, эмоции… Все искривлялось, разваливалось и сливалось, принимая причудливые формы.       Я была просто неспособна бороться со своим мозгом, искореженным травмой. Выдала ему даже информацию всю… Тошно от этого, ведь я даже ничего не могла поделать, оказавшись пленницей собственного разума.       А во всем, что касалось его, сознание вообще в лужицу расплывалось от двойственности и противоречий, подкрепленных бурей эмоций. Катастрофа была неизбежной, но я даже не ожидала от собственного тела, что оно отреагирует вот так…       Прикрываю глаза, останавливаюсь. Картины того злосчастного дня накрывают по новой. Если я опять начну… Черт. Пытаюсь вдохнуть поглубже с этой проклятой трубкой. В животе снова поднимаются запрещенные ощущения. Нет. Нельзя. Не после того, что он делал.       Резко выдыхаю, чтобы совладать с собой. Что было в прошлом – осталось в прошлом. Что бы я не чувствовала, это не имеет права на жизнь. Так ведь нельзя: нельзя избивать людей, просто потому что хочется или потому что можешь. Так не должно быть. Насилие не должно забываться или прощаться. Встряхиваю головой, возвращая самообладание.       Он с интересом наблюдает за мной, не отрываясь. И снова этот взгляд. Будто видит невероятно интересную зверушку и изучает каждую ее клеточку с пристальным, просто невозможным вниманием. В какой раз мне начинает казаться, что заглядывают мне в самую душу. От этого неуютно. - Ты постоянно отъезжала на допросах в апатию, – снова прерывает молчание, начинает любопытствовать. И смотрит так… Словно под шкуру залезет вот-вот. – Кого-то потеряла?       Интересуется обманчиво-спокойно, но в голосе сочится что-то нехорошее. Ну конечно, ему ведь хочется поиздеваться с лихвой. Чтобы растоптать окончательно. Из моих ушей сейчас пойдет пар, и чтобы не разреветься, уклоняюсь от прямого ответа: - Мы все кого-то теряли на этой войне. - Тот темнокожий парень. Он ведь не просто так закрыл тебя своим телом?       Будто выбили почву из-под ног. Все пошатнулось вокруг, изо рта вырвалось гулкое рычание: - Не смей даже заговаривать об этом. - Почему же? Что, он не просто твой боевой товарищ? - Разве это твое дело? - Ты права. Не моё. – хищная ухмылка расцветает у него на лице. – Это ведь не из-за меня он погиб.       Мои глаза расширяются. Сердце колотится так, что пелена ярости затапливает сознание. Если он не заткнется - я на него накинусь. - Еще хоть одно чертово слово. - Потери на войне – это прогнозируемый риск. Одним больше, одним меньше.       Мгновение – и капельница летит в сторону. Ярость (а может, всё дело в смене положения в пространстве) окончательно затапливает сознание, и я уже не отдаю себе отчет в действиях. Понятия не имею как, но через секунду оказываюсь прямо перед ним, и бью со всей силы. Конечно, слабейший удар приходится в молоко, ведь он без малейших усилий блокирует руку.       Мгновение – мужчина на ногах, моя шея уже зажата в сгибе локтя, подсечка - и ноги теряют опору. Сильнее сдавливая шею, он приземляет меня спиной на пол и наваливается сверху. Зафиксировав руки над головой своими, придавливает грудную клетку коленом. Успеваю только охнуть - настолько быстро оказываюсь заблокированной в захвате. Держит крепко, не вырвешься.       В глазах темно от резкой смены позы, а губы приоткрываются. Тошнота подкатывает еще выше по горлу. Я сделала неплохой кульбит, прежде чем почувствовать пол лопатками: как только шея набекрень не свернулась? Догоняет легкое удивление, что удар минимален, хотя со стороны, наверное, выглядело, что он меня попросту швырнул на бетон. А на деле - скорее, просто положил на спину резким движением.       Взгляд его прожигающий. Видно, что сдерживается, хоть гнев внутри и бурлит. - Не выебывайся, а то сделаю больно.       