Хрупкий союз

Московский Институт. 20 декабря 1939 года. Комната ожидания. — Беременен, — объявила медсестра, дрожащим голосом глядя на медицинский планшет, как на рентген откровения. — Подтверждено всеми биомаркерами. Результаты стабильны. Поздравляю… родители. Повисла пауза. Не просто тишина — тишина, в которой воздух сжался, как перед взрывом. СССР, как дирижёр под финальный аккорд симфонии хаоса, закурил трубку и довольно заулыбался, как самый настоящий чёрт с личной кремлёвской пропиской. — Девочки, девочки… ну дайте же парню отработать вину. Хоть бегом. (Улыбка стала шире.) **— Детишки, ФАС!.** Всё произошло за секунду. Четыре фигуры синхронно повернулись к Рейху. Россия медленно поставил чашку с кофе обратно на стол. Украина взяла со стола медицинский нож. Белоруссия выхватила вазочку для сахара. Киргизия, не церемонясь, сорвала с вешалки ремень от шинели. — ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?! — прошипела Украина. — ОН ПОЛУЧИЛ БУДУЩЕГО МАЛОЛЕТНЕГО НАСЛЕДНИКА?! — грохнула Белоруссия. — ЗА ЭТО У НАС СИБИРЬ ПОЛАГАЕТСЯ! — спокойно отметила Киргизия. — Я БУДУ ТЕБЯ БИТЬ, ПОКА ТЫ НЕ НАЧНЕШЬ РОЖАТЬ САМ! — завопил Россия. Рейх остолбенел. Он открыл рот. Закрыл. Один шаг назад. Второй. СССР с ухмылкой кивнул ему, как на арене: — Беги, зятёк. И он побежал. Коридоры института. Паника. — СТОЙ, ГНИДА ЕВРОПЕЙСКАЯ! — ОНИ ТАМ ВСЕ НЕМЦА ПОКАЖУТ! — Я СЛОМАЮ ТЕБЕ КОЛЕНКИ! Рейх несся по коридорам института, как будто за ним гнались все союзники антигитлеровской коалиции сразу. Он скакал через тележки с инструментами, пролеты, сбивал студентов, оборачивался через плечо и видел: четыре разъярённые республики, размахивающие всем, что попалось под руку. — ОН БЕЖИТ ВО ВТОРОЙ КОРПУС! — НЕТ, В ТРЕТИЙ! В ПАЛАТУ №4! — ПРИЖМИ ЕГО К СТЕНЕ! Мимо него пронеслась медсестра с капельницей. Он поднырнул под неё и влетел в дверь палаты, захлопнул её, запер все замки, задвинул щеколду и подпер её стулом. Снаружи — удары. — ОТКРЫВАЙ, СВЯТОЙ ОТЕЦ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕДЫ! — ДА Я ТЕБЕ ТАМ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ВОСПАЛЕНИЕ УСТРОЮ! Палата №4. Внутри. Казахстан сидел на койке, обложенный подушками и пледом, как полубог анархии. На губах — привычная наглая улыбка, в руках — кружка с чаем, пахнущим зверобоем и медицинской безнадёжностью. — Ты вовремя, — протянул он. — Если бы опоздал, тебя бы похоронили прямо у двери. С венками и маршем. Он не дал Рейху опомниться — подскочил, несмотря на боль, и с лёгкостью прыгнул в его объятия, вцепившись руками в шею. — Ну чего ты встал, как германская угроза? Обнимай своего любимого, слегка опухшего, но живого беременного подростка. Рейх крепко сжал его в объятиях. Сначала — осторожно, как будто боялся, что Казахстан снова растает в воздухе. А потом — крепче. До дрожи в плечах, до хруста воздуха между ними. — Ты жив, — хрипло выдохнул он. — Ты… — Ну да. Я не настолько слабый, чтобы умереть от одной спонтанной национальной беременности. Хотя… поджелудочная затаила обиду. Он откинулся назад, взглянул в его лицо с ленивой ухмылкой: — Ну что, папаша? Успел спастись от моей семьи? Или они тебя слегка задели там по дороге? Рейх не ответил. Он только уткнулся лбом в его висок и прошептал: — Я не знаю, как… что… кто это… — Но ты жив. Ты рядом. И этого достаточно. Казахстан кивнул, положил голову ему на плечо: — И ты рядом. Значит, справимся. Даже если это — полный государственный триндец. Даже если ребёнок внутри меня — это, например, новая форма экономического кризиса. Он зевнул, сжал его руку и тихо добавил: — А за дверь не открывай. Пусть подождут. Мне теперь отдыхать надо. Беременным положено. За дверью снова послышалось: — ОН ВСЁ ЕЩЁ ТАМ?! — ДА Я ВЫНЕСУ ЭТУ СТЕНУ, ЕСЛИ НАДО! Казахстан лишь ухмыльнулся: — добро пожаловать в семью, *папочка*.