Всё, что у тебя есть

- Слушайте все сюда! - Рявкаю в полный голос, чтобы присутствующие, наконец-то, заткнулись.       Передо мной собрались командиры боевых групп, которые будут выполнять спецоперацию уже через несколько часов. Все в экипировке, в полной боевой готовности. На столе расположилась динамическая электронная карта области предстоящих боевых действий. - Значит, так. Противник закрепился в населенном пункте, они держат позиции вдоль поселка. – Указываю на конкретные места на карте. – Они на этом участке, потому наши войска не могут продвинуться. Нам нужно их оттуда выбить. В общей сложности там около пятнадцати единиц техники, пополам танков и БМП. По данным разведки, около пятидесяти пехотинцев. На юг от поселка минные поля, нужно смотреть в оба. Задача групп Альфа и Браво – в обход заминированного участка зайти в поселок с юго-восточной стороны и закрепиться на точке. Группы Чарли и Эхо – заходят с юго-западной. Мне нужно, чтобы вы не допустили перекрестный огонь, поэтому данный сектор за Альфа, а вот этот – за Чарли. Дальше - группы Браво и Эхо.       На кону одни из ключевых позиций: займем их – и хорошая часть подразделений врага надолго останется без логистики. А без логистики они отойдут назад.       Хищно усмехаюсь: управляю спецоперациями не первый год, и с каждым разом мне нравится все больше и больше. Чем задача сложнее, тем больше удовольствия - здесь я полностью в своей стихии. Не хватает только былого адреналина и азарта, когда непосредственно участвуешь в бою, но сейчас статус не позволяет.       Время от времени случаются внештатные ситуации, когда я сам выхожу на передовую, но это редкость.       Через три часа начинается рейд, и финальные подготовки идут полным ходом. Сверяюсь по времени. - Всем проверить боевое снаряжение. Мне будет нужна полная картина с воздуха и огневая поддержка за пять минут до начала. - Если они подтянут резерв с севера, мы не успеем закрепиться как следует. Нужен иной темп атаки. – Возражает один из командиров, чья группа будет заходить первой.        Киваю. - Тогда смещаем время артудара на двадцать минут раньше, и занимаете сначала позиции южные. Потом продвигаетесь к северу. - Принято. - Время начала операции 3:00, основной прорыв через красный сектор. Артподдержка по координатам «Гром», работаете только после подтверждения точки. Задача – занять поселок к восьми. Эти суки хорошо окопались, так что придётся постараться, парни.       Детально прорабатываем план поддержки с воздуха, медицинскую эвакуацию и логистику на случай, если что-то пойдет не так. Не свожу взгляда со своих командиров: проблесков страха нет ни на одном лице. Вот и хорошо. - Все знают свои задачи? Отлично. Проверить связь. Сейчас ждем последние данные разведки и начинаем.       Через полтора часа начнется штурм. Как командир эскадрона, всю ближайшую операцию я контролирую лично, слежу за каждым элементом боя, готовый менять тактику при возникновении малейших отклонений. В командном пункте уже заняли места офицеры, отвечающие каждый за свое направление. Наконец-то получаю последние данные. - В восточном квартале замечена техника противника. - Принято. – Мигает рация. - Командирам группы Браво и Эхо. Заходите через лес на два километра южнее, не суньтесь на минное поле. Как поняли? - Принято.       Когда в воздух поднимаются беспилотники – вывожу трансляцию с их камер на полный экран во всю стену. Пока связисты налаживают приборы, отслеживаю данные о видимости и погодных условиях. Еще раз просматриваю все метки: точки входа техники, сектора прикрытия, огневые позиции. - Финальное подтверждение готовности групп.       У связиста в ухе появляется наушник, он передаёт короткие доклады. Надеваю наушник и сам. - Группы на позиции, цели подтверждены. Первый контакт через восемьдесят метров. Батареи развернуты, мы готовы к огневому нажиму.       Сверяюсь с часами. Все, как всегда, работают слаженно, и это приносит какое-то внутреннее удовольствие общности. - Всем группам: через три минуты артудар, через двадцать начинаете штурм.       Ночь предстоит длинной и очень веселой. Держитесь, суки. На часах ровно 3:00АМ.       Во время боя отключаюсь от всего, словно сам нахожусь там. Слышу поступающие отчеты и работу бойцов по противникам. Бой в городских условиях по праву считается одним из самых сложных из-за построек, постоянных препятствий и дыма, в котором усложняется видимость. Зачистка производится в каждом здании, и на это уходит основная масса времени.       Примерно через пятнадцать минут слышу по рации: - Цивильные в здании. - Замедлитесь в продвижении. Держать цели. Медики, готовьте эвакуацию. Артиллерия – пауза по желтому сектору. - Чеканю в рацию и сразу обращаюсь к связисту. - Срочная связь с командованием.       И минуты не проходит, как я слышу Макса. - Докладывай. - Выявлено четыре гражданских по желтому сектору. Предположительно их наличие и в других секторах. Без признаков вооружения, ситуация контролируется. - План не меняем, темпы атаки не сбавлять. Скорее всего, они решили ими прикрываться, чтобы остановить наступление. - Принято.       Жертвы среди гражданских больше не учитываются. Даю приказ о продолжении наступления с сохранением темпов. На кону слишком большая цель, и цивильные сейчас не в приоритете. Вероятно, противник действительно решил прикрываться местными, как и предположил Макс.       Продолжаю неотрывно следить за наступлением. Враг подготовился лучше, чем предполагалось. Но все равно недостаточно, чтобы устоять. - Группе Браво. Они заняли позиции в вашем секторе, контакт через пятнадцать метров.       Продолжаю следить за боем, как в наушнике раздается тревожный голос: - Срочно в эфир! Командир Альфа выбыл. Повторяю, командир группы Альфа выбыл. На месте возник вакуум командования.       Вот же блядство! На несколько секунд в командном пункте нависает полня тишина, пока я хаотично соображаю дальнейшие действия. Смотрю на офицера разведки. - Визуальное подтверждение? - Подтверждено по камере на шлеме. – Через пару секунд сообщает он.       Твою мать. Делаю глубокий вдох, не допустив ни капли лишних эмоций. - Отметить позицию. На случай непредвиденных обстоятельств приведете в исполнение план «Ветер». Вывести канал Альфа на защищенную связь, подключите меня к ним. Заместитель временно выполняет обязанности командира группы.       Пока связист меняет каналы, надеваю бронежилет. - где группа Браво? - В трёх кварталах к западу, позиции зачищены, продвижение противника не фиксируется.       Хорошо. - Перенаправьте группу Браво в зону ответственности Альфы. Пусть соединятся с ними и возьмут под контроль их сектор, чтобы не случилось прорыва. Группа Альфа не покидает точку, пусть держат позиции.       Застегнув бронежилет, обращаюсь к офицеру беспилотных систем: - Что с воздушной поддержкой? - Ударный вертолёт через шесть минут, беспилотник «Риппер» на позиции.       Сука, долго. - Вертолет ускорьте, насколько возможно. – Пока говорю, не отрываю глаз от разворачивающейся передо мной картины. Все движения происходят на автомате. - Ты управляешь командным пунктом. Я иду к ним. – Обращаюсь к своему заместителю. Уж кому-кому, а ему я доверю даже собственную смерть. - Ты идешь в зону боевых действий? – Недоумевает он. - Альфа только что потеряла руководство в разгар операции. Я не собираюсь терять наступательный потенциал.       Прикрепляю рацию на бронежилет, одним движением натягиваю защитную балаклаву, затем шлем. Хорошо, что на нем уже закреплен прибор ночного видения, а то потерял бы время, которого и так в обрез. Распихиваю магазины по подсумкам и закрепляю турникеты в нужных местах. Пока вооружаюсь, вспоминаю зеленоглазую ведьму, которая извивалась на полу и в полном бреду пыталась на меня их натянуть, чтоб спасти от смерти. Чувствую улыбку на губах. - Подключай меня к сети Альфы. Мне нужно слышать каждого бойца по радиосвязи через две минуты. - Но оценка риска…       Раздражаюсь на нарастающем адреналине. Предвкушение боя едва ли не азартнее, чем сам бой. - Я не просил оценивать риски. Вертолет приземлите к западу от пункта, не дальше десяти метров.       