Хрупкий союз

Берлин. Ночь. 2 недели после прогулки. В комнате — почти темно. Гаснущий свет фонарей за окном пробивается сквозь тонкие шторы, ложась бледными полосами на деревянный пол и высокие стены. В воздухе — тяжёлое напряжение и тонкий запах табака, что пропитал немецкий воздух этих дней. Казахстан стоял у окна — высокий, плечистый, в расстёгнутой тёмно-бордовой рубашке, которая подчёркивала его широкую фигуру. Волосы — длинные до локтей, цвета флага Казахской ССР: густой тёмно-красный с синими прядями, небольшая челка на лице, волосы перевязанные сзади чёрной лентой. Лицо суровое, но молодое — с высоким лбом, резкими скулами и взглядом, в котором спят и пыль степей, и боль поколений. Рейх вошёл без стука. На нём был официальный чёрный китель, снятый и перекинутый через руку, под которым — белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом до груди, галстук неуклюже устроился свободным у его ключиц. Его волосы — прямые, почти до плеч, цвета его флага: ярко-красные с белым бликом и чёрной заколкой у виска. Глаза — серые, пронизывающие, но сейчас в них было что-то неуловимо растерянное. В руке он держал бутылку полупустого вина. — Я не для отчёта пришёл, — пробормотал он. — Я уже догадался, — сухо отозвался Казахстан. — Ты пьян. — Немного. Пауза. Тишина. — Я просто… я думал, может, ты тоже… не спишь. Он подошёл ближе, шатаясь совсем немного — не комично, но достаточно, чтобы в нём чувствовалась усталость, которую не лечит власть. Казахстан бросил на него хмурый взгляд. — Пить с представителями Союза — это у вас новая дипломатия? — Нет, — усмехнулся Рейх. — Это… я хотел сказать… Он осёкся. — Ты говоришь, как будто за каждым словом выстроен фронт, — холодно заметил Казахстан. — Ты сам себе генерал. — А ты говоришь, как будто на тебя всё равно никто не посмотрит по-настоящему, — резко ответил Рейх. — Как будто ты всё время ждёшь удара. Даже от меня. Казахстан отвёл взгляд. Сжал челюсть. — Потому что ты и есть он. Этот удар. Молчание. Рейх подошёл ближе. Очень близко. Слишком. — Знаешь, — тихо начал он, тебя не должно быть здесь. Тебе нельзя быть здесь. Мне нельзя быть рядом с тобой. Это… нелогично. Глупо. Смешно. Он выдохнул и уронил взгляд. — Но я всё равно иду. Я всё равно помню, как ты держал того офицера за воротник и не дрогнул. Как смотрел на меня, будто я… не страшный. Он улыбнулся — искоса, горько. — Я не помню, когда в последний раз чувствовал, что могу быть не страшным. Казахстан повернулся к нему. Он смотрел внимательно, напряжённо. Лицо его оставалось неподвижным, но дыхание участилось. — Ты пьян, — тихо сказал он. — Да. И, возможно, только потому могу это сказать. Он сделал последний шаг. И теперь они стояли почти вплотную. Их плечи касались. — Ты красивый, когда злишься, — выдохнул Рейх, почти шёпотом. — И мне от этого страшно, как будто я... Он замолчал. — Что? — прошептал Казахстан, чувствуя, как жар пронзает грудную клетку. — ...как будто я не хочу, чтобы ты уехал. Как будто я хочу, чтобы ты остался. Не как союзник. Не как враг. Он наклонился — нерешительно, медленно, как будто ждал отказа. И только когда Казахстан не отступил — наоборот, осторожно прикоснулся к его запястью — Рейх продолжил. Их лбы коснулись. А затем — лёгкий, неловкий, почти детский поцелуй в губы, но нелепый промах в нижнию губу, в подвешенном и слишком расслабленном состоянии, дрожь, что-то бесконечно искреннее и хрупкое. Казахстан выдохнул в его губы. — Ты глупый, — сказал он, глупый, пьяный… немецкий бастион. Но руки его сжались на спине Рейха, и он, впервые, обнял его сам. Не как дипломат. Не как сын Союза. А как человек, который тоже устал быть стеной.