III. Вера
Кроме карт для пользования не самыми чистыми на руку людьми, или специальных отрядов Короны.
Среди иссушённых земель, где нет ни капли влаги, где острые скалы пронзают небосвод а земная твердь полнится широкими шрамами каньонов и ущелий — давно стояла невысокая, тощая башня, во всевозможных колючих и острых украшениях, приделанных к ней гораздо позже её отстройки. Время её не пощадило — стены просвечивали насквозь, а крыша уже почти развалилась. Очень немногочисленные местные старожилы называли это место «Дубинкой». Не только из-за вида, но и из-за хорошо известного местным факта: подойдëшь слишком близко — получишь по башке. И если выживешь, то ты однозначно из везучих...Менее удачливые — давным-давно исчезли в глубинах дурно известного сооружения.
***
У скромного, обветшалого КПП стояли двое с копьями – заметив приближавшегося гостя, остались спокойны, будто бы никто и не проходил мимо. На пару шагов ближе — и копья скрестились со звоном. — Т’адраккхам? Т’удрих’а мо’ссидках’ат, айяттеш'амар джаяджрахак акхиссар? — Ядджа тх'амар, иммаджутра, — тут же ответили ему стражи в низком поклоне, убрав копья в стороны, — Нэммуд’хадрамар дшелак нудритт’им падмехрат... Древняя каменная винтовая лестница вела будто в никуда, в воздухе висел чуть заметный, но повсеместный запах гниения и пыли, над каждой ступенью – огромный моток старой паутины, лишь тусклый свет факела в руках сторожей освещал лестничные пролёты. Ниже, по холлу — статуи давно позабытых воинов одаривали каждого вошедшего суровым, тяжким взглядом, будто наполненным некой уже никем не понимаемой печалью, пока окромя развевались, под редкими сквозняками из глубин поздемелий, пугающие штандарты Культа. Дальше — очередная зияющая пропасть, где под покровами вечного полумрака скрывался огромный комплекс, по своим габаритам сравнимый с крупнейшими селениями Анахроноса. Доисторический, забытый всеми город, словно паук-ловчий, затаился, почти незримый из своего укрытия — обточенные парапеты и острые пики башен, нисходящие к тонущим во тьме донжонам, храмам и замкам, почти вонзались в плоть земли на поверхности...***
Старик уверенно отправился вперёд, где двое сторожей встретили его, будто механическим, мёртвым взглядом. Вместо оружия в руках — их руки и были оружием; живые плети из мышц, сухожилий и будто стальной кости. Местные — обезображены, каждый как-то по-своему, уникально. Бездумные и голодные взгляды существ, лишь отдалённо напоминавших людей, животных — или вовсе что-либо с телом: склизкие, покрытые шипами и зубами, плоть прорежена потоками выпирающих артерий и вен, с перепончатыми лапами, с кожистыми крыльями или вовсе без ног, ползающие на улиточьем брюхе, с гипертрофированными частями тел. И взгляд их, звериный и жаждущий пищи и тепла — жаждал так же отрешения, свободы, понимания.В этих глазах было можно увидеть мираж тех, кем когда-то они были; все, когда-то, люди, и теперь – нечто совершенно другое.
***
— Судя по твоему довольному лицу, поиски окончены? — обеспокоенный местный вышел навстречу старику, оторвавшись от заточки клинков. — Всë так, Эдаш-Рахма, – старик вздохнул печально и радостно одновременно, – Теперь я смогу сделать, что так ждал… Что мы все так ждали!.. Раздался тихий смешок за спиной — другой культист улыбался успехам наставника, пусть и с явной завистью. — Не могу поверить, что Ямакиджат-Урмат позволили тебе такие вольности. Даже Саддрамат-Элкхтар бы добивались права на такое самодельство долгими годами выслуги. — Может, мне повезло. Может, даже, Ялдаваоф возжелал лично моего успеха — не могу знать и не желаю богохульствовать. Соберитесь, братия — окажите должную помощь, во славу Первотворца! — Вакраххта Ялдаваоф! — зал взорвался оглушительным кличем. Мебель, вроде удобных кресел, диванов и стульев, обитых зелёной материей, высокие книжные шкафы, полные разнообразной, иселутской и не только, литературы, огромный камин сиял вдали. Вокруг — предметы искусства: уже знакомые статуи в альковах, изъеденные временем и поблекшие полотна, барельефы с героями прошлого, тысячекратно старше всех нынешних жителей этого города вместе взятых...Назвать культистов варварами и богобоязненными чудовищами, после этого вида было трудно, но и назвать их цивилизованным, развитым обществом — тоже, было бы невозможно.
Байлонг дëрнулся. Не смог пошевелить и пальцем. Холодный ужас окатил всë тело — не сдвинуться. Перед глазами — мерцали огни, меж обветшалых дубовых досок. Деревянная тюрьма не давала ничего увидеть, лишь слышать приглушëнные, незнакомые звуки — и только подогревали тревогу и страх, сковавывашие тело куда теснее и без того узких стенок гроба. Мысли роились, как осы, жаля тело дрожью и ознобом…А воздуха – будто бы становилось всë меньше.
