Operae Veterrimarus, Mendacis

Парой миль далее от границы города, среди сверкающих бутонов полевых цветов — словно уродливый шрам, высились пики серых скал, разрываемых ущельем. Приграничные территории меж цветущими просёлочными дорогами Центра и утонувшего в земле Востока разделял лишь безобразный, обветшалый КПП с парой гвардейцев, которые практически никого и никогда не пропускали без распоряжения лично Короны. Множество прогнивших от времени деревянных помостов могли бы навести на мысль что это была обычная рудная штольня — пока дерево не сменялось на гладкий, мастерски обточенный гранит... Каменная тропа медленно спускалась в глубины, а яркое солнце становилось всё тусклее, будто сам свет обходил это место стороной. Острые вершины монолитов стремились к небу, перемежаясь с резными каменными арками. Зияющие промозглой тьмой бойницы и донжоны, древние контрофорсы и пинакли из чёрного кирпича, крытые серозно-жёлтой черепицей, были наполовину похоронены в толще горной породы.

Почему-то казалось, будто здание было здесь даже раньше этого камня — цельная порода до того естественно сливалась с сооружениями. Восточная Губерния Исёль-Ута целиком состояла из необъяснимых инцидентов, и растерзанной, забытой всеми земли.

В конце тропы — камень сменился щебнем, широкая ломаная дорога обратилась в замковый двор с огромным, величественным оссуарием посреди, завершавшим мрачный ансамбль этого странного и нелогичного сооружения. Каждый аттик, каждый трифорий, акротерий и галерея — преисполнены духа противоестественного и умирающего, навеки застрявшего в осени всякой жизни. Дыхание смерти заменяло здесь воздух, холодный, мерцающий туман — был вместо света солнца. Один вид давал ясно понять — здесь нет и не будет ничего живого…

Но мëртвые здесь — были далеки от покоя.

Внушительная дубовая дверь, обычно всегда запертая, отгораживала непрошенных гостей от глубин чего-то слишком похожего на стены мавзолея. На самой двери, тем не менее, было небольшое прямоугольное окошко на петлях. К тому моменту — открытое. Байлонг, под наблюдением Ход — тихо, едва не крадясь, подошёл к двери и легонько постучал. Из-за окошка тут же вылетела записка на прогнившей бумаге. Принц положил злосчастное прошение на полку, не проталкивая её — желая увидеть хоть мельком, кто её возьмёт. Но бумажка, сама, будто по дуновению ветра, влетела за дверь. Вскоре вернулась новая, на подносе из уже соседнего окна, покрупнее, под звук дьявольски пронзительного скрипа ржавых шестерней, и сдержанного смешка Ход. Он вытащил из мешка за спиной другой, поменьше, звенящий монетами, и положил его на подставку. Мешочек рухнул во тьму следом за подставкой — и вернулась из тьмы лишь очередная бумажка.

Некоторые думали, что это было просто традиция, другие — что так членствующие поддерживают собственную жизнь. Байлонг вообще не был уверен, что чувствовать на тему крови отца, как части формального обращения.

Едва флакон с красной, густой жидкостью скрылся за дверью — сверху, прямо в ладонь Ход, как перо на ветру, прилетела последняя записка. Ход жутковато скосил лицо и быстро отпрыгнул в сторону – массивная дубовая дверь на невозможно огромной скорости пронеслась мимо, чуть не врезав Байлонгу по носу, и с грохотом столкнулась со стеной мавзолея. Из глубин всепожирающей темноты вдруг показался огонёк горящего фосфора. Вскоре, огонëк уверенным шагом вышел из тьмы — знаменосец, лицо почти полностью скрытое под шляпой-треуголкой и слишком высоким воротом, и облаках копоти с синими искры. После трëх мощных ударов древком флага по земле, он зашагал вперёд, глубоко вонзая в землю видавший виды штандарт по каждому касанию мыском туфли земли. Чудовищный грохот ударов чугуна оземь — на выход следом вырвалась вереница, словно живая приливная волна, бессмертных легионеров. Каждый шаг их отдавал тяжким, гнетущим гулом, разлетавшимся вокруг, невероятно громоздкая броня подпрыгивала и дёргалась, будто одержимая…

Внутри неё — никого не было.

Следом — стрелки, в источенных временем и гарью камзолах с затейливой вышивкой, каждое из малейшее движение слепило сверхъестественно ярким блеском, в дополнение к их до боли вычурному оружию. Армия безмолвно зашагала вперёд, и вдруг, под оглушительный, пробиравших до костей рёв отовсюду сразу — окунулась в синее цунами из чистого пламени куда, будто бы по лестнице, спустилась и исчезла на ровном месте без следа, оставив Ход и Байлонга в одиночестве…

И, с обозначившейся нервной сединой, вероятно, у обоих.

***

Гвардия едва держала отпор чудовищ — скорее, это выглядело как чудовища попросту позволяли им это делать, будто получая удовольствие от наблюдения за растущим отчаянием редеющих шеренг солдат. Бойцы давно лишились численного превосходства — многие погибли, иные были слишком серьёзно ранены… Но вдруг солнце начало тускнеть. Словно запотевающее стекло, небо становилось всё мутнее и темнее, земля дрогнула. Стайки птиц единовременно взметнулись с крыш, с громкими криками уносясь прочь. Cинева пылающего фосфора вдруг заструилась по брусчатке дорог. Без слов и объявлений, словно по воле некого инстинкта — еле живые воины и мирные жители рухнули на колени и начали молиться, кто как умел, пока армия умертвий гордо маршировала из проклятой утробы фосфорического пламени. Не прошло и минуты после, как улицы укрылись кровью. Некоторые из культистов выживали даже после очевидно смертельного удара, восставая из кровавого месива как груды шевелящегося мяса. Но разрывные пули пробивали их насквозь всё так же легко, и их плоть — оборачивалась в ослепительно пылающую алхимическим огнëм, и истерически вопящую, массу, пока не нисходила до кучи неподвижного, трепещущего пепла и углей. Долго ждать до их отступления Исёль-Утцам не пришлось — но культисты обещали вернуться вновь, обещали «спасти всех заблудших, греховных», хотели бы они того или нет. «Ялдаваоф явится вновь, и вернëт кровь похищенную, и все поймут это истинное, высшее благо, однажды», — как они твердили, даже умирая в агонии, ведь они — «всегда были здесь, и всегда, вечно, пребудут».

