Бедные люди

      Юрико стояла перед кухонной столешницей, медленно размешивая ложкой очередную кружку крепкого, обжигающе горячего чая. Пар поднимался тонкой струйкой, и она почти жадно потянулась к нему, будто надеялась, что один лишь запах сможет вытянуть из ее тела злосчастный грипп. Горячий напиток обещал лишь недолгое облегчение, но сейчас она была готова довольствоваться и этим.       Ее организм оказался совершенно не готов к водным процедурам поздним декабрьским вечером, да еще и в одном платье. Однако вчера, на следующий день после банкета, когда ее беспокоило лишь больное горло, Юрико все же отправилась в офис и поговорила с Коё насчет Черного лотоса.       Выяснилось, что брат-близнец главы организации оказался не слишком полезным источником информации. Он не смог толком рассказать ничего о местонахождении Акиры, но избавляться от него преждевременно не стали.       Коё благоразумно предположила, что Акира рано или поздно сам даст о себе знать. Куда ему деться без своей организации, уничтоженной мафией? К тому же единственный член семьи, который у него остался, теперь являлся их пленником. Конечно, поиски Акиры продолжатся в любом случае, но прочесывать весь город, улицу за улицей, ради него никто не собирался.       Утром, когда градусник показывал тридцать девять, Юрико все же удалось сбить температуру жаропонижающим. Это позволило ей сейчас сидеть за столом и заваривать чай, пытаясь смягчить дискомфорт в горле. Насморка, к счастью, не было, но дыхание затруднял то и дело закладывающийся нос.       Однако самым неприятным из всех симптомов была тягучая, давящая головная боль. Будто над ее черепом висела тяжелая гиря на веревке, и каждый вдох натягивал ее все ниже. Даже открывать глаза хотелось реже. Лежать было легче, чем сидеть, а вставать с кровати — почти подвигом, на который организм соглашался лишь в обмен на горячий напиток.       Сделав глоток чая, Юрико поставила кружку на стол, затем взяла телефон, на экране которого высветилось сообщение от Харуки.       После короткого разговора о ситуации с Акирой Харуки сразу уловил по ее голосу, что она нездорова. Юрико попыталась уверить его, что все не так уж плохо, но он лишь дал знать, что все равно занесет ей лекарства и другое необходимое. Спорить с ним она уже не стала.       После смерти Аюми Харуки старался держаться рядом. Возможно, дело было в том, что они втроем прошли через слишком многое, чтобы просто разойтись в стороны. Каждая ночь на задании, каждый тщательно продуманный план, каждый совместный побег от смерти постепенно сплели между ними крепкий узел. Поэтому, как бы она ни пыталась отдалиться от него после гибели Аюми, чувствуя вину за случившееся, Харуки будто намеренно не позволял ей утонуть в этих мыслях. И за это она была ему искренне благодарна.       Положив телефон в сторону, Юрико наконец допила свой чай и поднялась с места. Она направилась в ванную и умыла лицо, надеясь, что освежающая влага хоть немного облегчит тяжесть в голове.       Ее взгляд поднялся к зеркалу над раковиной. Отражение оказалось не таким плачевным, как она ожидала. Температура и бессонная ночь оставили под глазами синеватые тени, а кожа была бледнее обычного. Однако внешний вид лишь отдаленно отражал ее настоящее состояние.       Посчитав разумным не испытывать организм дальше, Юрико вернулась в спальню и опустилась на кровать. Она подтянула одну из больших подушек и устроила ее за спиной, устраиваясь полулежа.       Некоторое время она сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, но тишина быстро стала давить. Юрико снова взяла телефон в руки, однако стоило экрану вспыхнуть, как глаза болезненно отозвались резью, отдающей в висках, и она тут же выключила его.       С недовольным вздохом она распустила волосы и улеглась в кровати. Она уставилась в потолок, затем подтянула одеяло и накрылась им с головой, как ребенок, пытающийся спрятаться от мира. Но под одеялом быстро стало душно, и она снова открыла лицо, выбравшись обратно.       