Сектант, в гурьбе остальных, шёл наверх, к алтарям. Вверх по лестнице, при свете факелов, они пронесли гробы вперёд. Грозная монументальная конструкция, средь каменных столов, укрытая, будто лесной просекой, ужасными фетишами и множеством жутких инструментов неизвестного назначения, и в центре — идеально обтëсанное ложе, на которое и уложили оба гроба. Крышка распахнулась — и взгляду ненавидящих, зарëванных глаз открылось удивительно сочувствующее, полное борозд морщин и странных шрамов лицо. Кричать не вышло. Голосовые связки не слушались, тело словно изначально не могло двигаться. Лишь хрипящее дыхание, и резкие, хаотитчные движения глаз, могли сказать о том, что Байлонг вовсе был жив. — Я знаю, что ты хочешь жить. Ты не заслуживаешь такой судьбы. Это не твоя вина, — с искренней скорбью пробормотал мужчина, – Но кто-то должен умереть сегодня, ради того, чтобы кто-то мог жить завтра. Тишина, и ни одного слова с губ — лишь глаза, полыхающие болью, стыдом, ужасом и яростью. — Хватит, Гуджаттар, уймись, — к нему подошла женщина, заговорив с наставлящим тоном, — Это ребëнок с Пастбищ. Сын Скота. Мы Пастыри, и он должен быть благодарен за ввереный ему шанс на исполнение настолько святой роли! — Да не способны, они, быть благодарны! Уничтожают свои жизни и потенциал ради нихуя, и плевать они хотели на Его Истину, — вторил иной, одухотворëнно, и чувствовалось в этих словах нечто очень личное, — Это их "свобода", в какую они и верят. Только они даже не знают, что это слово значит. Учи овцу есть мясо — она лишь продолжит есть траву... — Да хоть трижды Скот, мать вашу – у них есть эмоции, как и у нас!.. Взгляд той, что приобнимал сектанта, стал в разы острее – почти холодным. Цепкая хватка руки с силой впилась глубже с тихим щелчком суставов, Гуджаттар заметно поморщился ни то от испуга, ни то от боли. Казалось, она скоро бы раскрошила ему плечо, продлись её объятия хоть немногим дольше. — Жизнь чужого ребëнка, или жизнь собственного? У них нет сочувствия для тех, кто умнее, чем они. Так перестань сочувствовать мясу на убой, Гуджаттар, твоя неумеренная сентиментальность — основной, из твоих грехов. Именно из-за него, тебя так и не объявили Махраж-Сваджхарракт. Хватка ослабла. Резкий вдох, минута тяжких мыслей, отразившихся в его мрачном взгляде, внезапная вспышка решимости, и Гуджаттар ушёл куда-то в сторону шкафов и архивов, — обратно вернулся уже с массивной книгой в обнимку. Женщина проводила книгу, и его, тяжёлым, пристальным взглядом. — У нас очень важный обряд впереди, – голос сектантки будто бы стал колючим, слишком хриплым, в разы страннее, чем раньше, – Разве нет, Гуджаттар? — Что ж... Да, Батшева. Да, разумеется. — Вот и чудесно. Больше не стоит идти наперекор законам природы. Природа человека — умереть. Наша — возрасти в большее, по их смерти. — С-са, са... Я понял. — Cо'нн ка?.. — она впилась взглядом, хищным, будто бы прожорливым, в его глаза, — Тогда, что именно, сейчас, ты должен делать? Не теряй время, Гуджаттар. Сейчас, или никогда. Горящие свечи вокруг, по соседству — тщательно забальзамированный труп ребëнка лет где-то двенадцати-четырнадцати, местами истлевший — но ещё узнаваемый. Обоих избавили от одежды, нанесли глифы, накурили фимиамом — незримая, но ощутимая сакральность и торжественность в каждом действии, движении, слове, пробирала до костей. Он положил книгу на кафедру, открыл нужные страницы, амулеты — затрещали в ладонях остальных окромя; их голоса, гудевшие ровно то же, что сам мастер ритуала, в полном унисоне и пугающей гармонии, казалось, заставляли трепетать даже воздух. — Sancta Pentagrammaton es peria benevolenta!— Vengena sum omniquod…
— Ex sanctari vulvai! Крайне странное, мучительное — сознание начало замутняться. Тело становилось всë легче, дыхание всë медленнее, и причудливый мираж превиделся Байлонгу прямо над ним самим — похожий на собственный силуэт, в дымке.— Suas semper damnar quo breviarat vis agilia!...
Свечи потухли. В ритуальном зале похолодало. Казалось, будто чей-то взгляд буравил спины каждого стоящего. И Гуджаттар завершал обряд, в окружении сонма завывающих в ритуальном экстазе голосов.— Sic per sangvi sancta salvat poteratem reveliquum!
Вдруг, голосовые связки забальзамированного трупа неожиданно затрепетали и разлиплись с громким щелчком, губы чудом не рассыпались в труху при каждом движении истлевшего лица. Нанесённые на тело символы вспыхнули ослепительным алым пламенем. Губы Батшевы затрепетали, будто она едва слышимо произнесла что-то, едва только обряд подошёл к завершению. Байлонг — лежал, всё так же недвижимо. Но тело Сяохэя — вдруг начало подниматься над каменным ложем...— Не понял, ты, Гуджаттар, ни одного моего слова...
Батшева очень странно улбынулась — её зубы отчего-то стали похожи на огромные терновые колючки. Иные сектанты вокруг явно не разделяли её радости. Что бы ни произошло, это прошло по её планам, но точно не планам остальных.
— Salutamus, veteris noti. Снова проказничаешь?..
— Что происходит?.. Такого не должно быть!— Да что ты, друг мой. Всë могло произойти только так. Ты правда думал, что твои преступления останутся незамеченными, Гуджаттар? У меня везде есть сеть осведомителей... Везде.
— Ты обещала мне вернуть моего мальчика, Роновэ..! Немедленно!— Вот он, твой ненаглядный сын! Смотри, шевелится, разговаривает — чем не обещание, исполненное? Ты получил даже больше обещанного!
— Прекрати юлить, рогатая тварь — и исполни обещание! Скрипучий и противоестественный хохот, из уст трупа собственного ребëнка Гуджаттара — посылал болезненный холод даже по спине Байлонга. Все эти чародейские обряды должны были, возможно, сдержать духа, но почему-то этого не произошло. Культисты запаниковали, не зная, что им делать, все обернулись к Батшеве — но там уже никого не было...— Ты такой потешный, дедок, в самом деле — у меня нет власти, чтобы сочленять душу и мёртвое тело, я же не Бог! Я могу только воскресить тело, и кое-что подлатать. Душа твоего «бартера» кровью от тех, к слову, к кому я не рискну и думать подступаться. Нарушение, батюшка. У нас, такие, очень строго караются.