Подхватываю автомат, машинально перепроверяю готовность к бою. Я вообще практически все делаю на инстинктах, не отвлекаясь от приходящих докладов в наушник. Мне предстоит одновременно командовать новоиспеченной группой и отслеживать бой: ночка будет та еще. Адреналин и острое предвкушение разливаются по венам. Хочется крови. Макс будет в бешенстве.       Запрыгиваю в вертолет одним движением. Ребята на подкрепление уже расположились внутри. За время полета вспоминаю имена бойцов моей группы с их позывными и параллельно слышу о потере еще трех солдат, из которых один погиб. Скриплю зубами.       Оказавшись в точке высадки, двигаемся к месту основного боя. Черти не спят и практически сразу открывают по нам огонь. Да ебанаврот. - Рассредоточиться!       Почти сразу раздается ответный огонь нашей артиллерией, что помогает значительно ускориться и добраться до всех остальных. Выцепляю сержанта, который взял управление группой на себя до моего прибытия. - Докладывай! - Здание объекта зачищено. Позиции под контролем, группа Браво держит сектор северо-западней от нас. - Хорошая работа, сержант. Я беру командование на себя. Продолжаем наступление.       Беру рацию, переключаюсь на частоту, так, чтобы меня услышали все участники группы, даже те, кто в отдалении. - Всей боевой группе Альфа, говорит Колтер. Командование принимаю на себя. Соблюдайте правила ведения боя, продвигайтесь по желтому сектору и обеспечьте контроль здания, группа Браво возвращается к своим точкам. Завершаем задачу.       Оцениваю ситуацию. Артиллерийский огонь здесь, в принципе, будет бесполезен. Этим гандонам проще: они забаррикадировались, заняли проходы и сектора, и не дают подойти нашим группам. Раздаются новые оглушающие взрывы, которые перекрикивает отчет в наушнике, через который я постоянно слышу о самом бое. - Операторы беспилотников, отслеживайте противника в домах и ударными дронами их оттуда выбивайте.       Движемся по периметру постройки, боец закидывает гранату в окно, пока я веду стрельбу, чтобы его прикрыть. Бой подогревает в жилах каждого адреналин, разгораясь тем же огнем, что на наших шевронах. - Давай вторую, и к стенке! Буш, Реверс, подтягивайтесь сюда!       Бойцы занимают позиции с торцов, ведут прицельный огонь, и мы постепенно продвигаемся внутрь. От дома, на самом деле, только название: несколько уцелевших стен с кирпича и несущие доски от крыши, да и все на этом.       Один из бойцов готовится залетать в дом, как я, увидев мельком движения по правую руку, останавливаю: - Не спеши, не спеши!       Готовлю гранаты, как и он. - Я кидаю в коридор, ты – туда! – Указываю на то, что осталось от комнат.       Звуки взрывов смешиваются с очередями от выстрелов. Забегаем в здание, находя трех мертвых врагов. - Сюда, на мое место пересядь! – Говорит мне боец впереди, и я незамедлительно продвигаюсь вперед. - Давай, проходи!       Все работают, как слаженный организм, не оставляя противнику шанса. Что я люблю в боях – тут исчезают все условности. В бою все равны и каждый готов прикрывать друг друга. - Держим коридор!       Прохожу дальше. - Все? Там ничего? – Интересуется боец, когда здание полностью зачищено. - Чисто! – Отвечают с соседней комнаты.       Солдат, защищающий вход, информирует, что дом начинает воспламеняться, и мы резво подаемся на выход, занимая следующий. Как раз напротив засели стрелки противника. Парни ближе к окнам орут что-то матерное, потешаясь над врагом в запале. Хищно улыбаюсь. Нам всем это приносит лютый кайф, и нет ничего более желанного в этом мире, чем видеть ужас на их лицах.       Неожиданно вспоминается взгляд изумрудных глаз и легкая, невесомая улыбка на пухлых губах. Возможно, что-то, все-таки, есть.       В наушник слышу, что в их рядах поселяется ужас, связисты перехватили, наконец, зашифрованные диалоги. Тем лучше для нас: если боец деморализован – больше он не боец.       По шиферу, по обломкам, продвигаемся к новому дому, штурмуем очередное здание, за ним еще одно. - Перебегай, быстрее! – Кричу тому, кого прикрываю, сквозь грохот, и сразу же даю команду парню, расположившемуся рядом со мной. – Бери левее.       Завязывается стрелковый бой из окон, и осколок попадает прямо в голову бойца передо мной. Комок подкатывает к горлу, но тут же мы все слышим дикий ржач. Живой, сука. - Ты целый? – Рявкаю на этого идиота. - В камеру прямо попало, прикиньте! Осколки от гранаты. – Гогочет он, на что все гиенами посмеиваются в ответ. - Ну ты и везучий черт.       В противоположном здании остается один боец, на что мой, самый ближний к нему, орет во все горло: - Сдавайся или сдохнешь!       Но он не сдается, не оставив себе выбора. Продвигаемся с боем, зачищая здание за зданием. Улицу за улицей. Черти отходят с потерями. Следующий дом берем в окружение и так же не оставляем живых солдат. В следующий забрасываем гранату, и она разрывается немного раньше, чем один из парней успевает пригнуться – его осыпает кусками кирпича и какими-то ошметками здания. - Давай еще по мне осколками уеби. – Ворчит он, продолжая вести стрельбу.       Блять, как же мне этого не хватало. Везде запах пороха, пыли и страха, разбавленного яростью, и мне хочется еще. Именно тут раскрывается полностью моя натура. Здесь я могу выпустить ее на свободу, наслаждаясь яркостью жизни, когда играешь с самой смертью.       Интересно, а что бы она сказала, увидев меня таким?       Когда пробираемся к следующей точке – слышу в наушник, что начинает работать артиллерия, и ору всей команде: - Отходим! Всем в здание! – Они незамедлительно двигаются по направлению к укрытию. Но тут я понимаю, что по мне начинает вестись огонь со здания сбоку, которое мы не успели зачистить. Незамедлительно падаю, скрываясь за бетонным рядом. - Этот гандон справа, градусов тридцать, я залег. - Откатывайся! – Орет боец и начинает прикрывать меня, пока совершаю маневр.       Завалившись оба в здание, слышим, как разрываются снаряды неподалеку. Все ждем несколько минут, и, после переклички, покидаем укрытие, продолжая штурм. Пользуемся дронами – в некоторые помещения заходим уже после того, как туда прилетели эти чудеса техники и поубивали всех нахуй.       Работая, как слаженная команда, продвигаемся все дальше, зачищая с каждым новым домом свой участок. Параллельно отслеживаю, что у других групп тоже все получается. Слышу, что один из бойцов ранен, и ему оказывают первую помощь, а эвакуация спешит к месту происшествия. Из-за этого не замечаю с противоположного дома чей-то крик, который воспринимает боец рядом: - По кому-то попало.       Чертыхнувшись, ору бойцу:        - Статус! - Еж ранен!       Кидаю парню рядом, чтобы держал сектора, а я пойду проверю.       Мужчину уже положили на землю и перевернули на живот. Занимаю позицию выбывшего бойца и спрашиваю, нужна ли помощь. Поддерживаю под спину, пока его переводят в сидячее положение, чтобы перемотать.       Парень сбоку по-тихому, без резких движений, подтягивает автомат из-за угла, где раненный его выронил. Ему оперативно оказывают помощь, пока я слежу за периметром. - У нас есть дым наготове? - Да. - Хорошо. Сейчас приедет БТР, готовьтесь к погрузке.       По рации командую службе медиков, которые уже мчатся на помощь. - Когда приедете, нужно чтобы вы заехали впритык к зданию, к нам жопой. Потому что оттуда велся огонь, ели мы выйдем на дорогу - рискуем получить еще раненых. Как принял? - Принято, когда будем подъезжать, прижмитесь к стене, чтобы мы его забрали быстро. Как принял? - Принял. Ориентир – горящий дом, плюс дым, плюс мы будем визуально показывать.       