Странное беспокойство, ощущение, будто она сидит на иголках, не отпускало Юрико с самого вечера банкета. Она боялась оставаться наедине со своими мыслями. Стоило дать себе хоть короткую передышку, как они неизменно возвращались к одной-единственной теме, точнее — к одному человеку, который слишком прочно обосновался в ее голове.       Совсем недавно, всего несколько дней назад, Юрико поняла, что Дазай появляется в ее голове куда чаще, чем это было бы разумно. Возможно, все дело в судьбе, которая словно нарочно вновь и вновь сталкивала их вместе. Но как бы то ни было, они знакомы чуть больше месяца, а Дазай за это короткое время успел стать источником едва ли не самых сильных эмоций, которые она испытывала за последние годы.       Рядом с ним Юрико словно оживала. Все эмоции, которые она давно отодвинула на дальний угол, вспыхивали, как искры на ветру. Дазай будил в ней что-то необъяснимое, смешанное из раздражения и странного, почти опасного притяжения.       Он был человеком крайностей. С ним она всегда чувствовала себя так, будто стоит на краю пропасти. Один неверный шаг — и она не знала, что он сделает. Протянет ли руку, чтобы удержать, или, улыбнувшись, легонько подтолкнет вниз.       Говоря о пропасти, воспоминания о колесе обозрения вспыхивали особенно отчетливо. Как они балансировали на краю кабинки, и как пустота под ногами отзывалась в каждой клетке тела. За одну короткую минуту Дазай заставил ее пережить столько эмоций, что даже сейчас, спустя время, сердце ускоряло ход при одном лишь воспоминании. И таких моментов было немало; пусть не столь крайних, но неизменно ярких.       Как бы ни раздражали ее его слова, выходки и тонкие манипуляции, она не могла отрицать, что в нем было что-то… завораживающее. Что-то, что оставляло после себя ощущение азарта, как послевкусие крепкого алкоголя.       После банкета в особняке Куросавы память упрямо возвращалась к моменту, когда Дазай вел ее по залу под медленную классическую музыку. Юрико почти физически ощущала тепло его ладони на своей талии, едва заметное давление пальцев, когда он направлял ее в танце. Ее тело запомнило эти прикосновения слишком хорошо.       Возможно, дело было в болезненном состоянии, которое словно затуманивало сознание, делая границы между реальностью и скрытыми желаниями опасно размытыми. Возможно, Юрико просто искала оправдание собственному своеволию, позволяя себе роскошь тех фантазий, которые в здравом уме она бы немедленно рассеяла. Но стоило ей закрыть глаза, как Дазай возник перед ней почти мгновенно, будто все это время стоял за порогом ее разума, ожидая, когда его впустят.       Он был в том самом костюме с вечера банкета: темная ткань пиджака четко очерчивала силуэт, белая рубашка выделялась на фоне, а на запястьях поблескивали запонки, добавляя образу некой элегантности. И, конечно, на его лице была та самая ухмылка — хищная, знающая, с оттенком самодовольства, будто ничто в этом мире не способно было выбить его из равновесия. Эта ухмылка сводила Юрико с ума. Поднимала волну противоречивых чувств.       В одном стремительном порыве ей хотелось схватить его за воротник, резко притянуть к себе, так что у него не осталось бы ни единого шанса вывернуться. Хотелось сковать его крепкими, узел за узлом, нитями, которые должны были стать его ловушкой еще несколько недель назад, в офисе Детективного агентства.       Юрико представляла, как веревки стягивают его запястья, предплечья, грудную клетку; как привычная ему власть над ситуацией рассыпается, потому что все — от частоты дыхания до малейшего движения головы — было бы полностью под ее контролем. Она бы наклонилась ближе, слегка приподняла его лицо и посмотрела прямо в глаза, без слов задавая один единственный вопрос — каково это оказаться под натиском своей же игры?       