— О чëм ты, блять, говоришь, вообще?! К кому этот сопляк вообще может принадлежать?!— И ты даже собственные правила нарушил, язычник! Всё это было... Незачем. Больной, ты, попросту, и слишком одинокий, так что не стану тратить время на советы.
— Он причастен к~ Нет, быть такого не может, я бы cразу увидел помёт Рода~!— К Ба'эл-Шеддим. Ты не был слепым, когда мы заключали контракт. И, по моим правилам, которые ты знаешь, я заберу на тот свет вас всех, в одностороннем порядке. Теперь, не обессудь! Не надо было играть со смертью в салочки, Гуджаттар. Смерти не нужно бегать, чтобы кого-то догнать. Призови Саммаэля, если не веришь мне...
— Гнида!.. Ты не посмеешь и пальцем тронуть меня и мою братию! Мы помазанники Ялдаваофа, трепещи от имени Первотворца, нечисть!..— Не посмею, Гуджаттар?..
Труп засмеялся. Теперь и Байлонг почему-то улыбался, будто этот скрипучий, полный мерзкого, влажного хруста звук был самым заразительным смехом на свете, пока разлагающееся тело, зависшее в воздухе возле, начали сводить спазмы — словно давно мёртвое тело отчаянно пыталось снова функионировать, вспомнить, как это должно быть. Закружился хоровод огней, Гуджаттар судорожно пытался найти нечто в книге, но в глазах его братии уже горел животный страх — а значит, времени у него для таких решений уже не было...— Так попытайся меня остановить. Покажи мне, что ты можешь противопоставить силе Маркизы Города Дит. Может, тебе нужны свечи, на освящённом воске, или амулеты, свои, омыть кровью какой-нибудь больной скотины? Я помогу!
Странное шипение, со стороны культистов, утробное, будто воздух вырывался из их собственных лёгких, пробивая плоть насквозь. Один за другим, они надрывно вскрикивали, спустя мгновение — трепыхались в огне. Сквозь алое зарево проглядывались трепещущие в жаре волдыри, всё больше, и лопались, обнажая, словно в секунду зацветавшие бутоны закипавшей в воздухе крови, блёклые лоскуты высохшей плоти, чернеющие кости...— Я вся горю в нетерпении, давай же, "помазанник Первотворца"! Доставай гримуары, рисуй сигилы, говори тайные имена своих идолов! Может, тебе нужны курения с ладаном, или света побольше? Я помогу!..
Воздух наполнился приторным запахом плавящегося сала и вонью едкого, тошнотворного нагара, будто горящая сера, что как-то выросла из их тел. Толпа в ужасе пыталась спастись бегством — пока вслед неумолимо ползло пепелище и гибель, обращая всё в горящие остовы. Живой, багряно-рыжий океан без малейшего промедления топил каждый сантиметр пространства вокруг...— Не сдерживайся, покажи мне всё! Яви мне свою власть над Эфиром, великий магос!.. Я-а!.. Помо-о~!
Оживший труп вздохнул со стрекочущим, мерзким скрежетом, будто в новой попытке засмеяться, но успел лишь вскрикнуть, как последний, самый большой алый бутон разметал куски плоти по сторонам, утопив всё в голодной, пылающей глотке, вырвавшейся в мир людей, Геенны — изнутри его черепа. В тот же момент, та немногочисленная часть культистов, что успела сбежать, смогла лицезреть ослепительный взрыв этефламмы, вычеркнувший из существования всё здание целиком, бесследно. Выжившие остались без своей церкви, с тяжëлыми ожогами и воспоминаниями, которые они бы явно никогда не смогли забыть. Ронове не успела добраться до них, а может, не захотела. Невозможно было сказать на тот момент наверняка, что именно она, или он, было такое, и могла ли быть их, пропавшая без вести, мать-настоятельница Батшева к этому как-либо причастна. Но культисты вырвали это нечто явно оттуда, где им явно было не место...И врата, откуда это нечто объявилось, запирать явно уже было некому.
***
Байлонгу снился очень странный и тревожный сон. Всё — в белом, непроглядном тумане, ни зги не видно. Байлонг стоял там, почему-то зная, что кто-то должен появиться здесь... Прошло какое-то время, и, сквозь дымку, вдруг – чья-то фигура, стояла перед ним, чуть вдади. Но что-то, казалось, было слишком не так, что-то в этой картине было слишком неправильным. Возможно, потому, что его голос звучал откуда-то издалека, будто он сам был не там, куда Байлонг смотрел...Или, потому, что его ноги и лицо наполовину растворялись в эфемерной дымке.
— Байлонг, лэй’чжа! — Сарэ?... Чи-Шань? Что ты тут делаешь? — Я хотел встретиться. Я скоро покину... Всех. Навсегда. Байлонг был в замешательстве, но уловил очевидный намёк — испугался, сначала даже не поверив словам. Воздух вокруг Чи-Шаня внезапно начал едва заметно подрагивать, будто само его тело испускало немыслимо сильный жар. Вдруг, из дымки, один за другим – культисты в красных одеяниях; на их плечах покоилась ткань, испещренная множеством смутно знакомых символов, их пустые, почти невидимые лица под капюшонами растворялись в неестественной мгле... — Мимиттанай… Куда ты уходишь? — Нужно идти. Я хотел сказать, что не злюсь на тебя — вовсе нет! Байлонг практически мгновенно провалился в отчаяние, смешанное с гневом — груз вины почти впечатывал в землю, холодные путы боли предрешённой разлуки ощущались леденящей болью по телу. Воздух из мягкой прохлады перешёл в обжигающий жар. Яркий белый свет, что наполнял пространство, разом обратился во мрак, затем в алый, повсюду, языки багрового пламени порывались откуда-то, всюду, куда ни посмотри, всё выше, ярче...Он не защитил его. Как он мог не защитить столь дорогого человека? Но разве это были его собственные чувства? Он даже едва ли знал, кто Чи-Шань вовсе ему был.