«Мы знаем всë, что есть эта земля, и что на ней было, и ныне есть. Это Родина Элкхтхкха — исконно наша земля – и она нам подчиняется»!

Словно мантру, каждый из них причитал — во время допросов, и, прежде чем сгореть заживо на кострах Синодального Трибунала, их голоса затихали в обжигающем дыму и хвалебных песнях священников. Быть может, даже, они и не бредили, и за всеми этими излишне эзотеричными, отчаянными угрозами действительно стояло что-то большее — не только промытые мозги, проголодь, нищета и узколобость...

Но все местные, даже самые суеверные, считали однозначно, даже несмотря на все увиденные лично явления гротеска — «это редкостная чушь, и никто на неë не купится», чем и проводили подсудимых в последний путь, в преисподнюю.

Причиной пожара в Великом Архиве Коллегии Ичиботсу, где когда-то подчистую исчезло всë известное о Роде Оробаси по сценарию до боли похожему, с той же абсолютной уверенностью называли «делом рук культистов» и «предателей-ренегатов», а сам Род Оробаси, с тех пор, «покрывателями террористов»... И ещё царь Тëхэн решил прервать эти «оскорбительные и провокационные слухи» — но по злой иронии судьбы, он и стал тем, кто впервые официально впустил кочующих Элкхтхкха на земли Исёль-Ута, допустив одну из самых крупных катастроф в истории Царства, в какую оказались вовлечены и Элкхтхкха, и Тёхэн лично, и Род Оробаси, и бесчисленные множества изначально непричастных граждан. Но, может, это тоже было лишь совпадение. Информация по судебным процессом никогда не была обнародована — и даже долгие годы после казни Тёхэна как «предателя веры и узурпатора» и десятка-другого судебных процессов не изменили отношение Короны к секретности этих протоколов. Так или иначе, каждый Исёль-Утец с малых лет знал — августейшая семья не могла ничего скрывать от народа…

Но только того, что его касалось, и по решению Тайного Собора. "Корона всегда имеет право на секреты" — как когда-то и сам Тёхэн любил говорить, с чем явно были солидарны как все августы, так и все дворяне поныне.

***

Прошло пару недель с последнего инцидента, и город изо всех сил старался нарядить себя в цвета и краски, словно в отчаянных попытках скрыть любые следы бед. Выглядело это, как попытки трижды-вдовы и завзятой "светской львицы" вновь прихорошиться и выйти в люди — крайне тревожаще и подозрительно. Причиной внепланового конца траура был посол Княжества Моркольче, с недавно объявленным общественности дипломатический визит. Даже деревенские батраки осознавали, как важно было произвести на него хорошее впечатление. Это, конечно, было в первую очередь общенациональным, и очень древним, желанием утереть нос Моркольчам, с его так хорошо запомнившейся Исёль-Утцам «больной расфуфыренностью». Даже самые симпатизировавшие Серпенти отзывались о натуре жизни Моркольче на ласково-поэтичном: «Даже труп проститутки может выглядеть по-своему красиво». Проституция в Исёль-Уте была, притом, очень даже популярной деятельностью — но предприниматели и работники сферы были, легально, рабами, и не испытывали к себе никакого уважения…

Иначе говоря, Моркольче обозначались в понятиях Исёль-Утцев, как популярный декаданс, который станет тем красивее, чем ближе он к своей гибели.

Не особо прикрытое презрение к другим нациям, испокон Первой Эпохи, как "национальную гордость", исступлëнно "лоббировали" ещë Великий Хан Нараанбатар Цагаан и его советник Церенчимэд Улаан, праотцы нынешних Родов Дайбуцу и Оробаси — с Авес и Грифони в качестве образца "идеологических врагов". Факт порабощения и изничтожения их нации и родины в начале существования Исёль-Ута, притом, вовсе не отрицался. Нередко даже становился поводом для гордости, среди "кулаков" ...

А остервенелое соперничество с Моркольче было другой стороной той же монеты этой догмы, пережившей тысячелетия...

***

Город выглядел до блеска опрятно: аккуратные домики с изогнутыми крышами, покрытыми черепицей цвета зелёной терракоты, тёмная древесина стен, бумажные перегородки — даже у самой городской черты. Далее, черепица крыш становилась всё ярче, цветов становилось больше. Среди благородной зелени просачивались ряды плиток кирпично-алых, бирюзово-синих, аметистово-фиолетовых. На крышах всё чаще появлялись массивные, сияющие позолотой статуи зверей: драконов, тигров, аистов. Дворики перед домами в "благородных районах" красовались изваяниями мифических существ, Родовых хранителей – у каждого Рода свой, даже у самого простого и небогатого. И ближе к самому центру города – к небесам уходили огромные сооружения, потрясавшие любого зарубежного гостя помпезной и грандиозной красотой, подсвеченной тысячами бумажных фонарей и цветастых флажков... Пять часов до назначенного приёма тянулись долго и упорно, но приготовления, как и кулинарные в том числе – спустя десятки угроз казнью поварам, были наконец окончены. Сумбурный и суетливый ритм, обычно слоняющихся, будто в забытьи, слуг, тягучим гулом разлетался по коридорам — и только стражники по-прежнему невозмутимо глядели вдоль стен, обсуждая очередную интрижку среди знати. Они почти убедительно делали вид, что всю жизнь только и умели что молчать, едва очередной, прошлый или будущий, объект обсуждения являлся из-за поворота…

И во дворец, сломя голову, принëсся Мальхут, запыхавшись, чуть не свернул себе шею, навернушись на складке ковра, которую сам же затем, каким-то образом, разгладил.

