Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Рвота подступает к горлу так быстро, что я еле успеваю добежать до туалета. Падаю на кафельный пол, сбивая колени, и извергаю из себя едкую кислую желчь. Она стекает по стенкам унитаза отвратительными желтыми потеками, от которых тошнит еще сильнее. «Александр Сарт» звучит в голове набатом. Последний раз я видел е г о год назад. Это был понедельник, серый и хмурый. Он сидел в кресле — том самом — и читал газету. Я не знаю, зачем прошел мимо его кабинета. Обычно мы старались не пересекаться, когда я бывал дома, а тут… Он поднял глаза и посмотрел. Целую секунду. Мне никогда не было так страшно. Я никогда не чувствовал себя настолько живым. На его глазах у меня появилось тело — руки, ноги, голова. Только рта не было. Поэтому я не сказал ни слова. Он опустил голову, а я пошел дальше. Только какая-то часть меня осталась там, перед его кабинетом. Маленькая часть. Маленькая… — Константин? Константин, что с вами? — Голос отдается от кафеля и фаянса, пузырьками вскипает на потеках желчи. Целую секунду я не помню, кто говорит, а затем… Теодор. Это Теодор. Он произнес эти два страшных слова. Открыл тоннель рта — и из него прямо мне в лицо с ревом клаксона выскочило имя отца. Сбило меня, размазало по решетке радиатора, раздробило весом кости, намотало на колеса кожу, выдавило мозг из черепной коробки… …и уехало. А я остался… А я… …хотел бы хотя бы день прожить без этого. Без тошноты, боли, страха. Ведь все было хорошо. До этого. Было… Правда же было? Кажется, было… Наверное, было… — Александр… Сарт… мой… отец… Теодор не произносит ни слова, но я каким-то образом чувствую, как он вздрагивает, а потом деревенеет, замирает, кристаллизуется — весь, от макушки до пяток. Распахивает глаза и рот. Возможно, для того, чтобы они не застыли в единую массу с его телом. — Нет… — Чувствую лопаткой тихий выдох, хотя нас разделяет полметра. Тяжело падаю рядом с унитазом и с трудом тянусь к кнопке смыва. Звук льющейся воды режет уши. — Рихтер… не настоящая фамилия. То есть… она есть во всех документах, но… вы поняли. Я сменил ее лет в 20. Чтобы… — Слова вязкие, тяжелые. Во рту будто налито что-то кислое и едкое, мешающее шевелиться языку. Теодор сидит у противоположной стены, глядя в одну точку и обхватив руками колени. Он бледен и совсем на себя похож. Выглядит моложе. Младше. Тем юношей, который горел кампанией моего отца. Я ее помню. Он иногда брал меня с собой. Редко… — Я вас вспомнил, — произносит тихо, с горькой усмешкой. — Вам было… — Около 12. Может, чуть больше. Теодор смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Во взгляде так много боли, что мне хочется его утешить. Обнять, погладить по голове, сказать, что все прошло… Не прошло на самом деле. Оно все еще гудит в моей голове. — Если бы я знал… — шепчет. Его кожа и лицо сочатся состраданием, и мне… Мне уже не противно. Мне тепло в нем. Оно ложится на кожу мягким слоем, обволакивает, закрывает, словно скафандр. Возможно, потому, что сейчас мы страдаем вместе, в унисон, как кларнет и скрипка. Мы равны в своей боли. — Вы бы ничего не смогли сделать… — отвечаю, глядя прямо на него. Мы сцепляемся взглядами, вязнем друг в друге и не можем посмотреть куда-то еще. Его глаза, словно две помпы, качают кровь по моему телу, растят волосы, производят кожу. Сейчас я существую только по воле его взгляда. — Я смог бы! Я… Мы… — восклицает, дергается и разрывает связь, устремляя глаза куда-то вниз, на кафельный пол. В одиночестве я сдуваюсь, ссыхаюсь до картонной куколки, вырезки из журнала. Но это ничего. Ничего страшного. Мне привычно. Я потерплю. Я потерплю. Я… …Очень хочется его утешить. Сказать: нет, Теодор, вы ничего не смогли бы сделать. Мой отец бы вас уничтожил. Размазал бы тонким слоем по утреннему тосту и съел за чашкой кофе. И вы, и я живы только благодаря молчанию… — Мне очень жаль, — произносит так тихо, что я