— Чи-Шань, погоди – если я что-то н-не так сделал, я и-исправлю, п-прошу, прости, не бросай меня здесь!... — Дурак, что ли? Я не буду прощать – тебе не за что извиняться!.. Байлонг – на коленях перед ним, впиваясь когтями в невидимую землю, кипевшую будто сало на углях раскалëнного тигеля. Людей в балахонах становилось всё больше и больше – неразборчивое грохочущее бормотание десятков, сотен голосов слилось в оглушительный, терзающий разум хор, и с каждым мгновением – громче, и громче, и громче… — И... Что теперь? К-куда ты?.. — Меня призвал Он. Он – в каждом живом существе. Мы рождаемся с Его частью внутри. — Кхайбэ-Цусима?— Это сказки же! К кому я иду – самый настоящий бог, существоваший испокон веков! — невинная улыбка, и слова — какие заставили Байлонга содрогнуться, — И ка-ак же, блять, сильно, Он вас всех ненавидит – ты бы только знал!...
Вскрик, полный боли. Лоскуты трепыхающейся плоти, треск – глухой звук удара оземь. Всë растворилось в огне – только пепел и мерзкая сладковатая вонь повсюду. Байлонг вовсю драл глотку, стучал кулаками по земле, рыдал…И что-то бесшумно поднялось из груд пепла, будто в ответ на зов, который заведомо было некому слышать.
Бесформенное тело, тысячи глаз со зрачками, окутанными изумрудными языками пламени, наполненного непознаваемой скверной, каждый — шепчущий что-то чудовищное, что-то невыносимое, отвратительное; каждый звук рокотал в чёрной, кипящей ненависти, осуждении, и непрошенным, невыносимым знанием... Едва Байлонг подумал, чтобы побежать прочь — душераздирающий шёпот мгновенно превратился в хтонический, первородный хаос, сама идея о бегстве каким-то образом перестала существовать, развоплотилась. Чи-Шаня там больше не было. Не было и Байлонга. Но был кто-то, кто стал чем-то совершенно иным. Это был больше не человек. И Он ненавидел больше, чем даже когда-либо дышал.— Он был здесь до того, и будет далее, какой знает каждую потайную мысль, каждый секрет и презирает, осуждает, ненавидит, гнещет над каждой секундой твоих страданий, кто знает каждое твоë оправдание и каждоë твоë укрытие.
Нечто стремительно приближалось, и постоянно ускорялось. Взгляд Его протыкал насквозь, как кинжал – жгучая и одновременно леденящая кровь боль от чьего-то наблюдения, чей-то пристальный взор на спине, каждая мышца в теле напряжена до спазмов. Почти парализующая боль, едва лишь на грани выносимого; но невозможно было сказать, откуда эти глаза наблюдали — попытки смотреть на Него никогда не давали возможность увидеть что-либо отчётливо; всегда на периферии зрения, всегда слишком размыто — но Он точно смотрел, и он точно был всегда всё так же близко, слишком близко, как бы ни старайся бежать...— Он всегда был с нами. Внутри нас и снаружи. Никто не сбежит от Него. Ничто не сбежит. Мы – в тюрьме, которую Он и создал. Мы – Его клеть, как и Он – наша. И Он нужен нам так же как и Мы – ему.
Эта повторяющаяся мысль, безостановочно ударявшаяся внутри разума о его метафорические грани, в такт со рвущимся из грудной клетки сердцем – «ты под наблюдением, каждое твоё движение», нечто в глубине ума ревело – «это не иллюзия, это больше не сон».Здесь кто-то есть.
Где-то за твоей спиной.
Он найдëт тебя, где бы ты ни был. Он не простит твоих ошибок, и Он знает каждую — не лги себе, тебе не спастись. Ты смеешь думать, что ты не заслуживаешь этого? Ты смеешь решать, что у тебя нет грехов? Твои оправдания никого больше не убедят. Ты знаешь, почему это произошло. Твой жалкие потуги объясниться, оправдать свою грязную ложь — уже исчерпывающее доказательство.
Иди навстречу огню рыбы-удильщика, растворись меж еë челюстей, стань плотью воедино с цепями паранойи, развоплотись на парафренных опочивальнях мук за гранью страданий любого смертного, пожирай, поглощай, искореняй, наблюдай, и суди, исполни обязательство — или превознеси себя на блюдо Его, и будь Ему пищей, как и заслуживаешь.
Чем быстрее ты сдашься, тем быстрее муки кончатся. Ты — причина его неисчерпаемой ненависти. Никакая смерть не искупит такой вины.
И, кошмарный сон прервался, мгновенно. Последним, что раздалось перед пробуждением, были три бессмысленных, или просто пока лишь неизвестных, слова – и почему-то, они запомнились до боли хорошо...Ялдаваоф. Ба'ел-Шеддим. Саммаэль.
***
Ранним утром весь дворец уже стоял на ушах — «Дети Исконного» устроили рейд по городу, сметая гвардию, как метла сметает пыль. Во дворце было организовано внеурочное заседание Тайного Собора — все советники, царь с царицей, и принц. Собрание едва ли не тут же началось на повышенных тонах — нараставшая паника старших чинов была объяснима, но её масштабы крайне стремительно выходили за рамки разумного. — Ситуация могла бы кому-то показаться безвыходной, — объявила царица, стараясь сохранять сдержанность и не звереть от сумасшествия вокруг, — но при должном отношении, мы сможем разрешить любую проблему. И к трусости, и к неоправданному героизму отношение будет одинаково отрицательным. — Господин Чи-Шань, доложи о текущем положении, — объявил Сёнг-Ил, — В любом из следующих твоих высказываний должны учитываться настояния Её Высокоблагородия. Он чем-то напоминал дикого кота, чьё тело он унаследовал, на плечах которого – тело Тригонкалвес, их называли «отомодари»; появился на свет обычным путëм и от обычных Тригонкалвес — но такие случаи, как многие в народе испокон веков поговаривали, были ничем иным как благословением Кхайбэ-Цусима, и сам факт их рождения всегда считался знамением. Отомодари отличались удивительной физической силой и сверхбыстрыми рефлексами — а оттого, в качестве капитана гвардии, а также, как в кулуарах знати давно ходили слухи, протеже военного советника лично — "наверняка по дружбе родственников", Чи-Шань всегда мог проявить своё дарование во всей красе…Несмотря на то, что по всем меркам он был слишком молод и для половины таких лавров. И, возможно, из-за всех слухов на такой почве — взгляд "благого знамения" и был всегда так суров и холоден, если не вовсе пуст.