Но Юрико прекрасно понимала, что эта сцена осуществилась бы лишь потому что Дазай сам позволил ей случиться. Потому что он, без сомнения, наслаждался бы каждым мгновением. И его ухмылка, въевшаяся в ее сознание, становилась бы шире… темнее… извращеннее…       Из фантазий ее вырвал настойчивый дверной звонок. Он прозвучал так внезапно и неожиданно, что Юрико словно окатили ледяной водой. Сдернув одеяло, она резко поднялась — почти слишком резко, как для человека с гриппом — и пошла к двери.       Харуки, мелькнуло в голове. Его последнее сообщение было как раз о том, что он скоро прибудет.       Не колеблясь ни секунды, Юрико повернула замок и распахнула металлическую дверь. Ожидая увидеть Харуки, она даже не допустила мысли, что у двери может оказаться кто-то другой.       Например, Дазай.       Юрико отшатнулась. Моргнула раз, другой, в тщетной попытке убедиться, что это не галлюцинация, вызванная головной болью или… ее же фантазиями. Но фигура Дазая не исчезла. Он стоял здесь, реальный, в своем привычном облике в бежевом пальто.       — Не пропустишь? — спросил он, приподняв бровь и распахивая дверь шире, так что Юрико пришлось отойти назад. — Хотя, знаешь, не стоит. Я все равно пришел за пиджаком. Он был взят на прокат, и его стоит вернуть до конца недели.       Дазай слегка склонил голову.       — Надеюсь, ты его не сожгла?       Его голос окончательно убедил Юрико, что перед ней стоит не плод ее воображения. Ее лицо вспыхнуло. Жар поднялся к щекам мгновенно, обжигающе, словно ее поймали на чем-то запретном. Образы, которые она прокручивала в голове буквально несколько минут назад, нахлынули, как волна, и Юрико едва не поморщилась от собственного стыда.       Она застыла на месте, будто вкопанная. И словно организм решил разом напомнить о всех симптомах болезни, голова вдруг закружилась, перед глазами слегка поплыло.       В том, что Дазай пришел за своим пиджаком, не было ничего удивительно. Она сама отнесла его в химчистку еще вчера, но уже успела забыть об этом. И уж точно не ожидала, что он появится так скоро. А главное, она ждала совсем другого человека, и оттого появление Дазая казалось чем-то почти неправдоподобным, ломая ее ожидания и вводя в ступор.       Мысленно дав себе пощечину, Юрико сделала глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться, и наконец посмотрела на Дазая ясным, трезвым взглядом, насколько трезвым позволяла болезнь.       — Я отдала его в химчистку, — сказала Юрико и, повернувшись к маленькому шкафчику у стены, достала талон с номером. — Можешь забрать сам.       Она протянула ему небольшую желтую этикетку с аккуратным штампом химчистки. Дазай взглянул на нее, затем — на Юрико.       — Какой недоброжелательный прием, — произнес он, задержав взгляд на ее лице. — Похоже, ты не ожидала моего появления. А я ведь писал, что загляну.       — Я не видела, — честно ответила Юрико.       Если он и отправил сообщение, то наверняка уже после того, как она отложила телефон.       — Тебе все же не стоило купаться в океане среди вечера, — сказал Дазай, убирая талон в карман. — Даже голос изменился.       И действительно, больное горло исказило ее речь, сделало голос хриплым и ниже обычного. Но Юрико не нашла, что сказать. Она лишь взглянула на него исподлобья, внутренне спрашивая, не собирается ли он уходить.       В этот момент Дазай бесцеремонно сделал шаг вперед. Сняв обувь, он прошел дальше по коридору, словно бывал здесь регулярно, и Юрико, ошарашенная его внезапностью, могла лишь молча следить за ним взглядом.       — По правде говоря, пиджак — не единственное, зачем я пришел, — сказал он, оглядываясь по сторонам.       Поняв, что он фактически пригласил себя внутрь, Юрико закрыла входную дверь и направилась следом. Дазай уже успел пройти в гостиную и вальяжно устроиться на диване. Она остановилась напротив, скрестив руки, наблюдая за ним в ожидании.       Ее вид мог и не выдавать, но слова Дазая вызывали в ней легкое любопытство. Возможно, если бы он не ворвался в дом так, словно давно здесь прописан, и если бы у нее не раскалывалась голова, она бы даже предложила ему чаю.       