***

—      Какая обстановка сейчас в Фучиками? Спокойно, без происшествий, вроде?.. Замечательно. Пока что всё складывается хорошо!.. —      Ты так переживаешь на тему этого визита, Юдифь — Байлонг сложил руки накрест, с самой очевидной иронией на лице, – Ты, как мне порой кажется, даже перед Венцеславом так не расшаркиваешься. Поменьше опасений — и блага сами к тебе потянутся. —      Мои опасения дали нам не разлететься на куски ещё много лет, как, назад — вроде, за столько лет со мной уже и пользу в моих неврозах разглядеть должен был. А мы отстаëм от графика! Сейчас не время терять бдительность, он может в любой момент объявиться! —      А где конкретно существует проблема? Всё уже почти готово. Или ты опасаешься представителей посла, или Хван-Хавон, у нас за вазами? —      Они всегда заранее обнюхивают каждую щель, потому что этот говн~не самый приятный двор-рянин, — сквозь зубы проскрипела Юдифь, кое-как удерживаясь от матерщины и болезненно схватилась за лоб, — Слишком любит лезть в чужие дела, а особенно грязные. Его шныри уже скачут вокруг каждого камня, едва он объявляется хоть в сортир сельский, Господи..!

***

Вечный, озлобленный мандраж своих августейших родственников Юдифь, как порой и сам Байлонг ручался, будто бы унаследовала в полной мере — но хоть такое было само собой разумеющимся для неё, будучи Моркольче, и тем более принцессой, она была во многом слишком похожа на Байлонга. Любая перемена в самой Юдифь всегда перекликалась с переменами в Байлонге, и найти грани между двумя вовсе было слишком трудно — где заканчивались мнения одного, и начинались мнения другой. Возможно, появление Юдифь в его жизни ещё много лет назад с тех пор и стёрло грани всех таких понятий, в частности о национальности, менталитете, возрасте и поле, объединив всё в "людей, человеческих" — что, по иронии, было совсем не характерно ни для Исёль-Утцев, ни для Моркольче, всегда таких категоричных, и пекущихся о своей крови и позиции в миру превыше всего...

Но и это, оба, считали свойственным для всех "людей, человеческих" в равной мере, хоть и не знали точно о популярности мнения.

Даже при большом желании проспать хоть часом дольше чтобы убить время, Юдифь бы не удалось — было невозможно шумно, и в перерывах на мучительные приступы головной боли, она мучилась догадками, как в таком огромном здании это вообще возможно. Байлонг, утопая прежде в просветительском чтиве, вдруг поднял взгляд и поглядел в окно, быстро провалившись в иные, тоже далёкие от земных, материи. Давно знакомые окрестности, к каким он привык — почему-то именно в тот момент показались чем-то настолько новым, свежим, будто бы Байлонг впервые увидел эти улицы, будто каждая деталь запестрела новыми красками, желая быть замеченной. Город был прекрасен. Не так давно пережитая волна потрясений — ужасный пожар на целый район, война, холера, словно никогда и не могли тронуть этой красоты. Словно не было никогда на каждом камне этих ухоженных мостовых рек крови, гноя, мочи, рвоты, иных помоев. Словно не было бесчисленных трупов, обезличенных в официозности бумажных рапортов...

Нет безумия. Нет боли. Нет хрупкости. Лишь красота, и какая-то давно забытая история.

Байлонг взглядом помотал круг–другой на пухе сереющих тучек и рухнул плашмя на книгу, что была старше его самого, с усталым рычанием. Чрезмерно озлобленно отмахнулся от назойливо жужжащей мошки, пролетевшей под носом, и неторопливо начал собираться в предстоящую на сегодняшний вечер дорогу. Настырность и дотошность Аризу начала казаться ему баловством, по сравнению с систематической муштрой наставников-Моркольче. Не считая внезапно накатившего удивления, что Марико и Сёнг-Ил вообще допустили заграничное обучение с их консерватизмом — накатила и необъяснимая тоска по дому, что удивляло его тем сильнее...

Но всё же, не было показателя для Байлонга нагляднее, что пора бы возвращаться домой.

***

У заграничных студентов, обычно, если не было семьи и детей уже с гражданством Моркольче, был только захудалый домик недалеко от центра города, иногда выделяемый приезжим дворянам «по академической выслуге». В иных случаях, почти все деньги уходили на то, чтобы оплачивать жильё. Ситуация для Исёль-Утских «маленьких людей», вроде гонцов, была точно такой же, но одинокие — помимо основных налогов, платили поверх пеню за "пренебрежение институтом семьи", или, как его иронично окрестили многие Исёль-Утцы, "льготой на холостяцкую жизнь". Налоговые обязательства вкупе с изобилием личных тяжб приводили отчаявшихся одиночек ко дверям ростовщиков, ломбардов, и подобных контор, из-за чего банковский бизнес как в Фучиками, так и в Дужедуме всегда процветал крайне быстро, и стабильно продолжал расширяться как сфера — вопреки ошеломительно беднеющей клиентуре...