Он мог перевернуть меня с разворота так, что загремела бы со всей силы, заработав еще одно сотрясение бонусом к предыдущему. Но не сделал этого. Только прижал к холодному покрытию, оказывая давление на грудную клетку. «Я тебе ничего не сделаю. Обещаю.»       Вяло пытаюсь извернуться в железной хватке, но стоит ему усилить давление в колене – и сопротивление тает. Становится больнее, но я упрямо смотрю глаза в глаза. Так и замираем на несколько долгих минут. - Значит, любовничек?       Как от пощечины, пытаюсь снова вывернуться. Ну какой урод! Знает же, что я нетронутой была, и все равно издевается над моими чувствами! Хочу разодрать ему шею, грудь, что угодно, лишь бы он замолчал! Чтобы ни одного слова больше не произнес о Юрайе! Давление становится болезненнее - все мое сопротивление ему, как пшик. Выжидает ответа, показывая всем своим видом, что не отпустит. Дышать уже очень тяжело, потому набираю последние остатки воздуха, яростно выплевывая ему в лицо: - Брат!       Брови приподнимаются в удивлении. Снова пытаюсь извернуться, но скорее уже по инерции, чем всерьез. Его взгляд пронзительный, и от этого только хуже.       Не знаю, в какой момент подкатывается ком к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Я не хочу расплакаться, но внутренняя буря все нарастает и нарастает. Дыхание учащается. Хватаю воздуха побольше, но ничего не помогает.       Мужчина улавливает мое мигом меняющееся состояние и отпускает, поднимаясь на ноги, а я закрываю ладонями лицо, скрывая проявившие себя слезы. Какое унижение! Но и сейчас не оставляет меня, а, наоборот, сокращает дистанцию. Надвигающаяся паника подкрадывается к сознанию вместе с его приближением. Резко отнимаю руки от лица и одну выставляю в защитном жесте, когда он уже совсем близко. - Не подходи!       Не обращая никакого внимания на мое требование и ни на минуту не остановившись, военный проходит мимо, и нажимает знакомую кнопку вызова медперсонала над кроватью. - Вставай.       Я хлопаю мокрыми ресницами, не понимая его действий. Думала, что этот человек меня специально еще больше сейчас эмоционально размотает, а он врача вызывает. Подумал, что у меня истерика поднимается...? Или что? - На руку свою посмотри.       Обращаю взгляд и чуть не дергаюсь: вся кисть залита кровью. На полу разводы, что уже отпечатались и на больничной ткани. Даже его рукав окрасился в бордовый, венозный цвет. Когда в бешенстве вскочила с намереньем его удушить, резким движением выдернула трубку, ведущую от капельницы. Мне было не до того, и я не заметила, что кровь начала беспрепятственно выхлестываться из вены. Глаза округляются.       Медсестра быстро прижала стерильную повязку и сказала приподнять руку. Мужчина посмотрел на это все с нескрываемым пренебрежением и почти отвращением. Кажется, что в его глазах так и светится надпись огромными буквами: «редкостная дура».       Наспех вытираю слезы чистым рукавом, пока кровавые разводы вытирают с кожи. Когда все заканчивается, из дыры в руке снова торчит капельница, а я лежу в исходном положении. Ярость поуспокоилась, но осталась разъедающая злоба, так и рвущаяся наружу. - Не добил физически – решил морально задавить? - Хотел бы – добил.       Он не вернулся на кресло. Стоит, смотрит, впиваясь взглядом. Глаза сверкают. - Ну конечно! Ты – моральный урод, которому рвёт башню от наслаждения страданиями других. Ну, и как? Удовлетворяю? Нравится? - Следи за тем, что вылетает с твоего рта, Марлин. – от того, как он рычит мое имя, хочется сжаться и замолчать, но наоборот только подбородок выше приподнимаю. - Когда я теряю терпение — ты едва выживаешь. - ДА? Да что ты говоришь! А мне кажется, что ты не терпение потерял, тебе крышу напрочь снесло! Особенно когда ты меня насиловал! - Да что-то ты не сильно сопротивлялась, когда я тебя насиловал!       