Однако сам факт того, что он сейчас находился у нее дома и сидел на ее диване, казался странным и почти интимным. Как ни крути, она предстала перед ним в самой простой домашней одежде, в футболке и штанах. От этой мысли стало неловко, почти неуютно, словно она позволила себе лишнюю открытость. На мгновение возникло желание выйти и переодеться во что-то более подходящее для чужих глаз. Однако, бросив взгляд на Дазая, Юрико заметила, что его внимание полностью поглощено интерьером гостиной; на нее он будто и вовсе не смотрел.       — Ну так? — наконец сказала она, прочистив горло. — Зачем же ты еще пришел?       — Ичиро должны были отпустить сегодня, — произнес Дазай, переключая внимание на нее.       Юрико едва заметно дернулась. Со всей этой историей с Акирой она и правда забыла об Ичиро, который все это время находился под наблюдением государства.       — Но вчера вечером он пропал, — продолжил Дазай.       — Что значит «пропал»?       — Значит, его попросту не стало. Ни следов, ни улик. Государство так и не согласилось поставить камеры в месте его содержания, а другие камеры в здании не показали никаких результатов.       В помещении воцарилась тишина. Казалось, Дазай специально дал Юрико возможность переварить услышанное.       Исчезновение Ичиро никак не вязалось с его предполагаемым планом. Сбежав всего за сутки до официального освобождения, он сам подставил себя под подозрения, позволил властям повернуть вину в его сторону и укрепить обвинения, уже звучавшие со стороны Детективного агентства. Это было — как минимум — не в стиле Ичиро, а как максимум — откровенно глупо.       — Значит ли это… что появилось что-то срочное? Что-то, что заставило его поступить так… опрометчиво? — спросила Юрико.       — Возможно. — Дазай откинулся на диване, закинув руки за голову. — Или же в этом замешан кто-то другой, кто в последний момент решил, что их с Ичиро интересы расходятся.       Фраза прозвучала как предположение, но в его интонации было слишком много осведомленности, словно он знал куда больше, чем был готов озвучить. Юрико почти раскрыла рот, чтобы спросить об этом прямо, когда Дазай вдруг перевел ее внимание, кивнув куда-то в сторону.       — Ты играешь на скрипке?.. Или это просто декор?       Вопрос сбил Юрико с мысли.       — Знаешь, — протянул Дазай, не дождавшись ответа, — а я бы не отказался от небольшого концерта.       — В таком случае тебе стоит купить билеты на выступление в концертном зале, — сухо сказала Юрико. — Там точно найдется кто-то, кто сыграет лучше меня.       — Ну, в концертном зале никто не сыграет лично для меня. Чувства будут не те, — возразил Дазай. — Или ты боишься сфальшивить? Не волнуйся, я поддержу твою игру в любом случае.       Юрико нахмурилась. Она всегда играла только для себя, наедине, в моменты, когда нужно было успокоить собственные мысли. И уж точно не собиралась становиться личным музыкантом Дазая Осаму.       — Что, не сыграешь? — не унимался Дазай. — Или хочешь, чтобы я умолял?       Он поднялся с места и подошел ближе, отчего Юрико была вынуждена поднять взгляд.       — Ты правда думаешь, я уйду, так и не услышав, как ты играешь? — мягко продолжил он. — Я ведь могу задержаться здесь… мне некуда спешить.       Юрико тяжело вздохнула. Зная его, она прекрасно понимала, что он действительно мог остаться здесь хоть до ночи, хоть до следующего утра — лишь бы добиться своего. Иногда Дазай напоминал ей надоедливого комара, кружащего над ухом, пока не выпьет крови своей жертвы. Но, в отличие от комара, прихлопнуть его тапком Юрико, увы, не могла.       Смирившись, она подошла к футляру, щелкнула замками и достала инструмент.       Краем глаза она заметила как взгляд Дазая мгновенно вспыхнул живым интересом. Он без лишних слов вернулся на диван и, устроившись поудобнее, поднял на нее взгляд.       