Не проходит и пяти минут, как за дворами мелькает бронированная машина. Бойцы показывают, куда конкретно заезжать, и, когда она, выбив забор, тормозит, грузим пострадавшего. - Закрывай! – Стучу по железу, и БТР срывается с места. Пулемет на его крыше ведет огонь, пока они не уедут полностью с опасной зоны. - Погнали в дом! – Не теряя ни минуты, продолжаем штурм, постоянно перегруппировуясь.       Через примерно полчаса встает солнце, и мне открывается вид на разрушенный город во всей красе. Ночники больше не нужны, потому мы видим обгорелые деревья и груды осыпавшихся стен, что когда-то были жилыми домами. Враг уже практически в окружении, и выбор у них невелик: либо отойти, избежав полностью безвыходного положения, остаться и сдаться, либо умереть.       Через час линия фронта полностью выровнялась, все дома зачищены, а противник - полностью уничтожен. Эвакуации раненных не было, а сдаваться они не захотели. В наушнике слышится финальное «цель под контролем» и я опускаю винтовку. - Контактов больше нет. Периметр стабилен. Доразведка.       Приказываю никому пока не высовываться и переходить в режим удержания. Офицер разведки подтверждает устранение всех целей, что ознаменует окончание операции.        Чувствую возбуждение во всем теле, нервы натянуты до предела, чувство жизни обострено до невозможности. В такие моменты жизнь ощущается во сто крат ярче.       Лучшая работа в мире нахуй.       Выхожу на улицу и прохожу мимо носилок с раненым. Все находятся еще в запале от боя, перевозбужденные, взмыленные, довольные. Вдыхаю поглубже запах пороха. Блять, восхитительно. Жизнь на грани – вот, что подогревает и обостряет все чувства. Я давно уже подсел на это, заполняя адреналином образовавшуюся давным-давно пустоту где-то под ребрами.       Оглядываю бойцов: наконец можно выдохнуть. Кто-то садится прямо на бетон, кто-то - на землю, кто-то прикуривает. Пиздец как хочется закурить, только пачку в спешке забыл.       Подхожу к ближайшей группе и прикуриваю вместе с ними. Ебать, бодренькие все, завидев своего командира. Своим появлением я нехило так поднял боевой дух. Да и сам поразвлекся.       Солдаты подходят, жмут руки, жму руки я, поздравляя с хорошей работой. Ценю эту особенность Дельты – если в штабе царит полная и безоговорочная субординация, то на поле боя все на равных правах: хоть ты солдат, хоть генерал.       Переговариваюсь с бойцами. Адреналин еще гуляет по крови так, что мир сияет новыми красками. Нет ничего приятнее выйти с боя живым. Хуй я променяю это чувство на что-то иное.       Пока курим, небрежно оглядываю сцену боевых действий: все в дыму, грязи, копоти. В некоторых местах еще догорает огонь. Кое-где виднеются пятна крови. Совсем недалеко замечаю лежащих в поломанных позах гражданских.       Взгляд зацепляется за небольшое тельце, лежащее прямо возле обломков разрушенного здания. В нем угадываются очертания, судя по всему, уже мертвой девочки. Вокруг двигаются солдаты, звучат приказы о зачистках периметров. Кто-то переговаривается, кто-то делится впечатлениями и результатами. А я не могу оторвать глаз от ребенка, пока ее не уносят, и чувствую, как внутри расползается что-то гадкое.       Через три часа начинается дебрифинг. Все чуть ли овации не поднимают, когда я захожу в командный пункт, но у меня внутри растет одно раздражение. - Ты ебнутый, Эрик. Ты об этом знаешь?       За столом составляем отчетность, обсуждаем ошибки, анализируем операцию. У нас из потерь – двое солдат убитыми, шестеро ранены. Я всей душой ненавижу терять людей, и только за это хочется убить как можно большее количество врага. Весь противник уничтожен полностью, уцелели лишь несколько единиц техники и некоторое вооружение, которое мы заберем с собой. В самой операции было допущено лишь несколько незначительных огрехов, чем я несказанно доволен.       Но мерзкое чувство меня не покидает, и при первой возможности я связываюсь с Максом. - Эрик, ты конченный. - Да похоже это мой новый позывной на ближайшее время.       В последствии диалога уточняем и сверяем все показатели. Макс дает приказ о возвращении незамедлительно, сразу после того, как заедет на занятые территории смежное подразделение. Ну, наконец-то, уже заебался неделю в этом лесу сидеть. Но когда он уже хочет прервать связь, притормаживаю. - Макс, почему мы клали хуй на гражданских? Их было больше десятка. - Раньше ты как-то не задавался этими вопросами. - Он недолго молчит, а я и сам не знаю, почему спрашиваю. - Задаю сейчас.       Слышно, как он хмыкает. - Важность сопутствующий утрат кратно меньше, чем важность выполнение задания. Риск остановки операции был неоправданно высоким, потому такой вариант даже не рассматривался.       Киваю, заканчивая связь. На душе как-то пусто, хотя пацаны еще долго делятся эмоциями, носятся с новоприобретенными трофеями. А я смотрю на все это, и перед глазами стоит неестественно выгнутая шея маленькой девочки рядом с собственной матерью, пустым взглядом устремившаяся куда-то в небо. **       Вернувшись в штаб, первым делом хочу отмыться. Даже не знаю, от чего больше: копоти и грязи либо мерзкого чувства, что поселилось внутри. Как бы не отмахивался, погруженный в заботы, оно не оставляет.       Когда вертолет касается твердой поверхности – все по очереди покидают транспорт, и я отдаю финальные команды. Уже вижу, как ко мне спешит секретарша. Меня не было больше недели, и сейчас предстоит выслушать, что тут творилось, пока я месил грязь берцами с автоматом в зубах.       Она что-то вещает об изменении стандартов на калибры, подытоживает отчетности разных служб и отмечает успехи в новом ранжировании новобранцев. Последнее ко мне не сильно относится, но проконтролировать все равно придётся. - По внештатным ситуациям ничего? - Почти. – Кивает женщина. Вопросительно перевожу на нее свой взгляд. - В больничном крыле случился небольшой эксцесс.       Ощутимо напрягаюсь от этих слов. - В каком именно? - Один из пленных совершил нападение на других пациентов, его усмирили. Уже извлекли записи с камер.       Со всех сил стараюсь не выдать всколыхнувшихся внутри эмоций. Я на все сто уверен, что девка будет замешана в этом в первую очередь. Потому что с ней постоянно случается какая-то хуета.       Секретарша тем временем передает мне планшет, и я на ходу просматриваю запись. Так. Вот два человека, один нападает. Узнаю в пострадавшем того самого парня, с которым она мило беседовала. В мозгу всплывает имя – Зик.       Тьфу. Надеюсь, этот псих его сейчас угандошит.       Когда эти двое мотаются по коридору – ну, естественно! Вот и появляется моя контуженная во всей красе. Кто б сомневался.       Погодите, моя? Когда это я стал ее так называть?       Дверь открывает рывком и ракетой вылетает с палаты. И чего тебе на жопе ровно не сидится? Говорил, надо их всех под замками держать.       А она не промах – вон как дверью зарядила по носу, аж пацана с рук выпустил мужик. А жаль.       Марлин, очевидно, сама сначала не поняла, что произошло, потому замерла, ошалело оглядывая двух идиотов. Но секунда промедления с ней играет дурную шутку. Здоровяк, естественно, на нее и бросается.       Наблюдаю, как она перепрыгивает тело развалившегося навзничь парня без признаков жизни. Надеюсь, он сдох.       Еще раз отмечаю ее хорошую подготовку, но даже с этим у тебя нет и шанса, девочка, ты слишком истощена. Видимо, она это тоже осознает, поэтому занимает самую выгодную позицию, готовая к атаке. К ее же большому счастью, он не действует слаженно – просто махает руками. Но она молодец – быстро сориентировавшись, уклоняется и бьет по хромой ноге. Слишком хило. За что и огребает прямо по лицу. Сука. Я его убью нахуй.       Блять, где персонал и почему его еще не утащили? Марлин прогнозируемо затачивается назад, вижу, как с губы идет кровь. Да я им всем тут руки пооткручиваю за халатность. Какого хуя происходит?       