еле могу расслышать. Мне тоже жаль, что… …Солнечные лучи падают вниз сквозь густую листву и оставляют на коже странный пятнистый узор. Мне кажется, что я похож на гепарда. Пытаюсь шевелить ушами, представляя, что они растут прямо на макушке и могут уловить шорох добычи за сто метров. Я не слушаю отца, а зря. Он отвешивает подзатыльник, даже не глядя в мою сторону, и продолжает говорить, не отрывая взгляда от Анны: — …ты ведь помнишь, что говорится в Библии? «Дети, будьте послушны своим родителям в Господе, ибо сие ваш долг». Так заведено и записано в древних книгах, Анна. Дети послушны родителям и обязаны делать все, что им говорят… Она вздыхает, явно нехотя встает, а затем опускается перед ним на колени и… — Как вы? Вопрос входит через мою правую глазницу иглой насквозь, прямо в мозг, и разрывает воспоминание. Исчезает сад, отец в кресле и ходящая вверх-вниз над его пахом голова Анны. Остается только кафель, жесткий электрический свет и какой-то человек напротив, которого почему-то интересует мое самочувствие… Нет. Не просто человек. Теодор. Мужчина в дурацкой пижаме. И… Стоп. Я тоже его помню. Тогда, 20 лет назад, был вечер, почти ночь. Я просидел весь день в избирательном штабе вместе с отцом. Точнее — забившись в угол, чтобы никому не мешать, и поглядывая оттуда на дневной шум и кутерьму. К тому времени все уже стихло. Залитая белым светом комната с лепниной у потолка стала от этого какой-то слишком большой и глупой. Если в присутствии людей панели светлого дерева с позолотой выглядели солидно, то теперь, без них, вызывали только усмешку. Какие-то они были… неуместные, неподходящие. Такие же, как я сам. Я сидел на большой стопке избирательных листовок, стиснутых стрейч-пленкой, и пытался читать, но глаза уже слипались. Помню, книгу мне сунул в руки ассистент отца, и это было что-то большое, монументальное, не по возрасту — опять мощнее и шире меня. Возможно, какой-нибудь из томов Большой энциклопедии… Не знаю… Когда я чуть не задремал с книгой на коленях, вошел он. Тогда я не знал, как его зовут, но теперь понимаю, что это был Теодор. Он искал те самые листовки. Теперь, спустя столько лет, я не помню, что он говорил, во что был одет, чем конкретно занимался. Только лучистую улыбку. Он помог мне встать, подхватил едва не упавшую книгу, попытался сдвинуть стопку листовок и засмеялся, когда не смог… Я запомнил его, потому что он искрился жизнью, радостью, сиял чем-то, чего у меня никогда не было. Мне так хотелось его коснуться, приобщиться к тому миру, который он нес внутри… — Нор… мально… — отвечаю, глядя на реального Теодора — плоского, сероватого, гофрированного четче обозначившимися возрастными морщинами. А если это я забрал его свет своим признанием? Зачем я вообще сказал об отце? Почему не смолчал? Идиот. Надо было… Исправь все сейчас же! Развесели. Или хотя бы переведи тему. — Пошел бы сейчас в «Боль» и напился… — Да, давай, вот так, усмехнись. Молодец. — Если бы она не была так далеко… Теодор слушает со слабой усмешкой, но в самом конце хмурится. — Далеко? — Несколько секунд смотрит так, как будто искренне не понимает, о чем речь. — Где, по-вашему, она находится? Ну, тему я точно перевел… — По-моему? — слабо фыркаю. Какая интересная постановка вопроса… — П о — м о е м у, она находится недалеко от… — Стоп, недалеко от чего? Я помню свои мысли об этом месте. Они всегда начинались с «Недалеко от какого-то места» Но от какого? В памяти будто черная дыра. — Скорее всего, вы про свою бывшую квартиру, — мягко заканчивает за меня. — Но это не совсем так. Этот бар — не обычное место. Он появляется там, где вы захотите. Теперь уже хмурюсь я. Иногда мне кажется, что мы с Теодором перекидываемся эмоциями и выражениями лица, как горячей картошкой. — И что это значит? — Это значит, что… — Медленно поправляет одежду, приглаживает слегка дрожащими пальцами волосы. Смена темы помогла. Теодор отвлекается, постепенно