Хрупкий союз

Они шли по улицам Берлина — один в советском сером пальто, другой в аккуратной форме Вермахта. За спиной — двое охранников, чопорные, как мраморные статуи. Они держались на расстоянии, но достаточно близко, чтобы слышать каждый неловкий вздох. Казахстан шёл чуть впереди. Он косился на витрины, на вывески, на лица прохожих, стараясь не показывать удивления. Всё было слишком чисто, слишком правильным. Как будто город притворялся. — Здесь все улыбаются фальшиво, — бросил он. Рейх, шагая рядом, не сразу ответил. — Это война, которую мы ещё не начали. Улыбка — это форма ожидания. Казахстан усмехнулся. — У нас в Алма-Ате улыбаются, когда водка дешёвая, а начальство далеко. Рейх чуть хмыкнул — почти смех, почти. Казахстан повернул к нему голову. Он ещё ни разу не видел, чтобы тот позволял себе быть хоть каплю... живым. — Ты же понимаешь, что всё это временно? Союз, эти ужины с речами, улыбки на фотокамеры... — Конечно, — спокойно ответил Рейх. — Но пока это работает, мы оба здесь. Значит — мир. Он остановился у перил моста, взглянув на чёрную воду под собой. Казахстан подошёл рядом. Тишина. За спиной — шаги охраны. В груди — странная, давящая тяжесть, которую не объяснить отчётами или приказами. — Почему ты вообще со мной разговариваешь? — спросил Казахстан. — Ты должен меня ненавидеть. Я сын тех, кто разрушил твою империю. Рейх посмотрел на него. Глаза — как сдержанный огонь в камине. — Потому что ты первый, кто не боится смотреть прямо. А я устал от людей, которые всё время смотрят в пол. Казахстан слегка напрягся. Что-то внутри дрогнуло. Его ладонь невольно коснулась перил рядом с рукой Рейха. И в этот миг металл оказался слишком тёплым — или, может, это был чей-то пульс. Они не сказали больше ни слова. И охрана не подошла ближе. А Берлин — красивый, вычищенный, чужой — молчал вместе с ними.