Оробаси смотрели на эти горы долговых обязательств своего же молодняка, как и моркольчанские финансисты — "они создают себе беды сами, но пока есть те, кому удобны их беды, исправлять любые будет легко".

Исёль-Утские девушки о браке отзывались через поговорку: «Истинная любовь — это достойный жизненный путь, но не истинный путь, к жизни достойной». Претенденткам на бракосочетание в Царстве никогда не было нужды думать о семье – им было достаточно лишь объявить себя в "поиск суженого", и такой всегда быстро объявлялся, потому не было нужды торопить события. Такой уклад был древнее даже многих Родов в Фучиками, и холостяки Исёль-Утцы уже давно, и стабильно, считали, если будущая жена боялась показаться стервозной и расчëтливой – она не могла быть с Исёль-Ута в принципе.

Моркольчи воспринимали такие сложности института брака, как Дайбуцу воспринимали проблемы веры — "не всем получится объяснить ценность этих традиций, но лучше всего её замечают через муки в отсутствии таковых".

И будто в ответ на прагматизм женского населения Царства, и почти циничное равнодушие старейших Родов Фучиками к проблемам взглядов и мнений, извечно романтичные, и в равной степени язвительные, Исёль-Утские молодые парни регулярно использовали поговорку уже свою: “Любовница – может и звучит как ругательство, но с таким словами, от матерщины никогда не отучишься” . Так определялись как вкусы и ценности многих Исёль-Утцев, так и приоритеты на будущее — и Моркольче слишком хорошо вписывались в каждую из этих рамок и тенденций без исключения, несмотря на больную любовь к сжиганию таких мостов у самих Исёль-Утцев, в частности, вездесущего, и будто бы неутомимого в увеличении влияния и численности, Рода Дайбуцу. Порой, Моркольчи вписывались настолько хорошо, что забывали вовсе про своё нахождение посреди когда-то одной из самых «неконтактных» стран Анахроноса, где уровень национализма вызывал панические атаки в подавляющем большинстве жителей других стран. По завершении Войны За Гордость прошло не так много лет. Никто никогда не забывал, какая держава начала первый в истории Анахроноса конфликт мирового масштаба, а любые популярные в народе убеждения, какие могли бы привести к новому Мистфолширскому Процессу — были под скрупулёзным контролем агентов Торгового Анклава. Их название часто вызывало неправильную ассоциацию, но покуда Исёль-Ута выполнял свои обязательства, вспоминать, редко возникали поводы. Возможно, потому что среди многочисленных опасавшихся новых военных преступлений со стороны Исёль-Ута, было одно яркое исключение — Княжество Моркольче. И таким же ярким исключением из всех норм приличия обоих земель, был безумно своенравный характер Юдифь, что заставлял только оставить любые попытки перевоспитания этого гиперактивного и невозможно везучего ребёнка, в глазах августейших родственников. Возможно благодаря странному очарованию «пожизненной бунтарки», или, может, из-за схожих с Исёль-Утскими взглядами на жизнь, но под крайне оригинальным углом — многие очень легко поддавались её «чарам»… —      Кхайбэ да, я тут умом тронусь скоро..! Надеюсь, он, там, скоро, с бричкой объявится? —      Kurwa, Влодеку бы лишь ещё кого-нибудь в свои вакханалии затащить. Вот, мне зачем нужно мотаться по их раутам, меня же даже никто слушать не будет!.. — голос Юдифь вдруг стал скрипучим, — О, слышишь, тишина везде? Походу, они уже приехали... —      Кто, они-то? Влодек размножился, вдруг? —      Да он же может, блять, только этого ещё не хватало. —      Я одного, его, уже еле терплю, са... —      Я тоже очень польщён шансом быть нянькой для этой маленькой язвы, господарь Байлонг! — грянул до боли знакомый звонкий, въедливый голос из-за спины, — Вы готовы к выходу? —      П-прошу простить, пан Влодек, я н-не это имел ввиду! М-ма~ Са, само собой!..

И всё же, её личность, и та отдушина, какую могло бы дать её присутствие — были палкой о двух концах, потому как слишком часто приводили к катастрофичным недопониманиям, в которых Байлонг всегда быстро попадал под раздачу.

