Хрупкий союз

День пятый Казахстан лежал на своей постели в купе, капельница аккуратно стучала ритмом в унисон с глухим рокотом поезда. Его глаза полузакрыты, но тёмный блеск в них не погас. Он тихо ворочался, всё ещё послушный и расслабленный, но в какой-то момент — совершенно игриво — уткнулся носом в грудь Рейха, который сидел за столом с бумагами. — Знаешь, — прошептал он почти невинно, — любовь, кажется, помогает выздоравливать. Как будто даже капельницы становятся легче, когда ты рядом. СССР, стоявший у двери, резко повернулся, словно ударившись головой об стену. Его глаза налились кровью, лицо стало каменным. — Что ты сказал? — голос дрожал от сдерживаемого гнева. Казахстан, едва сдерживая улыбку, повторил: — Любовь помогает выздоравливать. Правда же? СССР резко шагнул внутрь, отталкивая Рейха в сторону: — Я тебя щас… я тебя щас на куски порву, зять! Ты знаешь, что я запретил всякую физическую близость, пока не проверим “беременность” этого шутника..! Рейх быстро опустил глаза, напряжение в воздухе было густым, словно грозовой туман. Казахстан же тихо хихикал, стараясь не разжечь очередной скандал. Комичный эпизод на станции Поезд медленно остановился на небольшой станции. Медицинская команда зашла, чтобы проверить состояние Казахстана и сменить оборудование. В тот момент, когда медик спешно выходил из купе, он нечаянно оставил на столе маленькую тюбик с лубрикантом — в забывчивости, или, может, шутки ради. СССР первым это заметил. — Что за хуйня? — почти вопил он, держа в руках тюбик. — Что это за блядский протокол?! Вы, молодожёны, что, нарушаете режим? С ума сошли?! Это же не просто близость — это политический скандал на горизонте! Казахстан, беззастенчиво улыбаясь, взял тюбик и, показывая СССР, произнёс с ехидцей: — Вот, папочка, мы только что это нашли! Неужели ты думаешь, что мы не под присмотром? Если бы мы могли что-то сделать — мы бы не ехали к тебе на проверку, правда? СССР взревел: — Я тебя выкину вместе с этим немецким уродом в последний вагон! Казахстан, тихо смеясь, опустился на колени к Рейху: — Спокойно, «теща». Мы только играем. Хотя, честно говоря, без этого твоя строгость была бы скучна. День шестой — обсуждение свадьбы Казахстан сидел у Рейха на коленях, играя с кольцом на пальце, а Рейх, поглаживая его волосы, одновременно подписывал бумаги. В перерыве Казахстан шутливо предложил: — А ты представляешь, я одену фату и белое платье. Будем выглядеть как настоящая пара. Рейх улыбнулся, не отрывая взгляда от документов: — Конечно. Белые ленты, свадебные обеты и торжественные речи. Всё, как полагается. СССР ворвался в купе, перекрывая разговор своей суровой тенью: — Прекратите немедленно. Что за глупости? Свадьба — это государственный союз, а не балаган с платьями и фатами! Всё по протоколу, всё строго, без излишеств. Казахстан, улыбаясь, посмотрел на Рейха: — Мамочка не даст нам веселиться. Вот что значит советское воспитание. СССР, горестно вздыхая, взял лист с планом и начал вносить правки: — Вот я вам, молодожёнам, дам советы от старого поколения. Ни белых платьев, ни обрядов. Церемония должна быть краткой и по существу, никакой романтики. Ты, зять, должен контролировать, чтобы твой молодой не развелся в разнос. Он яростно царапал пером по бумаге, и на его лице плясала смесь раздражения и заботы. — А ты, сука, не забывай — старшее поколение всегда знает лучше! Ты не только супруг, ты теперь — часть государственной машины! Поезд приближался к Москве, а в воздухе висели напряжение и горькая ирония — словно предчувствие неизбежных перемен. --- Прибытие в Москву. 19 декабря 1939 года Поезд медленно входил на временно перекрытую станцию «Москва». Платформа пустовала от посторонних — ни журналистов, ни случайных пассажиров. Лишь стена тумана от морозного пара, солдаты по периметру с винтовками на плечах и напряжённый воздух, в котором, казалось, вот-вот снова что-то взорвётся. Первым из состава вышел Казахстан. Точнее, его почти вывели — два медика и помощник под руки, шаг медленный, тело ослабшее, лицо — бледное, с тонкой синеватой тенью под глазами. Он был завернут в чужое пальто — слишком большое, очевидно, рейховское, пахнущее чужим табаком и кожей. Казалось, что ветер мог бы снести его, если бы не те, кто его держал. Следом — Рейх. Идеальный, собранный, как будто не провёл неделю в поезде, а только что сошёл с парадного портрета. Перчатки натянуты без складки, глаза сосредоточены на одном — на Казахстане. Он шагал чуть позади, не вмешиваясь, но всегда наготове. СССР появился последним. Его фигура — как тень на фоне вагона. Глухо застёгнутая шинель, дипломат в руке, мрачное лицо, обтянутое усталостью и раздражением. Он шёл не торопясь, как будто каждый шаг отмерял не расстояние, а границы своего терпения. На перроне ждали. Но не все. Из пятнадцати республик СССР прибыли только четверо: Украинская, Белорусская и Киргизская ССР. Остальные — по официальной причине заняты делами управления, переговорами, заседаниями. На