— Из десяти отрядов авангарда, один полностью уничтожен, три в тяжёлом состоянии. Шесть отрядов резерва, из тридцати гвардейцев каждый, к бою готовы, но колеблются. Основные военные силы находятся за несколько десятков миль от города, и дожидаться их может быть большим риском. — Что именно даёт сектантам такой перевес в силах? — спросил царь, всем телом подаваясь вперёд, его глаза зажглись ошеломительно яркой искрой любопытства, — Для обычных религиозных террористов обычно нехарактерна подобная боеготовность. — Не хочу бросаться громкими словами, Владыка Сёнг-Ил, но… — Да говори уже, Кхайбэ-Цусима ради! — вдруг рявкнул Сёнг-Ил, отчего половина Собора нервно поëрзала на сиденьях, — Мы не можем тратить время на профанации вместо аргументов! Чи-Шань застыл на мгновение, проморгался, будто в попытках выкинуть назойливый сор из глаз — затем, как ни в чëм не бывало, продолжил. — Среди них — монстры и маги. Наш же народ, обезображенный, и сильнее наших солдат… Это лучше однажды увидеть самому. — А ещë что-нибудь, помимо очевидных фактов, для которых нам не нужна разведка? — слышимо скрежеща зубами, прошипела Марико, — Ресурсы Хван-Хавон были выделены для красоты?.. — Если наша армия бессильна… — начал было советник Чаоси, но тут же был бесцеремонно прерван принцем, к напряжению и неожиданности большинства. Все понимали, что хорошо это не закончится — даже не столько из-за самого предложения, сколько из-за уже очень хорошо известного нрава Сёнг-Ил, когда речь шла о инициативах его сына.. — У меня есть вариант, — затараторил вдруг Байлонг с воодушевлением, — Клин клином вышибают, йян’та но-ка? Я мог бы~! — Нет, без обсуждения — нет! Ты не будешь иметь с ней никаких связей! — Сёнг-Ил тут же запротестовал, с неожиданной остервенелостью. В его, прежде безучастных, глазах вдруг вспыхнуло пламя злобы. Нервные переглядывания между членствующими Собора тут же стали чаще. Как и прежде, дурное предчувствие многих полностью оправдалось…А Байлонг не успел даже и договорить.
— Мэйтаттэ Цучихимэ сказала, что у меня достаточно умений! Я могу переломить ход событий! — воскликнул он. — Ты не будешь заниматься таумаутургией, — яростно прорычал Сёнг-Ил, впиваясь пальцами в поручни трона, — Не смей считать себя умнее других! Эта больная старуха предала наш Род и Корону, и я не позволю более никому утонуть в этой трясине вместе с ней!.. — Байлонг, никакого геройства, у нас есть… Другие варианты, — на удивление потерянно, высказалась Марико, пытаясь утихомирить пыл сына, — Когда ты вообще успел с ней пообщаться? — Пойти за помощью к Синоду, са? Чтобы народу побольше сварили в своих собственных отродий, по рецепту Juris Ecliptica? — цинично процедил принц, за мгновение будто обратившись совершенно другим человеком, — Род Дайбуцу, за что его все и запомнили... Фана-атики, до мозга костей. — Байлонг! — царь с размаху ударил кулаком по столу, — Здесь мы решаем что делать, а неотëсанный сопляк — не имеет прав выдвигать политические решения! От этого зависят наши жизни, и твои истерики сейчас следует заткнуть, поглубже, в известное место. — Разумеется, — принц скрежетнул зубами и вальяжно встал с места, — Тебе ли не знать, как это делается, аманн. С размаху грохнул дверью, склонив голову в гневе. Марико хотела было остановить его, но Сёнг-Ил, будто бы предчувствуя её действия, схватил её за запястье, покачав головой. Марико тут же повиновалась — еë воля к действию куда-то улетучилась, без следа…Наступила тишина — и все решили забыть о факте произошедшего немедленно.
— Орден Lux In Liminaem, верно, Владыка Сёнг-Ил? — Старший советник Чаоси сложил пальцы «домиком», — Вы уверены, что сейчас будет подходящий момент для подачи запроса? Мирное население действительно может непоправимо пострадать, до начала их… Работы. Сёнг-Ил посмотрел на советника исподлобья, в пол-оборота головы —взгляд, полный почти хтонического гнева и едва ли не взаправду жгущим плоть. Вдруг поднялся с кресла и подошёл к окну, будто пытаясь разглядеть что-то в небесной лазури, ни то ответ, ни то подсказку... — Хотите сказать, что оно не страдает сейчас, господарь Чаоси? Советую меня впечатлить идеей лучше, или прикрыть ебало и исполнять уже отданный приказ, или через пару минут — Вы присоединитесь к страдающему «мирному населению», чтобы Вы лично могли попытаться изменить его положение. — Ма-а… Cа, Владыка Сёнг-Ил — будет исполнено. Позовите гонца! — Мудрое решение, господарь Чаоси. Рад знать, что Вы по праву обладаете своим титулом. Господин Чи-Шань — от тебя требуется больше, чем свидетельства батраков-очевидцев. Если следующий отчёт будет таким же, то ты станешь именно батраком, а не капитаном гвардии. Проскочившая на долю секунды зловещая ухмылка пустила мурашки по телу советника и капитана гвардии. Он молча сел на прежнее место, пытаясь сглотнуть непроходящий ком в горле. — Возвращаясь к логистике вооружения, сколько хранилищ Синода остались запечатаны, в центральном районе? «Клин — клином» ... Может быть и не такая плохая стратегия, для проведения зачистки.***
Байлонг – не слишком и прятался после, попросту закрывшись в покоях, корпея над бумагами. Слуга почти неслышно приоткрыл дверь, словно бы опасаясь вовсе тревожить его. — Господарь?… — Ход?... Лэй'чжа. — Ваш отец, Владыка Сёнг-Ил… — Ма, вызывает?.. Я уже заскучать успел, без очередного цирка. Он мысленно разразился проклятиями и отправился в отцовский кабинет. Он чувствовал, что разговор пройдёт как минимум на повышенных тонах, чего ему слушать не хотелось. Но и выбора он не имел — прекрасно осознавая масштабы своей «выходки».Но почувствовать себя в чëм-то виноватым у него не получалось ни в какую, как бы то не твердил рассудок.