наполняется цветом. — …если вы очень хотите попасть в «Боль» и знаете, как она выглядит, входная дверь появится там, где вы захотите. Даже здесь, посреди ванной. — Слабо улыбается. — Только, прошу, все же выйдете на улицу. Не стоит экспериментировать с моей квартирой. На сегодня с меня достаточно… потрясений. — И снова становится серьезным, осунувшимся, бесцветным и… бессветным. Не знаю, существует ли такое слово, но оно лучше всего описывает то, что я вижу. — Кажется, мне нужно прилечь… Так хочется вскочить, подойти ближе, помочь ему встать, довести до кровати. Так хочется, что горят ладони. А что, если правда… Нет, нет, перестань. Это глупо. Глупо и опасно. Мало ли, что… И все же… А если… Медленно поднимаюсь, опираясь предплечьями то на унитаз, то на широкую раковину, делаю шаг к Теодору и… Нет, нет, нет, нет! Тело будто само собой поворачивается к двери. Рот открывается и говорит: — Не переживайте, не буду. Отдохните. Вам еще отмечать переезд. С Марком. Ну да. С Марком. С маленьким круглозадым Марком, который визжит, как свинья, когда злится. Все верно. Все так, как и должно быть. — Вы правы. — Теодор так же медленно встает, обходит меня и останавливается на пороге своей спальни. Смотрит тревожными запавшими глазами. — Только… если пойдете… будьте осторожны. Вы все же еще не до конца здоровы… — Указывает взглядом на мои руки. — И… — почти шепчет. — …простите еще раз. За то, что не спас. И за то, что так верил… в н е г о… — Уходит, аккуратно прикрывая дверь. Я остаюсь стоять посреди гостиной, глядя в одну точку. Спас… Такое странное слово. Непривычное. Меня никто никогда раньше не хотел спасти. Нужно ли меня вообще спасать? Стою ли я того? Совершенно очевидно нет, но… В комнате как будто становится теплее, даже жарче. Точно я долгие годы провел на холоде, а сейчас впервые зашел в чей-то дом и согрелся. От этого странного тепла тело становится резиновым, непослушным. Влажным, словно снег в оттепель после сильных морозов. Мясо, бывшее раньше мной, раздувается, а затем куксится, опадает, оставляя дрожащий перенапряженный костяк, остов, и… Внезапно становится больно сразу везде. Ощущение легкое, тонкое, но бесконечное, распространяющееся во всех направлениях. Только спустя пару секунд я понимаю, что оно исходит от мышц, напряжения в которых я никогда не замечал. Икры, плечи, живот и… челюсть. Боже, я даже не думал, что постоянно так сильно стискиваю зубы. Двигаю нижней из стороны в сторону, трогаю себя за щеки, глядя в пустоту. Такое чувство, что я собирался куда-то бежать, стоял на линии старта, ожидая выстрела сигнального пистолета, но не сделал и шага. И теперь… А что теперь? Все так и было. Ты хотел убежать. Но не убежал. Так и не стал гепардом. Да. И правда. Не стал. Никем не стал, если честно. Так и ходил всю жизнь готовый, но не решившийся, напряженный до самых костей, собранный, стиснутый, сложенный, словно… В детстве Анна делала веера из тетрадных листов. Разрисовывала фломастерами, а потом сгибала много-много раз и расправляла верхнюю часть. Получалось красиво. Мне нравилось. Вот только я никогда не думал, что сам стану таким же веером — сложенным, сплющенным, сжатым и выкрашенным в… Смотрю на свои ладони. Фиолетовый на коже уже кое-где переходит в желтый и коричневый. Вот мой цвет. Я окрашен оттенками синяков и покрыт ими с ног до головы, просто большинства уже не видно. Они зажили и теперь… Господи, все, все, хватит! Это отвратительно. Невозможно слушать. Ты ноешь, ноешь, ноешь, и все без толку. Веди себя как мужчина, в конце концов! Сходи в «Боль», как пообещал Теодору, напейся и забудь про… Да про все. Вельзевула, отца, Теодора… Марка… …Мерзкого маленького Марка… Да, его. Иди. Хотя бы не будешь мешать им праздновать. Дай людям побыть вдвоем. Ты бесполезный и жалкий. Ты только мешаешь. Ты лишний здесь. Ты везде лишний. И никто никогда не стал бы тебя на самом деле спасать. Между тобой