Юрико поднесла скрипку к плечу, взяла смычок. Ей не пришлось раздумывать над тем, что сыграть. Мелодия сама всплыла из глубины памяти, словно давно ждала этого момента.       Danse Macabre. Смертельный танец.       Звуки игры начались тихо и мягко. Первые ноты ложились так осторожно, будто боялись потревожить воздух вокруг. Но уже через несколько тактов мелодия дернулась и стала тревожно-игривой, порывистой, словно дразнила слушателя. Игра со смертью. Идеальная музыка для Дазая, если подумать.       В мелодии было много резких, почти драматичных перепадов, и каждый из них отражал что-то внутри Юрико. В такие моменты скрипка становилась для нее не просто инструментом, а голосом — словами, которые она никогда не произнесла бы вслух. Через музыку она говорила то, что прятала глубоко в себе и то, что невозможно было выразить ничем иным.       Это была мелодия-испытание. Иногда она поднималась вверх, но тут же обрывалась, опускаясь в низкие ноты. Красивая и резкая одновременно. Опасная, но притягательная. Та, что держит слушателя на грани между восторгом и холодком под кожей. И Юрико играла ее так, будто сама была этой тонкой, остро натянутой гранью, готовой разорваться в любой момент.       Когда последние ноты растворились в воздухе, она тяжело выдохнула. Эта композиция потребовала от ее ослабленного организма больше сил, чем она ожидала. Лоб покрылся капельками пота, а воздух в комнате будто стал густым и жарким.       Дазай тем временем медленно, с торжественностью захлопал в ладони, и в его взгляде читалось искреннее, почти детское удивление.       — Я впечатлен, — произнес он, поднимаясь с дивана. — Честно говоря, не думал, что ты играешь настолько… хорошо. Даже немного жаль, что мне удалось узнать об этом только сейчас.       Юрико убрала скрипку в футляр, после чего, не выдержав, распахнула ближайшее окно. В комнату ворвался прохладный воздух, и она ощутила, как перегретое тело начинает остывать.       — Ты обязана сыграть что-нибудь на моих похоронах, — продолжил Дазай. — Желательно так же проникновенно.       — Ты удивительно оптимистичен, если думаешь, что я приду на твои похороны, — ответила Юрико, не отходя от окна.       — Возможно, ты еще передумаешь, — ухмыльнулся Дазай и, шагнув к выходу, уже не оборачиваясь, добавил: — Кажется, мой визит и без того затянулся дольше, чем я планировал.       Юрико прошла за ним до двери и, придерживая косяк, остановилась напротив. На секунду она словно выпала из реальности; мысли рассеялись, не задерживаясь ни на чем конкретном. Очнулась она лишь тогда, когда ощутила холодную ладонь у себя на лбу.       — Что ты делаешь? — спросила Юрико.       — У тебя приличный такой жар… Знаешь, возможно, и мне стоило в тот день поплавать вместе с тобой.       Дазай убрал руку и демонстративно встряхнул ею, будто обжегся.       Похоже, действие жаропонижающего сошло на нет, и лихорадка снова накрывала Юрико.       — Как думаешь, при какой температуре можно умереть от жара? — спросил Дазай.       Он продолжал что-то говорить дальше — о температуре, вероятно, о шансах умереть, — но слова постепенно превращались в далекое эхо. Юрико словно оказалась за толстой перегородкой: она слышала звуки, но не могла уловить их смысл. Ее взгляд скользнул по Дазаю, и она подумала о том, как же точно воссоздавала его образ в своей голове.       Дазай был из тех, на кого приятно смотреть. Его лицо было тонким, с мягкими чертами; темные волосы небрежно спадали на лоб, словно он и не пытался их пригладить. Теплые карие глаза, напоминавшие растопленный шоколад, казались одновременно насмешливыми и пугающе пустыми, будто за ними скрывалось что-то, чего она никогда не сможет понять до конца.       Юрико задержала внимание на его губах, которые до сих пор что-то лепетали. Представив, что на вкус они, должно быть, как сакэ, она едва заметно усмехнулась самой себе. Что-то теплое, почти обжигающее прокатилось по ее животу, поднимаясь выше — желание, сотканное из жара, слабости, пробуждая ее коснуться этих—       — Юрико, с кем я разговариваю, по-твоему? — с тенью раздражения произнес Дазай. Но затем его интонация смягчилась: — Думаю, тебе и вправду стоит лечь и отдохнуть. Увидимся.       