Байлонг тяжёлым шагом приволочился к деревянной двери и вошёл без стука. Сёнг-Ил начал прожигать его взглядом прямо со входа без очевидных перемен в лице — будто как-то предсказал точное мгновение, как сын переступит порог комнаты. — Что ж, вот и ты. Твои объяснения?.. Сёнг-Ил не стал предлагать сыну сесть — да тот и не стал бы. Каждый из них ощущал, как чувство непоправимо уязвлëнного собственного достоинства клокочет в душе, обоим хотелось доказать ровно свою точку зрения. Два сердитых и невозможно самодовольных августа, теперь запертые в небольшой комнатке, почти испуская всеми фибрами тела самодовольный апломб — катастрофа была неминуема...И словно бы в бессловесное и ироничное доказательство того, как резко, как сильно оба были неразличимы — оба гарантировали себе, что никто из них не уйдëт «бескровно».
— А они тебе нужны?.. Мне всегда казалось, что ты пропускаешь чужое мнение мимо ушей. — Меня трудно рассердить, но ты своего добился, — заявил Сёнг-Ил, — Ты понимаешь, что ты сделал? — Ма-а, поведай мне, слюнтяю. — Не дерзи мне, — Сёнг-Ил нахмурился сильнее, — Ты заставил меня выглядеть нелепо перед старшей знатью, испортив мне репутацию, и более того — продолжаешь вести себя так, будто ты ничего не понимаешь. Назови, мать твою, хоть одно оправдание своим инфантильным действиям. Байлонг лишь крайне пристально смотрел на отца, не очень-то желая вовсе что-то говорить, придумывать оправдания. Но сжатые кулаки выдавали его позицию — он держался, чтобы просто не сказать лишнего. — Какие оправдания тебе нужны? Ты принципиален, а я просто прав, и тебе это не нравится. Мы закончили? — Поистине отвратительно то, что ты даже не отвечаешь за свои слова. Ты просто бодаешься лбами вместо того, чтобы действительно отстоять и доказать свою позицию – идёшь напролом, только из гордости. Политик никогда так не поступает, ты же это себе дозволяешь. Отсюда вопрос – какие твои оправдания?.. Будто по щелчку — оковы и контроль над собой слетели. Байлонг едко усмехнулся, безумный взгляд, такой ускользающе, мимолëтно знакомый, теперь, смотрел в Сёнг-Ил насквозь. Вспышка озарения — и видение себя самого заставило принца полностью вылететь из колеи привычек и профдеформаций, словно бы он прямо тут узрел божественное откровение, что-то невероятное. Он настолько чисто увидел кого-то ещё, в этом презирающем, яростном, пылающем взгляде отца — что захотелось зарыдать, ни то от восхищения, ни то от сожаления, ни то от боли…Но кого — он сам не знал.
— Ты издевался надо мной всю жизнь, чтобы я тебе подчинялся. Ты отдал меня на растерзание этим говноедам с Дайбуцу, когда мне было двенадцать. Потому что, де, договорëнность была с Синодом, са’о ма? Да срать мне на тебя, и твои «договорённости», и на этот Синод! Ты аморальное, сифозное животное, и тебе место в могиле, как и всем в Экклезиархии — вот, мои, блять, оправдания! Никакая молитва на свете тебя, сука, не искупит, после~! Секунда — и забытие слетело с разума Сёнг-Ил. Он подскочил с места и до боли крепко схватил юного бунтаря за горло. — Я трачу на тебя, мелкую шавку, драгоценное время, чтобы ты понял, что стоит, а что не стоит делать. Ты же не можешь принять даже очевидно благую нотацию как полагает. Значит, розги ускорят процесс усвоения. Байлонг застыл, словно в попытках убить отца взглядом. Пара мгновений спустя — он вылетел из кабинета, не чувствуя земли под ногами, или реальности вокруг, вовсе…Как будто бы его жизнь просто перестала существовать.
Байлонг вздрогнул, когда стража схватила его — они помешкали, будто так же опешив от поворота событий, но всё же исполнили указание. Байлонга сунули в темницу — и среди всех прецедентов с решениями отца, таких ещё точно никогда не случалось претерпевать. Не получалось поверить, что это не дурной сон. В голове было пусто, разум отказывался что-либо воспринимать — только оглушительная матерщина да проклятья сыпались со рта, доставляя стражнику-кастелляну головную боль. Тот, устало мотая головой, приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в бумаги перед собой. Эти завывания явно продолжались слишком долго, чтобы не действовать ему на нервы… — Да ты достал! Захлопнись! — выкрикнул он, не выдержав, — У меня уже мигрень, чтоб тебя!.. Наступила пауза. Вдруг - стук об металл. Байлонг чуть слышно стучал по прутьям, чем привлекая внимание кастелляна ещë больше — потом громче, и громче... — Да сука такая, я же...! Одно быстрое движение, ошеломительно сильная хватка держала теперь Байлонга за горло, оторвав от земли, будто пушинку. Одно лишнее движение — и он бы легко переломил узнику хребет, даже не заметив...Но после такого прозрачной агрессии — лицо Байлонга стало только злее.