и Марком Теодор выбрал Марка. И не надо строить иллюзий… Да… Да, все… Мне кажется, или в комнате снова стало прохладнее?.. …Так хочется сейчас позвонить Виктору… Просто послушать голос в трубке. Или… Нет. Все. Виктор — завтра. Сегодня — «Боль». Иди в свою комнату. Одевайся. Попробуй выглядеть презентабельно. Может, получится кого-нибудь снять. Демона, беса, черта — хоть самого дьявола. Не важно. Встаю, кидаю взгляд на дверь спальни Теодора и плетусь в свою. Медленно надеваю водолазку и брюки. Подумав, накидываю пиджак. Хотелось бы пальто, но, кажется, у меня нет ни одного. Странно. Неужели я… Точно. Все мои вещи, как утверждает Теодор, испарились вместе с квартирой. Чудно. Замечательно, блядь. Надо написать портному, пусть сошьет копии по старым меркам. И постараться не замерзнуть в ближайшие пару недель. Обуваюсь в прихожей, подхожу к двери. Закрыта изнутри. Задвижки нет, ключей в замке тоже. А как… Может, попросить комплект у Теодора? Поворачиваюсь, чтобы подойти к его спальне — и тут же вижу на тумбочке ключи с запиской: «Сделал специально для вас, Константин». Беру в руки бумажку. Перечитываю текст еще раз. И еще. И почему же ты, позволь узнать, улыбаешься? Я не улыбаюсь! Сую записку в карман, беру ключи и открываю дверь. Да нет, ты совершенно точно… Я совершенно точно н е улыбался. Все. Точка. Выхожу из подъезда, заворачиваю в магазинчик и покупаю сигареты. В арке между двором и улицей затягиваюсь, чувствуя приятное головокружение. Итак. Где бы мне… Явно не здесь. Слишком много лишних глаз и ушей. Прохожу пару метров, смотрю по сторонам и… Заброшка. Я приметил ее еще в первый раз, когда приезжал к Теодору. Это было… кажется, тысячу лет назад, хотя на самом деле… Сколько? Не помню. Перехожу дорогу, ныряю под густые кроны деревьев. В пиджаке прохладно, но… Ничего. Не сахарный. Не рассыплюсь. Потерплю. Почти сразу нахожу тропинку, ведущую к черному провалу входа, заваленному строительным мусором. Стены внутри и снаружи — голый бетон со следами неумелых граффити. Минуя просторный холл, выхожу к противоположной стене и вижу заросший внутренний дворик. Здесь? Да, почему бы и нет… Притаптываю траву, стараясь не напороться на куски арматуры, и поворачиваюсь к чистому куску стены между двух окон. Так, и… Что дальше? Мне… Как там сказал Теодор? «Входная дверь появится там, где вы захотите»?.. Вытаскиваю еще одну сигарету и снова закуриваю. Может, как в «Гарри Поттере», пройти мимо три раза, думая о… Господи, это так тупо… Я взрослый мужик, а занимаюсь какой-то… хуйннй… Ладно. Ладно. Давай… Давай просто попробуем… Делаю несколько шагов влево, а потом вправо, стараясь представить три ступеньки, перила и… Я ведь и правда чуть не упал, когда Виктор тогда вытолкнул меня на улицу… Мог бы впечтаться лбом в асфальт… И что бы он делал? Вызвал бы скорую? Или ушёл? В тот период мне казалось, что он не причинит боли… Поэтому я не ожидал того, что случилось недавно. Честно не ожидал, и из-за этого… Ты слишком расслабился. Стал тряпкой. Теодор носится с тобой, как курица-наседка. Дай ему волю — он бы с ложечки тебя кормил. А тебе нравится. Признайся, нравится же. Любишь, когда с тобой сюсюкаются, как с маленьким ребёнком. Да не нравится мне!.. Нравится, нравится. Ты от этого таешь. Виляешь хвостиком, как щенок. И весь расслабляешься. Как сегодня. Растекаешься. Скоро начнешь ссаться под себя, потому что не сможешь дойти даже до туалета. И тогда… Тогда кто угодно сможет сделать с тобой что угодно. Понимаешь? Вообще что угодно. Так и будет. Потому что мир — это не бабочки и цветочки. Это внезапные удары. И члены, которые суют в рот. Смирись. И скажи Виктору спасибо. За то, что хотя бы ненадолго привел тебя в чувство. Но… Что, блядь, но? Мне… Я… Хватит мямлить! Говори нормально! Я ничего к нему не чувствую с того дня! Ничего! Как будто кто-то щелкнул рубильником! Вроде чего-то страшного не произошло, но… То есть… Я не хочу