Эта долбанутая, чудом извернувшись, бьет ногами со всей силы, и здоровяк, наконец, отваливает. Дальше на него прыгает со спины этот Зик, черт бы его побрал. Прыгает сзади, берет в захват. Ладно. Марлин налетает следом и вместе они его скручивают.       Бесстрашная девка.       Ну наконец-то, блять, санитары пожаловали. Где их носило, черт побери? Вот уже она что-то возмущенно говорит, жаль, звука нет: я бы послушал. Не орет, вроде, просто что-то гневно выговаривает. Даже интересно стало, общается ли она с ними так же, как со мной? Когда коридор пустеет, этот молокосос заговаривает с ней снова, но следующее движение взрывает комок бешенства внутри.       Хули она его обнимает! Хули он вообще ее лапает? Сука. - Какого хера медики допустили эту хуйню? – Возвращаю планшет назад, даже не посмотрев на девку, которая откровенно на меня пялится. - Я сейчас свяжусь со службой. - Не надо. Сам разберусь.       Без промедлений направляюсь в медбок. Плевать на все, я чертовски злюсь. На нее, на себя, на весь мир, на этих придурков в халатах. Не до конца исчезнувший адреналин смешивается с непонятной тревогой. Он, все-таки, нормально ее приложил.       Почти что сбегаю вниз по ступеням и в пару шагов достигаю нужной двери, рывком открывая. А вот и наша принцесса! Сидит, читает, а как видит меня – подскакивает на свои две. Испугалась, конечно. Отмечаю, что не даром ей книги принес. Зеленые глаза округляются, когда я, не сбавляя темпа, в два шага направляюсь к ней и упираюсь руками по две стороны от ее головы. Аж в бетон вжалась вся.        На пару секунд так и замираю над ней. Всегда, когда ее вижу, слегка подвисаю – уж слишком девочка притягательна. – По-твоему, это нормально? Влезать в драку, получить по зубам, а потом зажиматься с первым, кто под руку попадется?       Она округляет глаза.       Попутно осматриваю ее лицо. Небольшая ранка на губе, синяк на щеке. Больше ничего примечательного не видно. Ее страх пьянит. Да, это то, что мне сейчас нужно. Вдыхаю поглубже. Вместе с этим чувствую собственный запах грязи, дыма, пота, пороха. От меня сейчас разит запахом боя и смерти. Конечно, она пугается. Но не отворачивается.       Только сейчас доходит, что я остался в той же боевой форме, и даже не подумал переодеться - слишком остро нужно было увидеть, жива ли она, здорова.       Марлин, как и я минуту назад, проходится по мне цепким взглядом, особенно на лице останавливается. - Ничего сверхъестественного я не сделала. И когда это рукопожатие с похлопываниями по плечу стало зажиманиями?       Злюсь еще больше от ее непринужденного тона. Я что, на шутку для нее похож? - Ты издеваешься? Ты спокойно стояла и позволяла ему лапать себя, будто это нормально!       Девушка усмехается одними уголками губ беззлобно, и слегка ведет плечом вместе с корпусом. Кокетливо склоняет голову, закусывает нижнюю губку, от чего мой взгляд перестает улавливать что-то иное кроме этого движения. - Ревнуете, командир?       И смотрит так хитро, что у меня нивелируется весь прежний запал. - Ты слишком многое о себе думаешь.       Она слегка прищуривается, осматривая меня заинтересованным взглядом. Знаю я уже этот взгляд. - Возможно, - прячет она глазки, на что я ведусь, как последний пацан. – Но а что ты обо мне думаешь?       Она снова это делает. Она постоянно так делает. Разоружает меня своим фантастически чистыми глазами. Одной блядской фразой.       Я думаю, что она невозможно, просто до помутнения, сводит с ума этими своими невинными изумрудными глазами, в которых хочется утонуть. Никогда не видел никого и близко такого безбашенного, настоящего и уязвимого одновременно. Эта девушка сводит меня с ума своим запахом, своим телом и светом, который излучает вокруг себя, и к которому невероятно влечет. Своей жаждой жизни, которой хочется надышаться до края.       Но вместо этого всего я только цежу сквозь зубы: - В твоей башке одна дурь – в коридоре с психом сцепиться! Почему ты вообще выперлась? - Я не собиралась драться. – Она пожимает плечами. - Услышала топот, и испугалась, что это снова флешбэк, вот и пошла посмотреть, удостовериться что в этих стенах я еще не сошла с ума. А когда вышла и увидела, как он убивает Зика… Я же не могла стоять, сложа руки… Никого другого ведь не было.       Мерзкие ощущения внутри всколыхнулись снова. А что я сделал, когда нужно было? Вот почему она так резко дверь распахнула – боролась с собственным страхом. Одновременно ее уважаю и хочу прибить нахрен.       Пока справляюсь со своими эмоциями, чтобы снова не наделать дел, она несмело поднимает пальчики к моей щеке. Касается осторожно, настороженно, даже бережно. Как же я не привык к таким касаниям. Медленный вдох. Кажется, что мои зубы сжаты до скрипа. Прикрываю глаза, но эмоции во мне так и не утихают, и в какой-то момент эта пытка становится невыносимой. – Не трогай меня.       Сильнее, чем стоило, сжимаю ее запястье, отнимая ладонь от лица. Пытаюсь быть осторожным, но ничего не получается. Кожа под пальцами бархатистая и теплая, все еще покрыта не затянувшимися красными ссадинами. Я хочу отстраниться, но руки сами крепче сжимают её предплечье. Она не сопротивляется. - Будешь играть в свои игры – отхватишь по полной сверху. – Внимательно изучаю ее реакцию. Опять не боится, и это снова злит. Вместо этого только запрокидывает голову, всматривается в меня в ответ. Что ты там хочешь увидеть, девочка? Там ничего нет. - Я не настолько безрассудна чтобы с тобой вообще играть. Ты злишься только потому, что я обняла его?       Блять, лучше бы заткнулась. - Я не делала этого, чтобы задеть твои чувства. Я помню, как ты реагировал в прошлый раз, и мне не хочется, чтобы случилось то же самое. Но, прошу, не нужно отбирать мою свободу воли. Я не хочу тебя постоянно бояться.       Вскидываю насмешливо брови, хотя внутри ураган: - Бояться?       Марлин кивает. - Тебе ведь не нравится, когда тебя не боятся. - Мне не нравится, когда меня провоцируют.       Она склоняет голову вбок. Снова кокетничает, хотя обстановка совершенно к этому не располагает. - Если бы я хотела тебя провоцировать – провоцировала бы явно не на это.       Аж смешно становится от ее самоуверенности. - И на что же, интересно? - Я бы продемонстрировала, но ты полностью... В грязи. - Что, таким не нравлюсь? - Нравишься, просто…       Вся кокетливость сходит с лица, она тушуется. Взгляд тускнеет, словно она что-то давно хотела выразить, но держала в себе, и как раз пришло время. Но вместо этого отводит глаза, не решаясь продолжить. Значит, все-таки, все с условиями. - Ну?       Она долго молчит, и у меня с каждой минутой растет желание вытрясти с нее душу. Однако вместо этого молчаливо позволяю ей закончить, хотя внутри все подрывает от агрессии. - Эрик… - Неуверенно тянет девушка. - Мы ведь оба знаем, почему ты в копоти и грязи, пахнешь порохом и самой смертью.       Что бы она там не говорила – все равно видит во мне врага. И, в целом, ведь права: не больше, чем сутки назад, мы перебили почти целую роту. Нужно было, все-таки, переодеться сначала. Она так же не поднимает голову, да и мне нечего сказать. Работа есть работа. Но снова вспоминается до сих пор не отпускающая картина перед глазами. - Ты знала, с кем связывалась.       Она молча кивает. Уже пожалела? Видимо, до этой минуты она не осознавала полностью, с кем, точнее с чем, имеет дело. Я смотрю на нее, и чувствую себя грязным. Не из-за одежды – внутренне. Я не могу этого объяснить, ведь и раньше спокойно выполнял похожие задачи, а то и более жестокие, и ничего никогда не шелохнулось внутри. А тут что-то пошло не так.       Марлин молчит, не торопится, и я делаю два шага назад, отходя вглубь комнаты, снимаю тактические перчатки и бросаю на тумбочку. После долгого молчания мне тихо доносится в спину: - Я могу ненавидеть то, что ты сделал, и все равно хотеть быть рядом с тобой.       