Видимо, его самообладание, все-таки, раскрошилось по кусочкам, потому что он принимается орать на меня в ответ. Голос, отбиваясь от мрачных стен, аж уши закладывает. Приоткрываю рот от взрывающейся ярости, поглощающей полностью, и инстинктивно подаюсь ближе.       Мужчина нависает сверху, а мне не нравится, когда кто-то смотрит на меня свысока. Увидев рывок в сидячее положение, он резко стреляет глазами на место крепления катетера. - Ляг назад, а то снова к херам слетит! - Вот так забота, просто пиздец! Тебе-то какое дело?! Ты пытался меня угробить дважды! И продолжаешь! На кой черт надо мной издеваться, как ты достал! Оставь меня в покое уже! - Я тебе этот покой обеспечу! Вечный, блять, покой! - Так давай! Вперед, ну же! Смерть была бы для меня в сто крат лучше, чем остаться в твоей власти, сукин ты сын! - И чем тебе так плохо в моей власти? – продолжает испепелять взглядом. - Я тебе что-то делаю? Нет! Держу тебя в подвале на цепи? Калечу? Да ты сама себя калечишь и ведешь, как трусливая малолетка! - Да, уж калечить ты умеешь! Как и бить! - Закрой рот!       Мы уже во весь голос орем друг на друга так, что стены трясутся. Все больше разгораюсь с каждым звуком его чертового голоса. - Что, правда глаза колет?! Думаешь, если всех запугал — значит, самый сильный? Да ничего подобного! Ты ломаешь людей, потому что просто не умеешь иначе! Ты вообще представляешь, как жить без этого насилия? Ты не умеешь строить контакт, и всё, что тебе остаётся — это унижать, орать, избивать и запугивать!       Он вскидывает голову, голос – одна острая, натянутая струна: резкий, чёткий, как приказ к бою. Он режет взглядом насквозь, как будто решает, сломать мне шею сейчас или немного выждать. - В этом мире нет места для жалости. Ты хочешь спасать всех? А кто спасёт тебя?! Я не ломаю людей, они сами трескаются, словно стекло! А ты… Ты просто упрямая до маразма! Когда тебя учат быть оружием, любые связи — лишь якорь, тянущий на дно! Слабость — это смерть, а доброта — удел слабых! Твоя мораль, эмоции и попытки никому не причинить вред — прямая дорога в могилу. Ты цепляешься за мои поступки, но на самом деле это просто маскировка собственной ничтожности!       Чудом не оглохнув, эмоционально выкрикиваю в ответ: - Да ты чертов трус!       Он замирает, будто осекается. Секунда тишины. Глубокий вдох. Его ярость становится холодной, ледяной режущей, направленной прямо в меня. - Повтори. - Ты — трус! - теперь уже ясно и твёрдо.       Он не двигается. Только смотрит. Наступает гробовая тишина, что слышно, как капельница стекает. Инстинктивно подбираюсь, готовая к любому выпаду: по глазам он настолько зол, что ожидать можно все, что угодно. Наплевав на свое благосостояние, фонтанируя эмоциями и активно жестикулируя при этом, заканчиваю, все-таки, речь: - Ты из тех, кто лучше ударит, чем признается, что ему плохо! И разрушаешь других, потому что не умеешь сосуществовать, если кто-то рядом не подчиняется! Ты — человек, который запретил себе чувствовать, боясь до глубины души, что кто-то причинит тебе боль. Поэтому ты всегда берёшь силой. Всегда! Потому что иного пути у тебя нет, ведь…       Я очень резко себя обрываю. Почти что рот не затыкаю рукой. Стоп. Достаточно. Нужно остановиться. - Закончи. – он смотрит прямо, весь горит в гневе.       Лицо остаётся неподвижным, но глаза пылают — тяжёлые, налитые злостью, как будто вот-вот обожгут. Челюсть сжата так сильно, что обострились скулы, кулаки сжаты до побеления. Он не двигается. Пока что. Его приказ - как натянутый до предела канат.       