его. Так будет правильнее. Не было никаких… ч у в с т в. Просто… Захочешь. Не впервой. Поработай над этим. Нужно, чтобы хоть кто-то мог вернуть тебя в реальность. Потому что сам ты… Откуда-то слева слышится приглушенная музыка и разговоры. Я поднимаю голову и вижу… Получилось! Знакомые ступеньки, окна до пола, вывеска — все ровно такое же, как у моего дома, только посреди серой бетонной стены. Взлетаю по лестнице к двери, нажимаю на ручку ребром ладони. А если не откроется?.. Поддается! Захожу внутрь и оглядываюсь. Сегодня здесь людно. Точнее людей-то как раз мало — всюду нимбы и… — Рад, что ты зашел, Константин… — перекрывая музыку и разговоры, звучит близко, прямо у уха. Поворачиваю голову вправо и вижу вдалеке за стойкой уже знакомого бармена. Значит, он тоже волшебный. Надо что ли узнать, как его зовут. Мы слишком часто сталкиваемся… — Садись. — Указывает на единственный свободный барный стул в отдалении от остальных. Подхожу ближе, скидываю пиджак и вешаю на низкую спинку. Он следит за мной с мягкой отеческой улыбкой. Мне не нравится. Чувствую себя… — Хорошо, что ты выжил… Брови сами собой взлетают вверх. И что я должен на это ответить? — Я тоже. Наверное. — Звучит глупо. Ну же, добавь что-то… — Покажи. — Кладет руки на стойку ладонями вверх, улыбаясь все так же, так же… Вот. Я чувствую себя рядом с ним маленьким ребенком. Неразумным трехлеткой, который едва научился говорить. В прошлый раз такого… Стоп. В прошлый раз… помнишь?.. он говорил что-то про первый акт. Ты тогда еще удивился, но не успел обдумать, потому что сразу появился Вельзевул. А потом… все завертелось. Первый акт… Первый акт… Он что-то знает. Что он знает? Что-то про оставленную дьяволом метку? Кто он вообще? Без нимба, без… Как бы так… спросить… Осторожно вкладываю руки в его широкие сухие ладони. От его прикосновений… тепло. Почти жарко. — Мы… Прости, но я не помню твоего имени… — Да, да, так хорошо. Сейчас он назовет что-нибудь идиотское вроде Мафусаила, Гавриила или Баэля и… — Эль, — бросает, разглядывая покрытую синяками кожу, словно произведение искусства. Эль? Какой еще нахуй… — Иногда меня называют Яхве. Или Иегова. Ты можешь выбрать то имя, которое тебе привычно, Константин. Ох… О-о-о… Так все это время я… беседовал с господом богом? Все это время я… Еб. Твою. Мать. Я отсосал господу богу несколько недель назад. Я плохо помню, но… это было. Это точно было. Пиздец. — Рад, что ты вспомнил. — Кивает и тихо смеется, наблюдая за моим лицом. — Простите… Я… Я был пьян и… — И сделал минет богу. Блядь, какой же ебаный кретин, идиот… — Ничего, — отвечает мягко. — Ты молодец. Моей телесной оболочке понравилось. — Указывает подбородком на мои руки. — Болят? — Н-не особо. Уже нет. Почти… — Врешь. Болят. Конечно, болят. Просто ты стараешься не обращать на это внимания. — Ты очень сильный, Константин. — Накрывает мои ладони своими, и… Долю секунды больно так, что, кажется, я сейчас ослепну, а затем становится легче, уходит тянущая тяжесть. Когда он убирает руки, под ними оказывается чистая кожа. — Мне нравится, что я создал тебя таким… Медленно разглядываю свои пальцы и ладони. Не осталось ни единого синяка, будто и не было никогда Вельзевула, точки и красной комнаты. А может, и правда не было? Как и всего остального. Может, отец никогда… — Спасибо, — хриплю и тут же закашливаюсь. От резкой боли горло пересохло и начало першить. — Ну-ну. — Гладит меня по плечу и пододвигает ближе невесть откуда взявшийся стакан. — Выпей. Это просто вода. — Впервые за несколько дней сжимаю стакан одной рукой и в пару глотков выпиваю до половины. Так… приятно снова владеть своим телом. — Ягодицы тоже болят? — заботливо и обыденно, словно доктор на приеме. Сдавленно киваю. На самом деле синяков ниже спины я почти не чувствую, но… Пусть вылечит и их. Стоп, он касался моих рук, чтобы исцелить. Значит… — Мне нужно будет раздеться? — Оглядываюсь. Может