Я в замешательстве. Она смущенно глядит куда-то вбок, не поднимая взгляда. Почему она хочет быть рядом? Я этого не понимаю. В моем мире независимо ни от чего угроза устраняется. А она только что увидела меня, как врага. Врага не просто личного, а врага ее нации. И что, ничего не сделает?       Я вообще не понимаю такой выбор. Что, блять, за женщина ты такая. Она из раза в раз упорно выбирает остаться рядом с тем, кто по всем правилам должен был остаться один. Это глупо. Зачем? Я бы ушёл. - Даже если я всех твоих друзей перебью? - Мои друзья мертвы. – Понуро отвечает девушка, продолжая смотреть вниз. - Отца, мать? – Предпринимаю я вторую попытку. - Я надеюсь, что ты этого не сделаешь.       Пиздец.       Когда Марлин посмотрела мне в глаза - я понял, что она действительно уже прошла через ад. И всё равно стоит тут, вся такая чистая и благородная, что даже меня проняло. И знает ведь, на что я способен, но даже глаз своих не отводит. А ведь она и половины не видела из того, что я творил, но что-то подсказывает, что даже тогда ее ответ бы не изменился.       Она такая уязвимая передо мной. Такая живая. Такая искренняя.       Нестерпимо хочется ее поцеловать. Как завороженный, подхожу ближе. Вижу, как напрягается ее осанка, и девушка сильнее упирается лопатками о стену. Наверное, так на нее подействовал мой угрюмый вид. Или снова пугается. Хочется ее коснуться, доказать себе, что она реальна.       Пропускаю темную прядь волос через пальцы. Хочется ощутить её тепло, потому стараюсь не навредить и не напугать еще больше. Мне срочно нужно прикоснуться к таким восхитительным губам, пока она так настороженно меня изучает. Внутри такое непривычное и ярое желание почувствовать себя живым, что я, склонившись, пробую пухлые губы на вкус. Не хочу давить, хочу, чтобы она выбрала сама. Хочу, чтобы была со мной не из страха.       И она отвечает, хотя делает это более, чем настороженно. Розовые губки такие мягкие. Захотелось прижать ее к себе, почувствовать ближе. Но она не поддается. - Эрик… Я так не могу.              Блять, я знал. Стоило показать свою слабость – как она сразу же ей воспользовалась. Марлин подняла на меня влажный взгляд. - Я не могу с тобой обниматься, пока на тебе кровь людей, которых я, возможно, даже знала. - Что, больше не хочешь касаться меня?       Ну да, выглядит все как-то аморальненько. Особенно для нее, наверное. - Ты сам запретил, - пожимая плечами, закладывает руки за спину и опирается об стену. Ну да, точно. Только это было именно в той ситуации, а сейчас я хочу ее прикосновений. - Больше не запрещаю. - Если я коснусь тебя сейчас - начну прощать всё, чего не готова прощать. - Подождешь, пока я переоденусь? – Специально насмешливо провоцирую ее. Она, правда, настолько самоотверженная? - Я знаю, ты только что вернулся из ада. – Подтверждает мои догадки Марлин. - Но не топчись, пожалуйста, по моим чувствам. - И в мыслях не было.       Она недоуменно смотрит на меня, очерчивая непонятным взглядом и пытается уловить мои настоящие намерения и желания. - Тогда… Чего ты хочешь? - Спать хочу пиздец. - Ухмыляюсь одному ее виду. Такая растерянная. Направляясь к выходу, подхватываю перчатки с тумбочки. - Двери можешь не закрывать.       Она ухмыляется в подобной мне манере, что начинает невыносимо нравиться. - А ты спросил, хочу ли я? – Вопрошает с лёгкой усмешкой и дерзким взглядом.       Не то, чтобы я собирался. - А ты против? - Да не против, конечно.       Не проходит и тридцати минут, как я возвращаюсь к ней. Чистенький весь, приятно пахнущий, свеженький, но после теплого душа глаза слипаются от усталости. Марлин ждет меня с той же книжкой в руках.       Смотрю на кровать – подушку вторую уже откуда-то притащила. - Прости, второго одеяла не нашлось. – Она хлопает ресницами с невинной улыбкой, а глаза искрятся хитрецой. - Как-нибудь переживу. – Ухмыляюсь в ответ, попутно раздеваясь. - Иди сюда.       Девушка грациозно поднимается со своего места и устраивается поудобнее рядом. - Пахнешь намного приятнее.       Уже не вспомню даже, что ответил, потому что как только касаюсь головой подушки – мгновенно вырубаюсь. ** - Да не гремите вы так! Тише, пожалуйста! – Моментально подрываюсь, реагируя на резкий звук.       В открытых дверях вижу охеревшую медсестру, смотрящую прямо на меня. Марлин стоит на входе и шикает на нее. Скольжу мутным взглядом ниже и понимаю причину шума – тележка, издающая скрипы и стоны. На ней расположился поднос с небольшими боксами – видимо, развозят еду.       Девушка смотрит на меня, еще не совсем соображающего, нерешительно, и поворачивается обратно к медсестре. - А можно, пожалуйста, еще одну порцию? – Говорит негромко, и медсестра, почти не отрываясь от меня тем же взглядом, молча выдает дополнительный бокс.        А я так и лежу на животе полуоборотом, приподнявшись на локтях, и смотрю за разворачивающимся действом. Вижу, как женщина очерчивает Марлин презрительно, на что девушка раздраженно вздыхает.        Одной рукой берет свою порцию, второй - другую, и, сдержанно поблагодарив, подходит к столу. Соображаю пока так себе, поэтому просто наблюдаю, как она ногой подтягивает небольшой стол ближе к креслу и ставит туда еду.       Все еще не могу понять ее действий, восприятие заторможенное. Словно в замедленной съемке вижу, как она подплывает ближе, останавливаясь прямо надо мной. - Доброе утро.       Тупо смотрю на ее улыбчивую мордаху, склонившуюся над моим лицом. Видимо, вид у меня не очень довольный, и улыбка быстро гаснет. - Как ты себя чувствуешь? - Нормально.       Пить хочется. Рассматриваю комнату вокруг: который час?       Свет приглушенный, почти темно. Она, почему-то, решила не включать его на полную. Пока рассматриваю окружающую обстановку, натыкаюсь на ее взгляд. Марлин с интересом рассматривает меня и снова усмехается. - Что? – Раздраженно спрашиваю. - Ничего, - невинно улыбается девушка. – Просто когда ты такой сонный - выглядишь чертовски нормальным.       И тут до меня доходит действительность: во-первых, я всю ночь спал с женщиной. Нет, не так. Я всю ночь, не трахаясь, просто спал с женщиной. Даже не помню, чтобы кого-то пускал в свою постель на подольше, или сам с кем-то хотел оставаться. Во-вторых, я отчетливо помню, как пришел и просто вырубился, обняв ее, без малейших вопросов, без задней мысли, что она, вообще-то, могла запросто свернуть мне шею во сне.       В голове полный сбой, потому что внутри ощущается кардинально противоположное: чуть ли не впервые мне было полностью спокойно. Но главное – мне даже сейчас не хотелось никуда уходить. Вообще.       Переворачиваюсь с локтей на спину. Она отходит к столу, рассматривая вестимое. Не знаю, что внутри, но пахнет охуительно вкусно. - Ты голоден? Я попросила две порции, не знаю, хочешь ли ты есть.       Озадаченно откидываю одеяло. Три дня без нормального сна хреново сказываются на организме: вялость и боль во всех мышцах. Старые травмы ноют, суставы крутит, а спину ломит ужасно. - Сколько я спал?       Она бросает взгляд на часы на тумбочке. - Часов пятнадцать, думаю.       Нехило. На удивление, и не дергал никто. На часах восемь утра, вот почему жрать охота. Хочется умыться. И воды. В одних трусах поднимаюсь с кровати, и от меня не укрывается, как она жадным взглядом проходится по моей фигуре. Ощущаю от этого превосходство, смешанное с наслаждением. - И даже ни разу не просыпался? - Не-а. Ты пришел и сразу же завалился спать. С небольшими перерывами.       Вопросительно поднимаю брови, и она пожимает плечами. - Время от времени ты переворачивался, сжимал меня в руках, иногда хватал, что-то шептал и ворочался, и пару раз прижал так, что я еле выбиралась из-под тебя. Ты чертовски тяжелый, знаешь.       Охренеть. Спал, как убитый. Обычно после того, как возвращаешься с задания, сон поверхностный, тревожный, а еще постоянно просыпаешься, и сны идиотские. А тут как заново родился.       