Он собирался развернуться, но не успел.       Юрико даже не поняла, в какой момент ее рука поднялась. Минуя логику, пальцы легли на его затылок, сами найдя дорогу. Она наклонила его голову к себе и, закрыв глаза, коснулась его губ.       Поцелуй был коротким — мгновение, больше похожее на инстинкт, чем на решение. Но тепло хлынуло по телу так стремительно, что Юрико подумала, будто сейчас потеряет сознание от перегрева.       Она открыла глаза, собираясь отступить и наконец осознать, что она только что сделала. Но не успела.       Дазай продолжил поцелуй.       Он не стал приближаться ближе, даже пальцем не коснулся.       И все же не отстранился. Он просто продолжил поцелуй, вернув его спокойным движением, совсем не похожим на ее поспешный порыв. От этого поцелуй стал более глубоким, собранным, словно Дазай взял в руки то, что она сама выронила в замешательстве. Он целовал ее так, будто это было естественно.       Юрико почувствовала, как предательски ослабевают колени. Где-то под ребрами прокатилась теплая волна, отдаваясь мелкой дрожью в пальцах и в позвоночнике. Она едва уловимо качнулась вперед, больше не сопротивляясь этому притяжению, а дыхание сбилось, словно воздуха внезапно стало не хватать.       Отстранившись, они оба несколько секунд просто смотрели друг на друга. Дазай, который только что вроде бы перехватил инициативу, выглядел немало растерянным. Он моргал, как будто пытаясь подобрать слова, а губы оставались чуть приоткрытыми, будто любое его слово могло разрушить тонкую грань, которую они только что пересекли.       Однако если глаза Дазая выражали полное, неподдельное смятение, то Юрико наполнялись тяжелым, медленно нарастающим осознанием собственного поступка. Вместе с ним — отчаяние и безнадежность, которая приходит, когда все уже сделано и ничего нельзя вернуть.       Не поднимая взгляда, одним резким движением она захлопнула дверь прямо перед его лицом. Щелкнувшая рама прозвучала почти как крик.       Юрико медленно сползла вниз и опустилась на холодный пол, облокотившись спиной о дверь. Ладони закрыли лицо, будто могли спрятать ее от сохранившегося тепла его губ и роя собственных мыслей. В ушах стоял гул, будто она находилась под водой. В глазах мутнело, мир расплывался, но воспоминание, от которого хотелось отвернуться, держалось перед ней ясным, как пламя в темноте.       Она поцеловала Дазая. Она — поцеловала — Дазая. И он… ответил. Ответил.       — Черт… — прошептала она сквозь пальцы.       Почему он это сделал? Ничего не значащий рефлекс? Привычка? Ошибка?       В итоге она даже не посмотрела ему в глаза, не дала ни объяснения, ни оправдания — просто захлопнула дверь. И теперь, наверное, он стоит по ту сторону и давится смехом, вспоминая этот фарс. На его месте она бы тоже рассмеялась.       Но чего она ожидала, когда решилась на это? В ту секунду она явно не могла думать. Она могла только… хотеть. Это желание вспыхнуло в ней так резко и глубоко, будто она мечтала об этом всю свою жизнь.       Юрико раздраженно простонала и слегка ударила себя ладонью по лбу. Голова тут же отозвалась болью.       Нужно было встать. Нужно было выпить жаропонижающее. Сделать хоть что-то, чтобы перестать тонуть в том, что только что произошло.       Несколько минут спустя раздался звонок в дверь. Сердце сразу же дернулось. Если это Дазай… если он вернулся… она сейчас не сможет ни открыть, ни объясниться. Даже взглянуть ему в глаза у нее по прежнему не получится.       Звонок повторился. Потом еще раз.       Юрико так и сидела у двери, как приклеенная, боясь даже вздох сделать громче, чтобы не выдать себя. Секунда тянулась за секундой… и вдруг по ту сторону послышался голос.       В этот раз это действительно был Харуки.