Но я прикрываю глаза, стараясь унять бешеное сердцебиение. В ярости легко набросать лишнего - слов, о которых потом жалеешь. Мне не жалко человека передо мной. Ни капли. Но… Всё, что сказала - я говорила, потому что так думаю. Это не была вспышка обиды или поток обвинений. Это то, в чём я уверена. Он - как раненый зверь, и от этого ранит всех вокруг еще больше. Насилие всегда будет порождать еще больше насилия. Я не буду продолжать этот круг жестокости.       Пару вдохов и выдохов. Уже почти привела дыхание в норму, и упрямо помотала головой, насколько позволяли швы. Со страхом поднимаю взгляд на его лицо. Нахожу глаза. - Я не буду заканчивать. – пытаюсь придать моему голосу как можно больше твердости. - То, что хотела сказать, может быть уже слишком, а это ни к чему. Мне незачем ранить тебя специально. - Фразу. Закончи. - Нет. - Ты знаешь, что происходит, когда мне отказывают.       Он подкрадывается близко. Нависает над постелью. Наши лица друг напротив друга. Меня снова окутывает ароматом хвои, дразня рецепторы.       Знаю.       Но все равно не отвечаю. Это будет неправильно. Так нельзя. Не млею, а упрямо смотрю в полные стали глаза. Зрачки расширены, ноздри раздуваются, весь его вид пугает, но я не позволяю отвести взгляд и запрещаю себе трусить. Лицо все ближе и ближе, что аж дыхание задерживаю. От пересечения взглядов искры высекаются. Впору обжечься, но никто не собирается отступать. Холод его серебра опускается ниже по моему лицу и на несколько долгих секунд застывает. Пару мгновений он не делает вообще ничего, а затем резко, словно сам себе больше не подчиняется, накрывает мои губы своими.       Поцелуй жесткий, хлесткий, подчиняющий, грубый. Сперва я теряюсь от неожиданного действия: даже дышать перестаю, вдохнув и забыв выдохнуть. Рефлекторно упираюсь в мощную грудь, но, неожиданно для себя же самой, сжимаю жесткую ткань куртки и вместо оттолкнуть – притягиваю, отвечая на поцелуй. Осторожно, словно испуганный зверек, чуть приоткрываю оцепеневшие губы. Он замирает от моей реакции, ставшей сюрпризом для нас двоих. Отлепляется и хаотично шарит по лицу полубезумным взглядом, пытается уловить что-то. Еще больше удивляется, когда не находит. Яростно припадает к успевшим раскраснеться губам снова, и, продолжая целовать грубо и с нажимом, переходит на здоровый участок шеи и ключицы.       Горячие руки начинают блуждать по телу, очерчивая фигуру. Гладят, сжимают, окутывают. Но как только он начинает вести рукой вверх по бедру, поднимается выше колена – я резко распахиваю глаза. Мужчина охвачен ощущениями, и теплые пальцы продолжают свой путь. Резко выдохнув, отстраняюсь, и кладу на грудь трясущуюся ладонь, надавливая, отстраняя от себя.       Сначала он не замечает, но, когда давление усиливается, – останавливается. Потемневший от вожделения взгляд исследует мои, такие же, как и у него самого, расширенные зрачки. Дыхание сбитое, неровное, глаза горят, дышит глубоко.       Нахожусь в прострации, аж голова кружится. Проходит пару секунд, а я просто пялюсь широко раскрытыми веками в его серые штормовые глаза. Он, видимо, хочет продолжить, и мягкие губы вновь тянутся к моим, но мне удается прийти в себя раньше. - Не стоит.       На пару минут он застывает. Затем, резко выдохнув, отталкивается от кровати, не одарив меня больше ни единым словом либо же взглядом. В полном молчании наблюдаю, как он быстрым шагом покидает палату, ничего не сказав напоследок. Только дверь жалобно скрипит от львиной силы, с которой он ее захлопнул.       В полном замешательстве сажусь на постель, и просто пялюсь на чудом не слетевшую с петель деревяшку, пока в голове клубится невероятный хаос только что (не)произошедших событий. Ступор не проходит даже тогда, когда в голове всплывает та злосчастная фраза, которую я отказалась заканчивать. «Ты всегда берёшь силой. Всегда. Потому что иного пути у тебя нет, ведь ты знаешь: по-другому с тобой никто не останется.»