Надеваю штаны с футболкой и выхожу в туалет. Когда возвращаюсь в палату – вижу, как на столе уже разложена еда. Осматриваю все это – ну прям ресторан. Сажусь на стул и не свожу с нее взгляда. Она уже раскрыла вместимое своего чайного пакетика и неспешно заваривает чай. Медленно делаю то же самое.       Изучаю свой завтрак: чечевица, яйцо, пара кусочков хлеба и какой-то пластиковый коробок. Не сказать, что вау, но я сейчас настолько голоден, что сожрать готов что угодно.       Начинаю есть, время от времени поглядывая на нее. Марлин уплетает свою пайку за две щеки, как ни в чем не бывало. А во мне растет напряжение с каждой минутой, хоть я и пытаюсь унять его, приступив к поеданию завтрака.       И почему здесь нет нормальных приборов? Им, как заключенным, выдают одну только ложку, чтоб не поубивались и друг друга не переубивали. Бросаю на нее еще один взгляд. Да ей, в принципе, никакая вилка и нож не понадобится.       Через несколько минут чертыхаюсь, пока девушка смотрит насмешливо за моими потугами съесть яичницу этой долбанной ложкой. - Блять, как этим вообще что-то можно съесть?       Она ухмыляется пуще прежнего. - Арахисовая паста тебя еще больше впечатлит. – Указывает на маленький квадратик пластика. – Я не просто так твой нож брала.       Вспоминаю, как бросил тогда в нее нож. Я не собирался ей навредить, просто вывела меня из себя, а настроение было дерьмовее некуда. Хотелось выместить на чем-то злость, а она просто попалась под руку. Я даже не подумал о том, что девчонка резалась этим ножом совсем недавно, и только та выдернула со столешницы лезвие, понял свою оплошность. Хотел уже броситься к ней, как эта контуженная принялась намазывать им что-то на хлеб. Потом еще и мне предложила.       Прихуел я знатно тогда.       Смотрю на нее. Все так же лопает. На меня украдкой тоже поглядывает. И что она там интересного нашла?       Сюрреалистичность происходящего зашкаливает. Я никогда не сидел с кем-то вот так просто за завтраком, обмениваясь обычными вопросами.       Это дико. Это странно. Это не кажется естественным. Это какая-то другая для меня реальность.       Неужели именно так и живут… Нормальные?       Снова ее пристально осматриваю. Поддельность происходящего давит на макушку. Ну не может все быть так просто.       Сначала она притащила еще одну подушку, хотя никто не просил. Дала мне выспаться, и я даже не слышал ничего - значит, вела она себя очень тихо. Хотя, может, и потому что не спал трое суток. Да даже с этой каталкой… А сейчас взяла мне еду, пока я даже не соображал ничего, и сидит здесь, будто ничего такого не происходит. Словно все в порядке вещей. Что за нахуй. - И для чего ты все это делаешь?       Она отрывается от своего блюда удивленно, будто я спросил какую-то глупость. - Потому что ты пришел уставший. Потому что тебе нужно было выспаться. Потому что ты был голоден. Ты ведь живой человек. - Она рассматривает меня по-настоящему недоуменно, и добавляет, разводя руки. - Каждый на моем месте поступил бы так же.       Устал, значит. Надо поесть, ага. Какой ещё живой человек? С каких пор я вообще живой человек? - Не каждый. - Ну, из тех того я знаю – наверное, каждый.       А я вот таких не знаю. Девушка сначала молчит, а потом констатирует: - Для меня ведь ты то же самое делал. - Это были вынужденные меры. – Слишком быстро, слишком резко. И сам слышу, как натянуто звучит, но продолжаю держать маску беспристрастности.       Да нихера я особенно не делал.       Она пожимает плечами, возвращаясь к своей яичнице. - Ладно.       Аж злость берет. Марлин тянется к чашке чая, но я ее беру и отставляю вбок. - Ты хочешь ко мне подмазаться. Чтобы что?       Не дотянувшись до чая, так и зависает, приподнявшись над стулом. Плюхается на место. - Зачем мне к тебе подмазываться? - Не строй из себя идиотку.       В ее глазах что-то проскакивает, и она откидывается на спинку стула. Сводит брови, щурится, будто приценивается, и, сложив руки на груди, серьезно выдает: - Ладно. Я хочу к тебе подмазаться, чтобы овладеть твоим сердцем, чтобы ты начал таскать мне огромные охапки цветов, бесконечно признавался в любви и открыто демонстрировал свои чувства. И читал обязательно мне стихи о любви. Надеюсь, ты же пишешь стихи? Хочу стать единственной и неповторимой женщиной в твоей жизни, чтобы ты потом позвал меня замуж. Хотя, наверное, здесь была бы самая невзрачная свадьба в мире. - Больше ничего не хочешь? – Интересуюсь сухо и мрачно, не проявив ни единой эмоции на лице.       А она и бровью не ведет. Задумывается еще, блять. - И шеврон твой хочу. На память. Чтобы все знали, чей ты.       Она злит своей неоднозначностью. Слишком дерзко. Слишком прямо. Слишком привлекательно. - Да? – Угроза в моем голове так и сочится ядом, но она никак на это не реагирует. - Да. На этом, пожалуй, все. - Ерничает. И почему я такое ей позволяю? - Если ты, конечно, не хочешь что-то еще предложить.       Лещей пару мне хотелось бы ей предложить. - Доиграешься.       Она глубоко вздыхает и опускается ниже на стуле. - Да ну а что я тебе скажу? Иногда люди делают что-то просто так. Без подвоха. Просто потому что хотят. Я не знаю, как еще объяснить, что здесь никто не пытается тебя обмануть.       Не очень верится в это, конечно, но в глубине зарождается новое чувство. Приятное еще такое.       Я не привык, что за мной замечают такие вещи: усталость, голод, сон. Тем более - женщина, тем более - пленная. Не привык я, что кто-то делает что-нибудь для меня без принуждения, без расчёта, и не потому, что так надо или должно. Ощущаю себя сидящим на границе какого-то чужого мира, в который меня пнули без предупреждения. - Ладно. - Я могу вернуть свой чай?       Молча возвращаю отобранную чашку, и она делает глоток. Дальше едим в гнетущей тишине.       Мне сложно переварить сказанное. Я ничего не сделал, чтобы она так ко мне относилась. Чтобы была такой добренькой. Наоборот, только бил, угрожал и запугивал. Да, пару раз подпустил ее ближе, чем обычно всех подпускаю, но что с того? Ну потрахались пару раз, и, хотя это и было охуительно, все равно в основном она не видела от меня ничего хорошего.       Я просто не верю в возможность того, что кто-то заботится обо мне просто так. В любом случае, мне все равно нечего ей предложить. Даже ее дурацкая тирада – я ведь никогда даже не говорил женщинам что люблю, или что они мне хотя бы нравятся. Но эта и не требовала у меня ничего.       Вспоминается тот раз, когда она сначала выговорила, что я ей за наше общение толком и нормального ничего не сказал, а после этого сжала волосы на макушке, когда мой член был глубоко в ней, и потребовала сказать, что я – ее. Я не собирался ей ничего говорить, но, когда посмотрел в невероятного цвета глаза и увидел, насколько сильно она желала меня - уже не мог не ответить. Мне впервые захотелось ответить.       Каким-то образом за прошедшие недели эта взбалмошная девчонка поселилась во мне и теперь постоянно сидит в моих мыслях, не дает мне покоя.       Сложившаяся ситуация для меня и вовсе абсурдная, ведь я просто сижу с ней и вот так болтаю о какой-то бесполезной херне. Но что самое странное – мне это нравится. Отголосок реальной жизни, той самой, которой живут нормальные люди. Это всего лишь иллюзия, но отчего-то так хочется в нее верить. Хотя бы на время.       Смотрю на нее. Легкая майка, слегка растрепанные волосы, ни грамма косметики. Но в этом всем она настолько естественная, настолько притягательная, настолько желанная. Марлин улавливает, как пристально я ее изучаю, потому отрывается от яичницы. Снова этот ее открытый взгляд. Немного вопросительный. А я ничего не могу сказать. Весь ее вид… Словно она чувствует себя в этом всем естественно.       У нее ведь была жизнь за пределами этой камеры. За пределами войны в целом. Наверное, сто раз так завтракала с кем-нибудь.       