***

Посол Моркольче Влодек Немирович, вышел из кареты, беглым взглядом окинув дворец, стражей и окрестности — цыкнул, и протянул руку внутрь повозки. Его взгляд вдруг смягчился, когда он увидел громко сопящий калачик на сидении. Пару раз потыкав калачик в бок и не получив никакой реакции, посол заговорил странноватым, деловито-уставшим тоном. —      No, wstawaj! Robimy się spóźnieni! —      Już na miejscu, czy coś? Jednak nie spałem, to myślałem! To byłe po prostu głębokie przemyślenia. —      Jeśli razie, możesz wyjść z wózka na koniec? —      No cóż, czemu nie… —      Доброго вечера, пан Влодэк, — рапортующе объявила Марико, — Ваша поездка прошла хорошо? С ребёнком не возникло проблем? Не успели двое миновать даже и вереницу сверкавших до скрипа начищенных стражников в преддверии дворца, их путь преградила Марико, ожидавшая гостей с видом прожжëнного пограничника в ожидании атаки врага; среди когорты фактических солдат, почему-то она создавала впечатление не столько царицы, сколько старшины по взводу — лично полировавшего доспехи и лица каждому из этих стражников незадолго до, к генеральскому явлению... —      Господарыня Марико, — Влодек учтиво поклонился, чем почему-то вызвал у неё удивление, — доброго, воистину. Мы добрались без особых проблем. Наткнулись на засаду разбойников — но стража разобралась с этими оборванцами в мгновение ока. —      З-замечательно, что всё обошлось, — Марико деликатно прикрыла дëрнувшийся глаз, — Где они находились? —      За пару миль от границы Вашего города. Не беспокойтесь, вины вашего патруля, на этот раз, тут нет. Улыбка Влодека выглядела добродушно, но хранила чуть заметный призрак ни то злорадности, ни то осуждения. —      Позвольте поинтересоваться, где Ваша стража? Наш патруль сопровождал вас только в городе. —      Они всегда рядом, господарыня Марико. Правда, они, обычно, прячутся от излишнего внимания... Не любят отвлекаться от своих задач. Точь-в-точь, как верные слуги Короны!.. —      Вы, часом, не о~? —      О Репентициарах? Да, именно о них, господарыня Марико, мы позаимствовали идею! Нужно признать, практичнее такой системы сложно что-то придумать, но я над этим… Уже активно работаю! Его зловещий смешок прозвучал почти маниакально. Марико в сердцах спросила, осталось ли от тех несчастных хоть мокрое место — и, зная о чëм речь, она легко могла поставить бандитов в позицию «невинных жертв». Нападение дикого животного было бы милостю святого, по сравнению с расправой от рук воспитанников тайной доктрины военного времени, но устранять зверства никто не торопился даже задолго после войны. Власть Синода в Исёль-Ута всегда держалась, в первую очередь, на вере. Во-вторых, на целях, оправдывающих средства. И в-третьих, на средствах защиты этой веры, с целью устранить недоверие ко правам Синода на власть, и к её применению, чем бы то ни было...

Репентициары были лишь одним из многих доводов, и даже Корона видела и знала не каждый. Подробности были только у высших эшелонов Хван-Хавон, и верховных санов Экклезиархии Цусима.

—      С-са, са, проходите, господарь. Негоже прозябать на улице. —      Соглашусь, Ваше Сиятельство. Ведите. Огромная овальная зала в два этажа с массивной галереей, и небольшая мощёная дорожка, за которой тянулся фонтанный бассейн вдоль стены с экседрами для свечных фонарей. В центре залы — резная кадка, с ослепительно яркими, по-своему почти загадочными цветами ошеломительного рамера с Юга Исёль-Ута. Стены и потолок — кропотливо расписаны гравюрами возрастом с весь дворец, разрграниченные деревянными антресолями целиком в золочëнных иероглифах на “королевском Исёль-Утском” …

И всë из этого, даже растения, как уже повелось – вычищено, до скрипящей белизны.

—      Вам не кажется, что слуги... Перестарались? — вдруг воскликнул Влодэк. —      Я не стану обращайте внимания, господарь, если не только ребёнок нуждается в небольшом обучении, как вести себя прилично, — процедила Марико, изо всех сил пытаясь сдержать желание свернуть ему хребет, — У всех бывает трудный характер, йян'та но ка? —      Быть с характером это не позор, – Влодек подозрительно тихо и добродушно просмеялся, – У меня множество привилегий благодаря нему. Как минимум, нет огромного количества обязанностей, от которых голову ломит – как у Вас, например. Разве нет? Ядовитая ухмылка Марико могла всë сказать и без слов. —      В этом есть некоторая правда. В первую очередь в том, что Вам лучше закрыть рот, раз характер сильнее обязанностей, пока не случится перемены к лучшему. Я надеюсь, что дождусь их. —      Не могу знать, дождётесь ли Вы, но до вашего возраста — верю, что у меня впереди множество перемен к лучшему, господарыня Марико! —      Ах, ты, мелкий педе~! —      Что ж, пройдёмте, нас ждут! – почти в фальцет, оглушительно проголосила Юдифь, и тут же сорвалась в сторону зала для приёмов. Что Влодэк, что Марико – неоспоримо нуждались в наморднике, когда видели друг друга после долгих разлук. Марико, в целом, никогда этого не отрицала, и может, даже согласилась бы такой носить – если Влодэка принудили бы к тому же. Двое обменялись долгими и очень острыми взглядами и ещё на некоторое время задержались в основном зале, неизвестно, зачем.

О чëм они говорили, и как долго обсуждали, оставалось только догадываться.

***

Царь Сёнг-Ил и принц Байлонг уже ожидали за накрытым столом. Первый прежде буравил взглядом дверь, сложив руки на коленях, а второй – разглядывал трещинки в древесине стола, сложив руки «домиком» и чуть заметно сгорбившись. Раздался грохочущий скрип двери, на, наконец объявившихся, заклятых врагов по цеху, тут же устремился пристальный взор двух пар глаз. Влодек занял место напротив царя и царицы – сохраняя негласную традицию поддержания ауры "вооружëнного нейтралитета", которая так сроднилась с духом любого нахождения посла в этих стенах. Обеденный зал был не самым большим, но высокий свод потолка и четыре окна по левую сторону от входа, откуда струился яркий солнечный свет, создавали непередаваемое ощущение возвышенности, торжественности, даже от простого нахождения. Сам накрытый стол не ломился от блюд — количество было небольшим. Тем не менее, повара царского двора были способны "впечатлить даже самого привередливого", как всегда заверяла августейшая семья…

Такие заверения звучали чаще всего, как правило, при моркольчанских делегациях.