деле же — не допущены. Слишком громкий, слишком личный был этот скандал. И слишком много вопросов вызвало известие о «браке» младшей республики. Украинская ССР — 22-летняя, статная, с острым взглядом и выражением лица, будто она сейчас кого-то отчитает. Ровесница Рейха, она сразу стояла чуть впереди других, как будто на правах старшей сестры. Вспыльчивая, эмоциональная, срывающаяся на нецензурную лексику, но преданная своим. Белорусская — 19, чуть моложе, но не менее заботливая. В её взгляде — тревога, в голосе — мягкость, в каждом движении — беспокойство. Киргизская ССР — 24 года, самая взрослая из троицы. Спокойная, как горы, сдержанная, но пристально наблюдающая за происходящим. И рядом с ними стоял четвёртый. Россия — мальчик десяти лет. Маленький, в аккуратной ушанке, в руках теребит рукавицы, губы поджаты, глаза огромные и сияющие. Он стоял немного в стороне от сестёр, но всё время смотрел только на двух людей: на СССР и Казахстана. Как только Казахстан сошёл с последней ступени вагона, Россия бросился вперёд, обогнав даже сестёр: — Папа!.. Братик!.. Он врезался сначала в СССР, крепко обнял его за талию, спрятав лицо в шинель. Тот, как ни странно, не оттолкнул — только положил ладонь на голову мальчика. А уже через секунду Россия прижался к Казахстану, вцепившись руками в чужое пальто: — Ты вернулся? Казахстан слегка покачнулся, но слабо улыбнулся: — Я ждал тебя первым. И вот — ты тут. Как всегда, малыш. Россия уткнулся лбом ему в плечо: — Я скучал. Без тебя всё было очень тихо… не так. — А теперь громко? — хмыкнул Казахстан и, несмотря на боль, присел, чтобы быть на уровне мальчика. — Ты вырос, кажется. Ещё чуть-чуть — и на мою сторону встанешь, против старших. — Я всегда на твоей стороне, — серьёзно кивнул Россия. А потом вдруг нахмурился и посмотрел на Рейха, стоящего позади Казахстана. — А он… Он забрал тебя у нас. У меня. Казахстан моргнул, немного удивлённый, и мягко провёл ладонью по голове младшего: — Никто меня у тебя не забрал. Просто… теперь нас стало больше. И это не плохо. Россия насупился, не отвечая. Его взгляд был колючим, детским, ревнивым. Он снова уткнулся в брата, как будто боялся, что его снова уведут. Казахстан обнял его крепче. Рейх всё это время стоял чуть в стороне, выпрямленный до предела, будто бы сам воздух требовал от него строгости. Но при виде сцены между братьями его лицо дрогнуло. Глаза стали мягче, выражение — почти человеческим. Он шагнул ближе, намеренно медленно, не желая нарушать этот хрупкий контакт. — Россия, — тихо произнёс он, наклоняясь. — Я не пришёл, чтобы что-то забрать. Я хочу стать частью семьи. Если ты позволишь — я всегда буду рядом. И с тобой, и с ним. Россия не ответил. Только посмотрел на него снизу вверх и снова крепче вцепился в руку Казахстана. В глазах читалось: "я не верю". Но и откровенной ненависти не было. Пока. В этот момент подбежали сёстры. — Стоять! — крикнула Украина, подлетая к Казахстану. — Ты вообще нормальный?! — и тут же, обняв, резко дала подзатыльник. — Сдох почти, но даже не написал! Белоруссия уже обняла его с другой стороны: — Мы думали — всё. Хоронить придётся. А ты… — она глянула на кольцо. — Ты ещё и женился?! Киргизия подошла ближе, спокойно обняла: — Ты как, братишка? Без глупостей. — Никаких, — выдохнул Казахстан. — Я просто… быстрее вас всех «забеременел», вот и пришлось расписаться. Кто бы ещё согласился на меня в таком состоянии? Рейх уже стоял рядом, стараясь держать нейтралитет и вежливость. Он поклонился: — Рад знакомству. Я понимаю, кто он для вас, и постараюсь быть для него достойным. — Да куда тебе, «достойным», — буркнула Украина. — Глядит, как кот на курицу. Ишь ты, собрался быть мужем пятнадцатилетнему. — Я уважаю его, — спокойно ответил Рейх. — И всё, что с ним связано. Россия при этом стоял, прижавшись к боку Казахстана, не отпуская. Он глядел на Рейха снизу вверх, с мрачной подозрительностью. А потом тихо сказал: — А я его раньше любил. И всегда буду. СССР подошёл молча. Его взгляд задержался на каждом из детей — особенно на России, который снова вцепился в Казахстана и не отпускал. — По машинам, — коротко бросил он. — Хватит собраний. Но Белоруссия вдруг шагнула вперёд: — Папа… а ты хоть скажешь, зачем мы здесь? СССР прищурился: — Потому что вашему брату нужна будет комиссия. И поддержка. Неофициальная. Чтобы никто не посмел говорить, что он остался один. — Так и скажи, что ты испугался, — усмехнулась Украина. — А мы-то думали, ты каменный. Казахстан склонился к России и прошептал: — Не бойся. Всё будет нормально. У нас теперь большая семья. И зять с хорошим костюмом. Россия слабо улыбнулся, но не отпустил его руку: — Только не забывай, кто был первым. Я. Я был первым. И на этом платформа стала чуть теплее. Вокруг всё ещё стояли солдаты, за спиной — тяжёлый воздух, а впереди — комиссия, Москва, политика. Но на секунду здесь было только одно: семья. Странная, шумная, половинчатая — но настоящая. И это было важнее всего.