Она ведь умеет жить. А я словно разучился. Что-то более-менее человеческое доселе я чувствовал только на операциях: острота граней смерти пробуждала внутри бешенные эмоции, смешанные с адреналином в крови – вот и вся жизнь. Мне не был нужен никто, как и я не был нужен никому.       А потом появилась эта контуженная. И сейчас я сижу вот так, за хилым больничным столиком, ем эту гребаную яичницу ложкой и ощущаю себя… Живым. Когда я чувствовал себя так в последний раз? Наверное, в другой жизни.       Эта девочка одним своим присутствием проявляет что-то светлое в моей давно очерствелой душе, и хочется ей хоть что-то сказать, но я не нахожу слов. Так и сидим молча.       Я вообще не знаю, как люди ведут себя в таких ситуациях.       Скоро я должен буду дать официальный ответ касательно ее обмена, Макс дал мне месяц.       Я не готов ее отдавать. Вот вообще. Но я вижу, как она угасает с каждым днем. Возможно, она сама этого не ощущает, но со стороны заметно, как постепенно ее внутренний огонь слабеет. Да, сейчас шутит, дразнится, но видно, что запал иссякает.       Марлин не в тюремной камере, и ее никто не трогает, но она в изоляции. И, судя по всему, для нее это пагубно. Я бы отвел ее даже в камеры, если бы она захотела, чтобы почувствовала себя между людей. Но в камерах попросту никого нет. Она да пара недобитых ушлепков – единственные пленники здесь, да и то по вынужденным причинам.       К тому же, я видел, как к ней относится персонал. Она никогда у меня напрямую не спрашивала, но точно задавалась вопросами о том, что будет с ней дальше. А я и сам не знаю. Просто не хочу ее отпускать никуда, вот и все. От этой мысли болезненно сжимается что-то внутри, потому я отказывался от этой идеи в зародыше.       Очевидно, что я последний эгоист, но при виде радости в глазах, когда она видит меня, тепло разливается по всему организму. Никто никогда на меня так не смотрел. Меня постоянно подбешивает ее дерзость и наглость, но вместе с тем безумно нравится видеть в изумрудных глазах озорные огоньки.       В ней столько жизни.       И да, блять, мне нравится вот так сидеть с ней и завтракать, черт возьми. И да, я бы хотел, чтобы это продолжалось и дальше. Но это невозможно. Точно не в этой реальности. И потому хочется продлить этот момент как можно на дольше.       Следующую неделю я хожу сам не свой. Все мысли вращаются вокруг девушки. За эти дни я практически не выпускал ее из рук. Гладкое, нежное тело, бархатистая кожа, сладкие стоны – меня влекло к ней, как магнитом. Мы никуда не выезжали, потому мои ноги сами несли меня к ней в палату, когда я освобождался.       Ею насытиться было невозможно, ведь она воплощала все, чего я сам лишился. Пару раз я ночевал с ней, и все так же не мог отделать от чувства нереальности происходящего. Все казалось слишком невозможным и слишком желаемым одновременно.       И вот я иду по длинному коридору, смотрю на людей, которые уважительно кивают, доверяют мне свои жизни в бою. Когда-то давно я мог лишь мечтать о таком.       Казалось, я всегда знал, чего хочу: быть наверху пищевой цепи. Управлять. Иметь власть. Держать всё под контролем, взбираться все выше и выше, не оступаясь.       И вот я здесь, в самом элитном подразделении всей страны. У меня есть статус, власть, уважение (или страх - не важно). Я ведь хотел, чтоб меня боялись. Чтобы никто больше не смог мной управлять или помыкать. Потому пришлось стать настолько жестоким и бессердечным, что уже не стоило ни капли совести пустить пулю в голову какому-то зарвавшемуся кретину.       Чтобы больше никогда не испытывать того, что было в пятнадцать лет, когда вся моя жизнь развалилась на части. Чтобы никогда не почувствовать ту беспомощность и полную безнадежность, которая нависала над нашими головами все время.       Я строил свою жизнь из железных решений и правильных выборов. Так мне всегда казалось, по крайней мере. Именно таким образом я оказался там, где всегда хотел. Посмотреть со стороны – так вообще идеальный солдат. Блестящая карьера, самый молодой командир в истории подразделения с прекрасными перспективами в будущем. Но что внутри? Что осталось от меня настоящего?       Пустота – вот, что осталось. Полная, безоговорочная, обдающая ледяным холодом, пустота. Мороз, выедающий до самых костей. Внутри, кажется, нет ничего. И это «ничего» стало фоном всей моей жизни.       Я больше всего хотел добиться вершины. Но чем дольше сижу на этой своей вершине, тем больше всё вокруг напоминает клетку, где я отбываю срок, как заключенный.       Вспоминаются изумрудные глаза: да у этой пленной больше внутренней свободы, чем я вообще испытывал во всей своей жизни вместе взятой. И когда это случилось? Наверное, окончательно все умерло во мне со смертью сестры, которая так же, как и эта дура, поперлась добровольцем на фронт без моего ведома. Если б я знал – сделал бы все, чтоб ее уберечь. Но было уже слишком поздно.       Я никогда не задавался вопросами касательно правильности своих решений. Все вокруг твердили, какой я дохуя правильный и как круто поступаю. Как настоящий боец. Как командир, мать его, цвет нации. И я просто пахал, как проклятый. Без мыслей, без чувств, передо мной была только цель, и я видел только ее, не отвлекаясь ни на что больше. Потому что именно так достигают.       Потому что так надо.       Потому что я могу.       Но теперь не получается выкинуть это из головы.       Сколько раз я выполнял, да и сам давал преступные приказы? Сколько убивал? Очередной допрос, очередная зачистка, очередной всплеск адреналина и жизнь на грани обострившихся ощущений?       И ради этого я живу? Ради очередной дозы опасности? Ради рапортов, ублюдских приказов, очередных наград и повышений? Чтобы просыпаться как в дне сурка, делать одно и то же из раза в раз, абсолютно ничего не ощущая внутри?       Я настолько привык выполнять задачи, что и сам стал элементом системы. Не человек, не военный даже, а тупо инструмент. Меня учили быть оружием, и я стал в этом мастером. Идеально выучил каждый урок, заплатив непомерную цену, и был уверен, что прав. Даже гордился этим.       Но система, в которой я стал этим самым оружием, прогнила насквозь. Я увидел это только теперь, как будто в глазах все стало четким после долгого пребывания в воде. Эта система прогнила на каждом уровне, и сам я в ней - очередное прогнившее звено.       Когда сейчас задаюсь вопросом «зачем?» - как ни стараюсь, не могу найти ответа. Я ослеп в своей ненависти ко всей стране из-за одного-единственного ублюдка, который отправил мою жизнь под откос. Я рос, упиваясь своей ненавистью и яростью, ничего не замечая вокруг. Подпитывал и культивировал свою злость, чтобы стать еще свирепее, еще сильнее, чтоб отплатить с лихвой.       Но стоило мне прикоснуться один-единственный раз к чему-то столь настоящему, хоть раз попробовать что-то живое - и всё это вдруг оказалось просто нелепым, дешевым театром, в котором я был в главной роли, в упор игнорируя собственную глупость.       И все из-за нее. Из-за чертовой девки.       О-о-о, эта чертова девка. Эта гребанная военнопленная, эта смасливая малолетка, эта…       Я не могу реагировать на нее спокойно. Это попросту невозможно. У меня не получается выкинуть ее из своих мыслей, не выходит перестать о ней думать.       Она - как сам свет. Ослепляет, дезориентирует, режет глаза, привыкшие к постоянной тьме. Впервые за все эти годы я почувствовал, что живой. Что-то внутри меня дернулось, заскрипело, сломалось, и от этого хочется выть.       Лучше бы я её никогда не встречал. Лучше бы вообще ее никогда не видел, или действительно тогда убил. Потому что теперь всё рушится. Всё, что я строил, всё, во что верил - абсолютно всё пошло наперекосяк. Потому что она рушит всё. Ломает все барьеры. Все фундаменты, на которых я строил свою никчемную жизнь.       Но, если задуматься, что я на самом деле строил?       