—      Не сочтите за грубость – Владыка Сёнг-Ил, прошу Вас сделать уточнение по соглашению… —      Это ни к чему, — примечательно резко ответила Марико, — Вернее, сейчас это будет неуместно. Любые переговоры лучше проводить на сытый желудок. —      К тому же Вы, наверняка, устали, — добавил Сёнг-Ил, деликатно проигнорировав целенаправленные нападки своей жены на посла, – Минутка-другая передышки после дороги пойдëт всем явно только на пользу, са. —      Сложно поспорить, — Влодэк сделал глоток-другой из чашки, издевательски громкий, — Но мы вернёмся к обсуждению «дел насущных» после, верно? —      Всему своё время, — отвесила Марико, — А до того, насладитесь едой как подобает. Не гнушайтесь простыми манерами, господарь Влодэк…

***

—      И как ты не устаёшь от этих старческих посиделок? — Юдифь мотала хвостом из стороны в сторону, хлеща им по ногам, — Воняет дедами, я сейчас задохнусь… —      Да не то что бы не устаю… – Байлонг прокашлялся, – Думаешь, выбор есть? Мне править, однажды, здесь, и либо я привыкну сейчас, либо никогда. —      Kurwa… Ну, мне не светит на трон примоститься, и я тем более чем довольна, знаешь. А то корону напялю — и тут же сиськи обвиснут, сколиоз нападëт, и захочется пол-дня голубей просфорами кормить, и дворянок насиловать. Байлонгу дорогого стоило не захохотать во весь голос, и его попытки сдержаться со стороны выглядели, как внезапное нападение невидимого душегуба со спины. —      Исёль-Утским Родам – моркольчанские чинуши могут только завидовать. Здесь, климакса для этого никто не дожидается. Непозволительно громкий, хрюкающий смешок со стороны Юдифь услышали бы, наверняка, даже в городе, и косые взгляды родителей Байлонга, и, острый, колюще-режущий взор Влодека – был тому однозначным подтверждением. —      Как же я соскучился. —      Взаимно.

***

Высокочинный вельможа, похоже, не был столько увлечён едой, сколько воспоминаниями о положении в чужом государстве — «слишком трудоголичная натура», как сам любил это объяснять, и ничуть не меньше — наблюдением за каждой реакцией Марико на его слова. Быть может, именно это и было для него интересно в первую очередь, с учëтом, насколько ядовитые взгляды Сёнг-Ил метал в посла. С каждым новым пассажем этого "политического флирта" – как Байлонг эти диалоги в сердцах окрестил, странная романтичность взаимоотношений всех троих могла быть и правдой... —      Я разделяю вашу скорбь, — Влодек проглотил кусок утки, не глядя, – Предсказать такие напасти воистину сложно. Мои соболезнования, и почтение памяти, всем погибшим жертвам… —      У вас в княжестве объявились радикальные фанатики? Марико была будто глубоко удивлена, словно бы и не знала об этом много лет – и никогда не записывала целые журналы “провалов морхольтской политмашины”, с ехидной улыбкой представляя, как именно бы скосило в лице Венцеслава и Влодека от очередного “пункта”... —      На этот век пришлось столько сектантских объединений... Их рассадники так часто оказываются прямо под носом! — Влодек украдкой, но очень недвусмысленно, окинул взглядом обеденный зал, — Помнится, поклонники Святого Калеки, Владыка Сёнг-Ил – заметно потрепали Ваш народ. Огромное достижение – изгнать эту погань, с их земель происхождения. Это, воистину, часть великого исторического наследия... —      Припоминаю, — Сёнг-Ил бросил острый взгляд на Влодэка, — но не имею привычки обсуждать, кто и как купается в помоях. Бескультурье. Эскулапы, к слову, теоретизируют, что невысказанная крамола часто ищет выход в обыденных вещах, в том числе обсуждениях аморального и запретного. Я, лично, не получаю удовольствия от упоминаний грязи – а Вы? —      Так не похоже на Исёль-Утскую натуру, бояться какой-то грязи, — посол слегка взмахнул головой, — Политик никогда не останется чистым, поскольку вынужден работать с грязью. Это часть природы нас, как людей, и проблем, как политиков. Разве нет? Сёнг-Ил будто был заинтригован таким ответом, или, возможно, чем-то конкретным в этом ответе. По вспыхнувшей искре в его глазах, почти ослепительной – даже ждал нечто в таком духе, и теперь был в нетерпении к продолжению этого "нечто". —      Опознание своих понятий "грязи" является частью понимания правды о себе, по тем же самым теоретическим работам, какие цитировал Владыка Сёнг-Ил, — с одержимым взглядом добавила Марико, — Возможно, это часть некой обыденности, избегать неудобных фактов? Правда, как известно, всегда пугает. Мгновение крайне напряжëнной тишины. Марико пыталась уберечься от желания прикончить Влодека своими собственными "пространными размышлениями" в ответ на все его пассажи – но намерение словно бы сгорало в пылу стычки политических интересов. Сёнг-Ил не торопился встревать...

Он испытывал явное больное любопытство, чем это закончится.

—      Вы весьма прагматичный человек. Я больше склонна думать о морали и духовности... Точнее, об аморальности некоторых поступков в глазах богов. Впрочем, работа с деньгами и бумагой на месте людских жизней – редко оставляет места для здоровья души. Часто работники таких сфер забывают, что душу не вернëшь даже баснословными деньгами, если еë уже нет. —      Не спорю Ваше Высокоблагородие, — злокозненный взгляд Влодека будто стал чуть смурнее, — Я могу с этим согласиться. Мы всё же смогли найти точку соприкосновения наших интересов, Господарыня Марико? —      Мои интересы состоят из большего, чем лишь «точек» и «соприкосновений», Пан Влодек. В первую очередь — интересы моего народа, и его процветания. В последнюю — мои личные. —      Я подозреваю, что Ваши личные интересы просто не были Вам достаточно ясны, — речь Влодека разом стала больше походить на мурлыканье, — Такая картина обстоит практически у каждого, кто ставит чужие интересы выше своих...