— Голова болит, говоришь? — шипел он, словно ничем и не напуганный, — Я очень рад буду тебе с этим помочь, когда меня выпустят отсюда. Я просто самолично тебе еë снесу, твоим же оружием. Корона должна всегда отвечать на нужды своих земляков, со'о да нэ?.. — Г-господарь Байлонг, п-простите, я же не...! Кастеллян обронил Байлонга и мгновенно из уверенного и строгого солдата обернулся в немощного и испуганного ребëнка. Его недавняя жертва — с больным удовольствием диктовала ему условия неизбежной гибели. — А зачем ждать, йян’та но ка? Сразу, давайте, депешу подпишем? И Сёнг-Ил с Марико явно будут в нетерпении пронаблюдать за её исполнением. Глава гвардии быстро ретировался и ушёл ни с чем. Байлонг, улёгшись обратно на подстилку из соломы, теперь содрогался в непрекращающемся истерическом хохоте. То, что он говорил, никто не слышал. По большей части, это были клятвы, что однажды он заставит Сёнг-Ил заплатить за каждую секунду его страданий...Кастеллян, и по совместительству глава городской гвардии, Чи-Шань – теперь старательно игнорировал любые странные звуки со стороны камеры заключения.
***
Байлонг не издал ни звука, после первых нескольких ударов. На пятый раз — прошипел что-то невнятное. На девятый, терпеть стало намного труднее — гримаса страданий становилась всë заметнее на лице, в холодном поту, со слезящимися глазами, налившимися кровью...Но он не хотел давать отцу возможность услышать от него никакой реакции. Сёнг-Ил молчал, наблюдая.
Тринадцатый удар заставил Байлонга вскрикнуть. Спина уже горела от боли — но боль от стыда и ярости была всё равно, даже так, для него, неописуемо больше.Четырнадцатый удар. Пятнадцатый…
— Тан'да!.. Достаточно, — вдруг оглушительно скомандовал Сёнг-Ил и притих, будто бы отдал приказ громче, чем сам от себя ожидал, — Байлонг, думаю, уже понял, к чему приводит неподобающее поведение. Былой гнев весь куда-то растворился, оставив за собой лишь видимое сожаление. Он попытался встать, но вспышка боли от ударов мочëными прутами тут же повалила его наземь. Но лицо, притом, как и раньше, не выражало никаких эмоций — пустота, всепоглощающая. — Я понял только одно, аманн… — прошипел Байлонг, силясь двигать губами, — Ты меня сильнее. Н-на этом, всё.***
Пока за окном громыхал полноценный апокалипсис — Байлонг погрузился полностью в свои собственные думы, и звуки криков, взрывов и неестественных голосов невесть откуда за окном, были по-своему идеальным аккомпанементом к его нынешним мыслям...«Очевидно, только таким методом он мог что-либо сделать, вбито в его голову. Он бы вряд ли бы выдержал больше, он наверняка не хотел… Но что будет, если я буду жалеть его и дальше? Что, если я действительно теряю выдержку? Ведь это касается не только отца, но и его власти в целом. Он всегда держал события в узде — так было всегда. Может, старость?.. Быть может, я сам просто слишком боюсь смерти»?
Он снова дал слабину, и это его беспокоило. Сёнг-Ил наверняка боялся ослабеть, превратиться в бессильного, немощного старика, стать бесполезным и беспомощным остовом, о котором никто не вспомнит – и это было легко понять. Байлонгу всегда было проще обозначить неоднозначность в своём мнении и решениях, как что-то более абстрактное...Что-то, хоть чуть благозвучнее признания cуществования страха, что его могли ненавидеть все до единого, а в особенности — единственные близкие.
«Что смогу дать стране я, сейчас? Нужно ещё время, нужно больше наставлений… Но внемлю ли им? Или иные, мне, даже если выучусь? Другая причина для беспокойств, среди уже далеко не одного»…
Байлонг всё так же разрывался между желанием принимать и понимать отцовскую любовь правильно, желанием лучшего для своей страны, с желанием покончить с жизнью при дворе вовсе, любым методом, и в целом, покончить со своей жизнью — оба желания казались лишь более невыносимыми с каждым новым возвратом к этим размышлениям...***
«Неожиданное, наглое нападение… Даже если отряды Синода помогут, придётся вводить основную армию в город — на её полное перемещение уйдёт слишком много времени. Следует по крайней мере отправить боевые составы от алхимиков, и организовать поставку нужно немедленно… Нет, слишком долго, слишком дорого!..
Как сделать было бы лучше? Возможно ли, вовсе, что-то «лучше»?..
Обязательство – продолжать всё контролировать, иначе всё полетит к Шикью, звенело в голове, как колокол. Байлонг уже обязался держать всë под неусыпным надзором, без капли сомнений, без единой секунды для промедления. Клятва, данная на крови собственных предков, на своей крови, перед мощами Диоцезы Цусима, перед лицом Синода, перед собственным отцом...«Без контроля, каждый превращается либо в обузу, либо потенциального диверсанта. Нельзя допускать слабоволия. Это предательство граждан Исёль-Ута. Это предательство Короны».
***
Байлонг бесконечно записывал всë, что приходило в голову — не замечая уже тридцать четыре исписанных мелким и каллиграфичным почерком страницы, за последние полчаса. Он никогда ещё не нуждался в таком длительном «записывании» …И это его крайне сильно тревожило.
«Он такой же дурной, уже который год пошёл, а он всё такой же… Нужно как-то проводить с ним больше времени, больше себя дисциплинировать, но как?.. Правление всегда производится безотлагательно, нет ни секунды для этой ебучей тирады с самим собой — а я только этим и занимаюсь»!
