Хрупкий союз

Место: Берлин, штаб рейха, приём для советской делегации. Октябрь, 1939 год. Тяжёлые люстры отбрасывали тёплое золото на мраморные стены. Музыка играла где-то на заднем фоне, но Рейх слышал лишь обрывки слов. Он стоял у края зала, в расстёгнутом кителе, с хрустом сжав перчатки в руке. Его взгляд был прикован к Казахстану. Тот стоял у дальнего окна, в форменной кителе чуть не по размеру — темно синий, тот самый цвет, от которого у Рейха в груди что-то перекручивалось. Его волосы были небрежно убраны назад, короткая чёлка падала на глаза, а на груди поблёскивала маленькая брошь — не советская, нет. Подарок… от него? Казахстан смеялся. Слишком тихо, чтобы Рейх слышал. Слишком искренне, чтобы он не заметил. С ним разговаривал офицер. Старше. Выше. Из НКВД — он знал эту породу: колючий взгляд, выверенные слова, улыбка, которая не доходила до глаз. И при этом — его рука легла на плечо Казахстана слишком легко, слишком близко. Что-то зашевелилось внутри Рейха. Жёгче, чем злость. Тупее, чем страх. Рядом с этим чувством не было ни доктрины, ни флага — оно было личным, человеческим, неприличным. Он шагнул вперёд. Тяжело, как по воде. — Извините, — произнёс он с безупречной вежливостью, подходя к ним. — Мы забираем юного товарища — у нас важный разговор. Казахстан обернулся, не удивившись. Но офицер нахмурился. — У него указание от Наркомата... — Он — гость моей страны, — Рейх повернулся к нему, улыбаясь хищно. — И пока он здесь — я решаю, когда и с кем он говорит. Офицер отступил. Казахстан молча посмотрел на Рейха, но не сопротивлялся, когда тот взял его за локоть и повёл вглубь зала — в сторону закрытого балкона. Наедине. Секунда молчания. Ветер тронул штору. Казахстан первым нарушил тишину: — Ты случайно не забыл, что мы "союзники", а не моя семья? Рейх отпустил руку, но остался близко. Слишком близко. — Ты позволил ему прикасаться к тебе. — Ты ревнуешь. — Я... — он запнулся. — Я охраняю стратегические границы. — Врёшь, — спокойно сказал Казахстан. — Ты боишься. Ты думаешь, что он лез ко мне? Человек с моей родины, просто мне было приятно слышать своего человека. Рейх резко схватил его за плечо. Глаза в глаза. Пальцы чуть дрожали. — Ты — глупый ребёнок. Следи за своей речью. — Я — республика, — ответил Казахстан тихо, почти угрожающе. — И не хуже, чем ты. Я был создан не для тебя, однако внимание могу раздавать кому хочу. Рейх замолчал. Он видел перед собой не просто мальчишку. Он видел республику, рождённую в огне революции, в крови расстрелов, в дыму степей. Ему пятнадцать, но в его взгляде — век, которого сам Рейх не понимал. — Тебе не нравится, когда ты теряешь контроль, — прошептал Казахстан. — Вот и всё. Но я — не твоя собственность. Не твой солдат. Не твой мальчик. Рейх отпустил. Но шаг назад не сделал. Он просто смотрел. Долго. Жестко. Словно изучал новую страну. — Не смей больше так смотреть на других, — тихо сказал он. — Иначе я забуду, что между нами должна быть граница. Казахстан слегка усмехнулся. — Забудь. Я тоже забыл. И прежде чем тот успел ответить — Казахстан на цыпочках потянулся к его лицу и поцеловал его быстро, дерзко, будто крал. А потом резко развернулся и исчез в коридоре. Снова. Оставив Рейха стоять на балконе — с раскалённой кожей, с холодным октябрьским ветром и со вкусом предательства, которое почему-то ощущалось сладким.