***

Вечер приблизился быстро, улицы стремительно погружались в темноту. Слуги зажгли лампы — огонь блестел на золоте одежд и украшений августейших особ за столом, а их глаза, точнее, двоих, небезызвестных, и неутомимо пытавшихся поддеть друг друга, политиков в возрасте, горели азартом и сдержанной злостью, казалось, лишь ярче в огне вечерних лампад. —      Что ж, спасибо за ужин, Ваши повара — мастера своего дела, бесспорно. А теперь, с Вашего позволения, Владыка – предложу вернуться к основному вопросу на повестке дня. —      Нецах, прибери стол и пошли кого-нибудь за бумагами… —      Маёок-хэ, думаю, что эту часть лучше оставить только в нашем присутствии, — в пол-голоса проговорила Марико, украдкой поглядев на сына, — Байлонгу явно не будет это интересно. Оба, испуганно, будто два пойманных на горячем заговорщика, дёрнулись и синхронно обернулись. —      Да, дела всегда есть, — тут же встрепенулась Юдифь, едва не вылетев из-за стола, — Уже можно идти? Байлонг предположил, что Марико и Влодек вдруг застеснялись продолжить свои "заигрывания" при молодёжи. Юдифь, вдруг, одновременно захотелось разразиться хохотом с такой мысли и прирезать всех из чрезмерно увлечённых политиков – правда, причины она бы с уверенностью назвать не смогла...

Это начало звучать, как полёт слишком "деликатных" фантазий, но и не без объективных подозрений.

—      Ма-а, 'эрр'на га… —      Да, дальше мы справимся сами, — с тихой усмешкой ответил Сёнг-Ил, не отрывая ни на секунду взгляда от оппонента. —      Большое спасибо! Княгиня Моркольче провернулась в реверансе и, вместе с наследником престола полуострова Исёль-Ута, не теряя более ни минуты, скрылась за дверью. Последний не сильно возражал – скорее, не успел даже подумать о возможных своих возражениях, прежде чем уже оказался втянут в историю с непоседливой природой Юдифь... —      Предприимчивость, инициативность, и быстрые ноги – пизды не получат. —      И всё? Это было так просто? – Байлонг прыснул со смеху, тут же машинально прикрыв рот ладонью. —      Да, и советую попробовать хоть раз. Оно всегда работает, если есть намерение. —      Ишь, ты, почему ты так уверена, что я безынициативный?, — фыркнул Байлонг, сложив руки накрест. —      Может, когда вопрос в том, чтоб на елду навернуться — то само собой. Мне даже интересно, ты так же мило стонешь, когда~?.. —      При чëм здесь это?! – Байлонг тут же покраснел, но сделал вид, что просто разозлился. —      Мне, что, — Юдифь хитро оскалилась, — правда нужно всё объяснять? Боже мой, Байлонг, тебе, словно шестьдесят. Такой сноб, временами, аж диву даюсь. Прекращай столько с родственниками общаться! —      Куда мне до Вас, эксперта по всем сортам грязи, — Байлонг закатил глаза. —      Ой, да не выëбывайся ты так яро, срань Господня, как будто я тут тебя говном поливаю. О, кстати о грязи — мы пойдём уже, куда планировали? —      Сарэ? Куда это?.. —      Куда и собирались — в город, на фестиваль. Который год, уж, как. Я серьëзно, хватит так много проводить времени со стариками – у тебя прогрессирует склероз. —      А ведь и правда, запамятовал. Неужто действительно старею, со’ннан ка…? —      Есть лекарство. Меньше страдать хернëй, и чаще что-то делать, и где-то быть, — мёртвая тишина, на ровно минуту, — Шучу, успокойся! Но инициативности тебе явно стоит заиметь побольше. И не принимать всë так близко к сердцу. —      Мне надо переодеться во что-то более… Неприметное, не считаешь? —      Хорошо, только не трать на марафет своей царской задницы полгода, как обычно — я тебя умоляю!

***

Двое оперативно покинули дворец, миновав стражу и мост — замаршировали вдоль дорожного щебня, и так, где-то минут пятнадцать, пока не добрались до центра. Огни города сияли, подобно радуге — тем ярче, чем ближе к главной площади. Народ веселился, как мог — кулачные бои, соревнования на меткость, на самый крупный улов, овощ, домашнюю скотину, водка и брага — словом, всё, что могли позволить себе простые рабочие. Вечер пролетел быстро – а ночь была только впереди. Алкоголь быстро ударил в голову, и оба, не сговариваясь, спонтанно принялись буянить... Закончилось это тем, что Байлонг начал требовать пояснений за «родословную» у подозрительно огромного бродячего кота в почти лежачем положении на переулке — слишком зацепил внимание размер зверя и какая-то необъяснимая «неуместность» в его нахождении там. Не получив желаемой реакций на вызывающией ремарки, Юдифь аккуратно подкралась ближе и с необъяснимо счастливой физиономией ткнула несчастное животное в задницу с ехидным смешком, чем довела его, похоже, чуть ли не до сердечного приступа... Бежать от представителя стражи, с виду откровенно разъярённого, но лишь уверенно шагавшего следом, было равнозначно подписанию себе смертного приговора, потому, натянув капюшон пониже, он всеми силами попытался изобразить непринуждённость, пришлось дождаться преследователя, мрачнее тучи. Встав с громадой в доспехах лицом к лицу, Байлонг захотел сделать две вещи — провалиться сквозь землю и свернуть себе шею, и порядок был совершенно неважен... —      Мать-Земля да проложит Вам дорогу, господин стражник! Чем обязаны?… — Да осветит. Здесь пробегал кое-кто, где-то твоего роста? Байлонг очень хотел ответить, что Шикью его знает, кто вообще мог быть, и он тут точно не при делах. Но, сдержался, вовремя осознав всю каверзность фразы. —      А что сделал это "кое-кто"? —      Оскорбил представителя гвардии, больше тебе знать не надо. —      С каких пор, оценить по достоинству стражника — значит, оскорбить? — выпалила Юдифь, и пьяная голова не расслышала проблемы. —      Погоди-ка... а часом не~? —      Эр'на г'умасс, м-мне надо идти, — пробубнил Байлонг и тут же рванул со всех сил. —      Тан'да, на месте! — завопил стражник, сорвавшись с места, — Это приказ! Сука, стоять, сказал!..