Жизнь, полную контроля, страха и власти? Жизнь, возведенную на основе ненависти и злобы? Я ведь годы этому посвятил и всегда жил убеждением, что быть первым - это и есть смысл всего. А по факту?       Она ведь нихера не первая. Даже нихера не вторая. Она ничем не выделятся, кроме своего дурного характера и склонности к диким поступкам, но ее жизнь настолько полноценная, такая настоящая, что мне и не снилось.       А я делал все, чтобы преуспеть, но оставался вечно один, и с каждым днем все только больше мертвело внутри. Сжёг подчистую всё, что у меня оставалось, и, казалось, был только рад этому.       А жил ли я хоть раз? По-настоящему.       Я запретил себе чувствовать хоть что-либо. Потому что так надо было, потому что это - единственный способ избавиться от боли. И ведь всё шло, как по маслу, до ее появления. Она каким-то неведомым образом рассеяла пустоту, которая клубилась во мне годами, и я чуть ли не впервые ощутил свет. А потом увидел на этом свету собственную уродливость. Увидел четко, как в зеркале, в кого превратился.       С ней всё стало иначе. Она показала своим примером, что может быть по-другому. Даже не потому, что женщина – женщин я видел много. Не потому, что она особенная. Просто потому, что в ней - что-то живое, естественное, и это настолько притягивало всю мою сущность, что было невозможно отвернуться.       Я не знал, что такое тепло или забота. Я научился ломать, но не умел сохранять, и никогда не понимал, как это - быть рядом с кем-то. Не подчиняться и не подчинять, а чувствовать, что кто-то с тобой по собственному выбору и желанию, просто так. Я был уверен, что меня невозможно выбрать таким, какой я есть, что я могу быть кому-то нужен, и, впрочем, никогда не надеялся на это, решив, что меня оно и вовсе не интересует. Потому, когда она упорно, из раза в раз, выбирала меня, никак не получалось дать этому объяснение.       Когда эта связанная, истощенная, убитая горем пленница на меня посмотрела впервые - я сразу понял, что быть беде. Никак не получалось принять тот факт, что кто-то может смотреть - и видеть меня, а не мой статус и погоны. И из-за этого тяжело.       Я не хочу больше просто существовать. И не могу делать вид, что мне всё равно. Хочется снова и снова чувствовать себя живым, но только с ней у меня это получается почему-то. Как бы не хотелось отрицать, но она стала для меня важной. Не как ценная пленница, ресурс, либо рычаг давления, а как человек. В ней есть какой-то неугасаемый свет, что стоит приблизится - и она тебя им наполнит. С ней я могу дышать полной грудью. Всегда думал, что ничего не боюсь, но, как оказалось, именно почувствовать себя живым – вот, страшно.       И теперь я вижу, как с каждым днем она угасает. Медленно и почти незаметно, но если как следует присмотреться - все видно в ее глазах. Просто день за днём она становиться тише, тусклее, мрачнее.       Передо мной стоит выбор одновременно до жути простой и отвратительный. Если я оставлю её здесь – рано или поздно она угаснет насовсем. Исчезнет, оставшись пустой оболочкой себя прежней. Если пойду на поводу своей прихоти – мало того, что снова останусь один, так еще буду наблюдать ее медленную смерть, зная, что это моих рук дело. И каждый раз, когда буду смотреть на нее – стану находить подтверждение этому.       Если я не способен жить, то способна она. Мне хочется сохранить то, что в ней есть. Хочу сохранить свет, который является ее сутью, ее нутром. Погасишь его – не станет и ее.       Я точно не готов все терять. Но такая жизнь не стоит того, чтобы она за нее умерла. Если не позволю ей уйти – сделаю с ней то же, что сделал когда-то с собой. Я не хочу отнять у неё все, что сам в себе когда-то похоронил.       От одной мысли об ее отсутствии в моей жизни внутри все разрывает на части.       Но когда я в очередной раз оказываюсь на пороге больничной палаты и вижу кроме радости в глазах тоску и печаль – все ноет внутри. А когда замечаю красные от слез глаза и синяки под ними – понимаю, что нет. Так больше не может продолжаться.       И когда мы стоим под сосновыми ветвями, а я жадно целую каждый миллиметр желанного тела - все равно не могу насытиться. Перед смертью не надышишься, но я все равно пытаюсь.       Какие же сладкие у нее губы. Вжимаю эту податливую девочку спиной в холодный блок, наслаждаясь ее восхитительным запахом. Хочется овладеть ею прямо так, на весу, почувствовать горячую влажность и наполняющее все клетки желание. Поцелуи становятся жарче, и вот я уже стаскиваю с нее футболку. - Эрик ты что, хочешь... Здесь?       Ничего не отвечаю, продолжая ее неистово целовать. А по мне не видно? Попытки сопротивления только раззадоривают, ведь всем организмом чувствую, что ее желание только возрастает с каждой секундой. Сжимаю талию, ягодицы, грудь, подхватываю под бедра, и она обвивает меня ногами поперек поясницы.       Блять, какая же она узкая и горячая, а стонет так сладко и возбуждающе, что уже не могу сдержаться. Двигаюсь в ней до упора, сильными толчками выбивая несдержанные вскрики. Она обнимает меня за плечи, шею, так же страстно целует меня, от чего окончательно сносит крышу.       Поставив ее на ноги, заставляю развернуться ко мне спиной и упереться в бетонный блок руками. Марлин недовольно стонет, лишенная чувства наполненности, и виляет бедрами, а я ощущаю еще большее возбуждение. Она чутко реагирует на тактильность, потому сама постоянно водит ладошками по моим предплечьям и ладоням – до чего только может дотянуться. Но сейчас я не настроен на нежности, потому скручиваю обе руки за спиной, удерживая в таком положении.       Утонув в своей похоти, я забыл, что она не до конца оправилась от повреждений головы, потому, когда замечаю, как девочка зашаталась, прижимаю спиной к себе как можно крепче, извиняющимся жестом погладив впалый животик. Марлин, затянув меня в еще один глубокий поцелуй, бурно кончает, простонав что-то в губы, и на меня накатывает такой силы оргазм, что перед глазами на пару секунд темнеет.       Когда дыхание выравнивается у нас двоих, и я прижимаюсь лбом к ее лбу, вдыхаю пьянящий запах, как в последний раз. - Если бы я предложил тебе остаться здесь не как заложнице или пленной, а со всеми удобствами и хорошими перспективами, ты бы согласилась?       Она отстраняется, внимательно на меня смотрит. В глазах светятся одни вопросы пополам с неутихнувшей до конца страстью. - Шпионить против своих же?       То, что я предлагаю - не обязательно шпионаж, это может быть предоставление информации, участие в кампаниях психологического влияния, или работа в тренировочных центрах, чтобы понять, как мыслит враг. Но, в целом, да. Ей придется работать против своих.       Киваю.       Как же я хотел бы, чтоб она согласилась. Хочу, чтобы осталась. Чтобы вышла отсюда и перестала угасать, но не исчезала из моей жизни. Это, скорее, последняя попытка спастись утопающему, оказавшемуся посреди бурной реки, ведь я заранее знаю, каким будет ответ, но все равно жду. Она лишь смотрит себе под ноги. - Ты же знаешь, что я не стану их предавать.       Хрипло выдыхаю. Я хочу владеть ею до боли, но это убьет ее. Как бы мне не хотелось даже заставить, принудить ее силой - это попросту невозможно. Да, риск был бы слишком большим, но я бы это провернул, если бы она только согласилась.       Но она не согласится никогда.       Не показывая и доли эмоций, сухо киваю. Я впервые чувствую себя живым, и это чертовски больно. Все эти ощущения, которые были недоступны раньше, сейчас обрушиваются на меня, выжигая изнутри. Если я сделаю то, что хочу больше всего на свете – я ее этим убью. Точно морально, но, вероятно, и физически.       Потому всего лишь прижимаюсь к ее губам с сильнейшим напором, чувствуя удивление с ее стороны. Но она не задает никаких вопросов, только обхватывает меня поперек спины и прижимается ближе. Гладит, наполняет таким чистым светом, что внутри рассеивается вся тьма. Я хочу, чтобы она жила.