Громкий треск. Капли чернил впились в пергамент. Сломанное перо, резким движением – сметено на пол. Байлонг тихо чертыхнулся, согнувшись над столом, ладонь крепко сжимала лоб... — Прости, Сёнг-Ил, мне придётся это сделать, — говорил Байлонг в воздух, — Твоя филантропия в сторону Моркольче превратила всю страну в притон для малефикаров. Так продолжаться не может. Силами конвенционалного оружия ничего было, в таких обстоятельствах, не добиться, но допускать и шанса для мира, где тауматургия в Исёль-Уте станет законной, лицензированной, санкционированной деятельностью никто бы не стал — любое допущение к строгим и однозначным формулировкам Земского Кодекса Синода невозможно. Вкрадчивая, пронзительная и очень болезненная мысль вновь просочилась в сознание — но Байлонг выбросил идею из головы, вновь убеждённый, что им просто манипулируют собственные эмоции...«Какое страшное время, когда нельзя никому довериться. Может, это я чудовище, «аморальное, сифозное животное»?.. Я больше не верю даже, блять, себе».
Он собирался было выйти на прогулку, как вдруг, будто из воздуха, объявился Ход, перехватив его на подходах ко вратам дворца со срочной депешей. Лишь взглянув на сургуч, Байлонг уже осознал важность новостей, равно как и факт, что придётся потревожить Сёнг-Ил лично, и отец ненавидел нарушение его стандартных, привычных «ритуалов» ничуть не меньше, чем его сын...С учëтом всего этого — Байлонг трижды успел помолиться, прежде чем вовсе приближаться ко двери кабинета царя.
— Аманн-хэ, у меня… Н-новости, — дрожащим, и до неприличия ломающимся голосом произнëс Байлонг, украдкой заглядывая в кабинет. — Да что там?! — От-твет на запрос, для владыки Сёнг-Ил. Тебе стоит п-прочесть… Е-его. Он едва ли не вырвал лист из уже почти теряющего сознание со страху сына — и принялся изучать, пахнущую благовониями и свежим сургучом, лощёную бумажку...***
«Нижайщий поклон Вашему Превосходительству, Владыке Сёнг-Ил, от лица всего Синода.Ввиду некоторых обстоятельств — наши агенты ныне не могут вмешаться в происходящее, потому, от лица Синодальной Епархии Исёль-Утского Царства, я приношу глубочайшие каяния за следующее — мы отказываем Вам в требовании передать свои силы, по праву Iuris Ecliptica. По вышеуказанному закону, что есть Закон Синода вне юрисдикции Короны — мы также не обязаны разъяснять причины такового решения.
Вы приняли анафему, как полагается всем, кто уходит из Юстициаров Синода, Владыка. Теперь Вы для нас – не больше, чем любой другой вельможа. Ваши обращения, как последнее, так и впредь направленные, будут рассматриваться в порядке очереди без приоритета.
Мы искренне желаем Вам долгой жизни и процветания. Ваша мудрая стратегия политики, а также Ваша неоспоримая выслуга пред братией ранее, доказали, что мы, с искренней гордостью, заметим — Вы вполне способны справиться самостоятельно. Мы будем, так или иначе, всегда на стороне Короны, и Исёль-Ута.
Иначе говоря, покуда Вы являетесь действующим царëм — мы всегда будем действовать в наших общих интересах.
Секретарь Ассамблеи Синода Цусима, и Палат Огненного Горизонта — Яньфэн ар' Дайбуцу».
***
Байлонг собственными глазами увидел самый ужасающий приступ ярости Сёнг-Ил в своей жизни — и чувствовал всем нутром, как дыхание смерти уже холодило затылок. Сёнг-Ил разразился штормом проклятий, от которого у любого завяли бы уши — но, к величайшему облегчению его сына, быстро вспомнил про запасной план, аккурат под такие случаи. С самого начала полноценного воцарения, Сёнг-Ил ожидал тот день, как помощь от Синода улетучится в самый важный момент...И не озаботься он подстраховкой, то править было бы ему нечем, если вообще бы, после, пришлось — а наследник трона был бы либо убит своим же отцом, либо повесился.
— Подойди, и записывай указание! Нужно отправить прошение, вместе с Ход его передадите. — С-са, аманн-хэ… — будто бы разваливавшийся заживо, Байлонг прохрипел в ответ. — Про руины на Востоке слышал, когда-нибудь?.. Это не миф. Никакие из худших деталей, к слову, тоже… Надо бы, наконец, пристроить этот ресурс к делу. — Это н-надо было записывать, аманн-хэ?… — Недоносок, ты, что, всё подряд записываешь?!...***
Их история всегда была покрыта множеством древних тайн и загадок. Никто доподлинно не знал, когда именно они появились — кроме как о том, что они уже существовали ещё при правлении Авэс на полуострове. Первые задокументированные свидетельства были сделаны лично Царём Тхуаном, который однажды организовал целый крестовый поход ради их исследования и поисков античных реликвий... Легенды гласят, что они тогда же сразили некого тëмного духа за право таковыми обладать — но просчитались, недооценив его. И в обмен на артефакты, он обрёк всю экспедицию на вечные муки в телах умертвий, в бессмертных анафеме и страданиях. Но в остальном, экспедиция увенчались успехом — и первая в истории Исёль-Ута заполученная Синодом античная реликвия, от лица Короны, была передана под хранение в особый реликварий, где и поныне была заключена... Нападавшие со стороны Культа Святого Калеки были полностью вытравлены c Центра и более не возвращались — как и все им лично обязанные за жизнь, будучи врачами, целителями и эскулапами. Но насколько это было правдой — никто знать не мог. Аквитанское наследие Исёль-Ута было давным-давно стёрто с лица земли, равно как и упоминания о бесчисленных жертвах среди гражданских лиц незадолго до и сразу после присвоения Тхуану прозвища Искупитель.
