Хрупкий союз

Московский институт. 19 декабря 1939 года. Через полчаса после прибытия. Снег скрипел под шинами, когда чёрный кортеж медленно затормозил у массивных стеклянных дверей Института. Металл авто блестел, как грань холодного оружия, и отражал строгий бело-синий фасад здания — с огромной эмблемой науки и гербом СССР на фронтоне. Ветер завывал между колоннами, стуча в стекло, а под арками уже суетились врачи, техники, охрана, люди в лабораторных халатах и в шинелях. Казалось, весь НИИ знал — прибыла делегация неординарная. СССР едва успел выдохнуть, как передняя машина открылась, и санитарные носилки, толкаемые четырьмя крепкими фельдшерами, вылетели к автомобилю. — Казахстана — срочно в третий корпус! Операционный зал тринадцать, комплекс «Арктур»! — крикнул один из старших врачей, поправляя очки. — У нас есть максимум час! Биополя нестабильны, фазовые колебания зашкаливают! Охрана раскрыла дверцу. Казахстан выглядел хуже, чем утром: белёсая кожа, под глазами — серые тени, губы сжаты, но взгляд всё ещё дерзкий. Он даже попытался махнуть рукой, но тут же вздрогнул от боли. — Хватит геройствовать, — буркнул один из санитаров и уложил его на носилки. Когда их повезли внутрь, Казахский юноша повернул голову и едва слышно бросил Рейху: — Если я рожу… хоть в лицо мне посмотри потом, понял?.. Рейх шагнул было вперёд, но СССР поднял руку, словно давая команду не вмешиваться. Внутри лаборатории всё заискрило. Казахстана окружили как реликвию — сканеры, щупальца аппаратов, трещащие голограммы. Его подключили к целому ряду машин: одни фиксировали пульс и волновые структуры, другие, казалось, считывали сам код его материи. — Температура падает. Стабилизировать энергетическое поле! — Реакция уникальная! Он не просто носитель — это какая-то сингулярная мутация! — Клеточная структура — двойственная. Ни один геном не сходится! — Эмбриональные маркеры активны! Повторяю: маркеры реагируют! — Да какой, к чёрту, эмбрион?! — рявкнул третий доктор. — Это же страна! Он воплощение! У нас даже нет протокола на случай беременности политических субъектов! — Придётся написать. Пока он не родил Советский Союз на троих. Всё это звучало, как полубезумная симфония науки и страха. В другом крыле, переговорная из матового стекла. За перегородкой, где шум лабораторий казался отдалённым эхом, собралась та самая шестёрка. Стены помещения были отделаны матовым стеклом, тяжёлый дубовый стол разделял пространство. СССР сидел в середине, спокоен, как вулкан под вечной мерзлотой. Он прикурил трубку, удобно устроился в кресле и положил руки на подлокотники, словно начал суд. Рядом — Россия, тихий, бледный. Он мял подол рубашки, не поднимая глаз. С другой стороны — Рейх, как статуя из мрамора. Но кто смотрел внимательнее, видел: рука на колене дрожала. Против них сидели Украина, Белоруссия, Киргизия — и лица у всех были одинаково мрачные. — Ну, — первой заговорила Украина, сцепив пальцы. — Это ты, значит? — Меня зовут… — начал Рейх. — Мы знаем, как тебя зовут, — оборвала Киргизия. Её голос был холоден, как зимний лёд над Ысык-Кулем. — Вопрос в другом. Ты пришёл сюда за ним. Ты хочешь… брак? — Я отношусь к нему как к равному. Он — страна. Суверенный субъект. — Рейх говорил ровно, почти официально. — Ага, — фыркнула Белоруссия. — Равный субъект, у которого сейчас вены просвечиваются от обморока, а ты — при галстуке и духах. СССР продолжал курить. В его глазах плясал огонь. — Девочки, не усердствуйте. Пусть человек выскажется. Всё-таки почти родственник. Украина резко встала. Стул скрипнул. — Ты влез в него. Не в политику. В него. Его тело, его сознание. А теперь пришёл в Москву — как ни в чём не бывало? — Я… люблю его. — Рейх сказал это не как защиту, а как приговор самому себе. — Не как территорию. Не как функцию. Как его самого. Его голос. Его руки. Его смех. Его боль. Наступила тишина. Никто не двинулся. — Глубоко, — наконец проговорил СССР. — На первый взгляд — слишком. На последний — поздно. Интересная философия. Россия внезапно вскинул голову. Голос у него сорвался: — А если его там… режут? Или током? Или… Почему я не с ним?! — Потому что ты — ещё ребёнок, — мягко, но жёстко сказал СССР. — А он — твой… брат. Или беременный. Честно говоря, сам не знаю. — Он мне не брат, — тихо прошептал Россия. — Он мне… больше. Он — моё. Рейх опустил глаза. Украина подошла ближе, нависла над столом: — Если он беременный, ты — влип. Если он не беременный — тоже влип. Мы всё равно тебя не отпустим. Киргизия холодно добавила: — Надеюсь, ты хорошо спал ночью. Это последний твой спокойный сон. СССР усмехнулся, выпуская кольцо дыма: — Я, признаться, наслаждаюсь этим. Редко мне дарят такое чувство удовлетворения. Он посмотрел на Рейха. — Добро пожаловать в семью, зятёк. У нас тут всё… по любви. Или по расчёту. Разницы немного. Часы на стене тихо тикали. --- Через час. Всё тот же институт. Коридор между лабораторией и залом переговоров. Жужжание ламп. Скрип подошв. Холодный свет отражается от плиточного пола. Медсестра в очках и с планшетом выходит из-за стеклянной двери лаборатории и останавливается. Она явно нервничает: выдыхает, прижимает планшет к груди, медлит. Позади неё, за стеклом, силуэт Казахстана: полулежит на кушетке, лицо уткнуто в подушку, один локон прилип ко лбу. Вокруг — врачи, приборы, шнуры. Он кажется истощённым до прозрачности, но жив. И дышит. Медсестра медленно идёт по коридору — и направляется в переговорную. Дверь открывается щелчком, и в комнату врывается тишина. — Доклад, — не поворачиваясь, говорит СССР. — Результаты... готовы, — глухо отзывается она. — Мы... провели все необходимые исследования, протестировали биополя, гормональный фон, фазовую активность и реакцию клеточной памяти. Рейх встал. Встал и не двинулся. Его плечи были прямыми, но он будто больше не дышал. — Говорите, — мягко, но страшно сказал СССР. Его голос был как сдавленный вулкан. — Он... (Пауза. Кто-то отодвинул стул. Кто-то хрустнул пальцами.) — Он беременен.