быть, здесь есть какая-то подсобка. В крайнем случае — тот самый туалет, где… — Если хочешь. — Улыбается и снова берется за мои руки. — Но для лечения это не нужно. В лицо бросается краска. Если уж позориться, то до конца, да, Константин? Боль захлестывает такой высокой и жаркой волной, что я неосознанно клонюсь вперед, сжимаю чужие пальцы и издаю гортанный стон. — Тише, тише… — Бог обнимает меня, гладит по спине и целует в висок. Не отстраняется, не отпускает, грея своим теплом. — Вот и все… От него пахнет чем-то хлебным, живым. И еще немного — алкогольной горечью. Я… Получается, ему я молился в детстве? В него я верил, а затем упорно не верил всю жизнь? Тому, кто царапает сейчас мою щеку своей щетиной? Это… — Спасибо, — повторяю, но уже без кашля. Мне хочется поблагодарить как-то существеннее, объяснить, что я все детство слушал о нем от бабушки, и это — единственные счастливые воспоминания за всю мою жизнь, превратить в слова трепещущее ощущение нереальности, наполняющее сейчас душу, но… Я не знаю, что сказать. Я нем в его руках. Не разумею слов, как новорожденный младенец. Он не зря смотрел на меня именно так. Я совершенно точно таков, каким он меня видит. — Не за что. — Поглаживает меня по затылку, ероша волосы. Хорошо, что мы сидим вдалеке от всех остальных, потому что… Во мне ворочается и зреет слишком много всего. Этого не должны видеть. Надеюсь, никто не смотрит в нашу сторону. Надеюсь, никто не видит, как мы прижимаемся друг к другу, точно любовники. — Я хотел бы залечить еще и эти раны, но… — Проводит большим пальцем по моему лбу. — …это невозможно… А я ведь думал об этом. Буквально сегодня. Размышлял, каково это — прожить один день без… всей этой мишуры ежедневного ужаса и… И ответ один — никак. Все так живут. И иначе жить невозможно. Сам господь бог это подтвердил. Что еще тебе нужно? — Значит, парадокс камня уже решен? — спрашиваю, стараясь улыбнуться, но губы все никак не хотят растягиваться в стороны. Что-то мешает им сложиться в нужное выражение. Что-то мешает мне… Бог начинает смеяться — сначала тихо, а потом громогласно и открыто, привлекая всеобщее внимание громким звуком, а я морщусь и сжимаюсь. Ну зачем? Это не такая уж смешная шутка… — Все не так просто. — Опирается на стойку локтями, глядя мне в глаза. — Я могу стереть твои детские воспоминания, но это не решит проблему. Твоя душа уже сформировалась под этим грузом. Если расправить согнутый лист бумаги, на нем все равно останутся следы… Останутся… Как на веерах Анны. Как на моем теле. Невидимые, давно зажившие, но… В уголках глаз начинает колоться что-то маленькое и острое, обжигающее жаром глазные яблоки. Я опускаю голову, чтобы не было видно лица. Ты не идиот. Ты осознавал, что это невозможно. Неужели надеялся? Неужели думал, что все пройдет по мановению волшебной палочки? Нет, конечно. Я ведь не знал, что воспоминания вообще можно удалить, но прямо сейчас так… так… — А недавние воспоминания? Не детские… — слышу как будто со стороны и понимаю, что этот каркающий голос — мой собственный. — Как-то, о котором ты думал у входа? — спрашивает мягко и сочувственно, как будто мы говорим о чьей-то скоропостижной кончине. Я не… Я не думал про него. Вообще не знаю, зачем спросил, но… Это ведь выход. Если я забуду о том, что сделал Виктор, то… — Я не могу вернуть чувства, но… Не было никаких чувств! Не было и не будет. Все для дела. Виктор — тоже для дела. Чтобы быть в тонусе. Чтобы… Чтобы… — Хорошо. Я понял, — цежу сквозь сжатые зубы. Внезапно перед глазами возникает картинка, до боли похожая на реальное воспоминание. Только я знаю, что это сон. Тот самый, в котором мы с ним сидели у озера в летней траве. Он снился мне так давно, еще в самом начале, когда Виктор казался точеной костяной фигуркой, древним амулетом, содержащим в себе такую безумную силу, что подкашивались ноги, пересыхало горло и… Я… Я так… Так… …по нему скучаю… Я бы все отдал, чтобы вернуться в то время, прикоснуться, остаться там, не двигаясь в будущее. Мне… Бог подается ближе и глубоко и сладко меня целует. И вместе с его языком внутрь меня обрушивается золотая волна благодати, вымывающая черную грязную лужу воспоминаний о том дне, притаившуюся прямо у левого уха, а затем отправляющаяся дальше по телу с теплом и наслаждением. Изображения в памяти блекнут, комкаются — и вот уже… … А что уже? Я, кажется, думал о чем-то, но мысль поблекла и исчезла, не оставив следа. Хватаюсь за чужие плечи и почти ложусь грудью на барную стойку, стремясь насадиться на волшебный язык, от которого по всему телу растекается тепло и какая-то странная светлая чистота. От нее что-то бурлит в сердце и в солнечном сплетении, и перед глазами все становится голубым, ярким, цвета… — Я… хочу отсосать вам… как в тот раз… — говорю, даже не успев подумать, и внутренне обмираю. Перед тобой сам господь бог. Ты не знал тогда, но теперь… Губами чувствую улыбку и на грани слышимости тихое: — Пойдем. Он манит меня поднырнуть куда-то под стойку, затем в неприметную дверь в углу, за которой скрывается полутемный коридор, а после — тянет за руку по еле различимым ступенькам вверх, на второй этаж, и, наконец, в комнату с белеными стенами и старой огромной кроватью темного дерева. По углам изголовья и изножья высятся резные столбики, уходящие под самым потолком в темноту багрового балдахина. Постельное белье такое белое, что начинают болеть глаза. Бог садится на кровать и снова разглядывает меня, как будто не насмотрелся за предыдущие полчаса в баре. Что он там видит? Что он хочет увидеть?.. Я почти падаю на колени меж его разведенных ног. Я соврал. Я не хочу ему отсосать. Мне это нужно. Прямо сейчас — плоть между губ, вес на языке и мускусный запах в закоулках ноздрей. Очень нужно. Очень. Он сам расстегивает черные брюки, приснимает вместе с бельем и… ох… Я не запомнил в прошлый раз, но теперь… Член не самый длинный, но толстый, объемный, приземистый, перевивами вен похожий на ствол дерева. Весь какой-то… живой, увенчанный складками крайней плоти и крупной гладкой головкой. Такому только молиться. Всенощно. Не вставая с колен. Сглатываю слюну и резко наклоняюсь вперед, обхватывая его сразу рукой и губами — и он с трудом, но все же входит внутрь. Я делаю полное движение вверх, потом вниз и… Мне показалось? Это… Что… Между моих ягодиц что-то скользит — легкое, гладкое, едва ощутимое, но все же вещественное. Уже хочу отшатнуться, но слышу сверху тихое: — Не бойся. Можно?.. Поднимаю глаза, вижу только чужую грудь и подбородок и невнятно одобрительно мычу сквозь плоть во рту. Нечто тут же давит сильнее, раздвигает мышцы, входит, потираясь о простату, и прямым путем моей кишки, путешествует дальше, вглубь, а затем начинает пульсировать в такт биению моего сердца. Я хочу застонать, но издаю лишь бессвязные глухие звуки. Роняю нитку слюны и поспешно начинаю двигать головой, постоянно теряя ритм и разрываясь между ощущениями сзади и спереди. Сверху теперь не слышится ни слова, только дыхание — тяжелое, весомое, словно я сосу не у одного человека, а у целой планеты, у всего мира разом. Невидимое внутри меня крупнеет, утолщается, по-хозяйски распирая стенки, дрожит и движется медленным поршнем. У меня стоит так, что, кажется, на стволе отпечатается рисунок молнии. Уже тянусь, чтобы сжать член пальцами, но в этот же момент его обволакивает что-то теплое, плотное и всасывающие. От неожиданности я пытаюсь резко вдохнуть, но чуть не давлюсь и бестолково втягиваю щеки, сжимая головку внутренними сторонами. Мне хочется разорваться — насадиться сразу всем и насадить. Я потею, бестолково переставляю руки, смешно клокочу горлом и уже хочу попросить пощады, когда чувствую большую широкую ладонь в своих волосах и горячую тянущую сперму во рту. Я глотаю, глотаю, а потом глотаю снова и кончаю сам, отправляясь в блаженную ватную тишину.