Но обоих уже и след простыл.

Оббегав по окольным дорогам где-то минут десять, Байлонг спрятался в обветшалом сарае, вдруг попавшемся на глаза. Скрывшись внутри за стопку стогов сена – сел на землю, чтобы перевести дух. Осознав, что преследования нет, он собирался уже было выйти, но вдруг раздался скрип двери. Внутрь вошёл кто-то огромный, в доспехе и шлеме, и с небольшим матерчатым мешком в руках. Чуть погодя, снял шлем и сел посреди сарая, разбирая содержимое мешка... Этот голос, чуть косолапящую, грузную поступь, вечно торопливую, нервную, отчасти мужланскую натуру Байлонг бы точно ни с кем не перепутал. Чи-Шань, глава городской гвардии, который теперь занимался чем-то крайне подозрительным — не незаконным, но точно слишком подозрительным. Возник слабый, сладковатый запах – возможно, благовония. Его вдруг перебил другой, более сильный, цитрусовый – зазвучало тихое, отрывистое шипение, пару-другую раз. Байлонг тем временем начал медленно пробираться к задней двери. Почти у самого выхода, оказалась сухая хворостина, скрывавшаяся под ворохом сена — раздался хруст, будто отдавший эхом по всему телу...

Судьба была неблагосклонна. Чи-Шань резко поднялся – и раздался грохочущий звон металла.

—      Кто ты такой? — цедил слова Чи-Шань с нескрываемой злобой, но очевидной причины на этот гнев уловить не получалось. —      Я с-случайно заглянул сюда… —      Не смей мне врать — никто не будет заходить в заброшенное здание без причины! Зачем ты здесь? —      От стражи убегал. —      Они видели, как ты зашёл сюда? —      Н-нет, господин. —      Йян’та, — по лицу Чи-Шаня растянулся леденящий кровь оскал, — Никто не должен знать, что я здесь. Глухой удар, скрежет металла, чей-то судорожный вдох. Булькающие звуки, треск чего-то рвущегося. Чи-Шань вдруг начал читать заупокойную молитву. В темноте вдруг засверкали искры — потом ещё раз, раздалась тихая матерщина, и загорелся крохотный огонёк.

Рука гвардейца вдруг почему-то дрогнула, будто обжëгшись. Байлонг теперь валялся на земле, придавленный тушей гвардейца и холодной сталью у горла.

Теперь удалось рассмотреть труп в странной одежде возле — принадлежал кому-то смутно знакомому, но вспомнить не удавалось, или, может, не хотелось. Дëргаться было бесполезно, огромный вес намертво пригвоздил его к земле. По горлу устремилась алая горячая капля. Байлонг начал попытки заранее примириться с абсолютно глупой, безвременной кончиной... —      Б-байлонг? – выронив оружие и рухнув на колени, затараторил Чи-Шань в челобитной, — Я приношу глубочайшие извинения!.. —      Если я твою задницу оценил, это не повод сразу в такие крайности бросаться! —      Я готов понести любое наказание~ Погоди, ты не в ярости? —      Я хочу сначала хотя бы понять, чем была вызвана такая жестокость — с недавно почившим. Потом, решу, быть в ярости или нет. В ответ – стыдливое молчание. Байлонг поднялся, его хватка на плечах склонившегося ниц солдата, взгляд – в его глаза. Чи-Шань тяжëло вздохнул. Пугливые, быстрые взгляды окромя — словно в поисках спрятавшихся шпионов, затем, в глаза принца, чтобы тут же отвести взгляд обратно к земле. Байлонг почудилось, что щëки убитого стыдом солдата стали ещё чуть краснее. —      Я работал. Выслеживал культистов — и, тут есть и личное... Чтобы помянуть родственника, йян'датта'о са. —      А почему не на кладбище поминаешь? — съязвил Байлонг, всё ещё не до конца оправившийся от нападения, — Захоронение, кстати, первым копают, а потом уже тело кладут. И вы, вроде, не похожи... —      Блять, не вот этого, это сектант обычный! Их никто вообще не хоронит как подобает, — категорически серьёзно, почти с обидой ответил Чи-Шань. —      Поэтому молитву, над ним, читал? Тебя так заботят культисты?.. —      Са. Возможно, жалость. Не уверен. —      У тебя этот родственник, что ли, тоже, был среди них? Байлонг заметил явный мрак в глазах Чи-Шаня, и понял, что слишком уж неудачно пошутил, но одновременно с этим быстро догадался — попал в точку и обнаружил некий секрет, ни то по собственному идиотизму, ни то по гениальности. До боли сильно захотелось расхохотаться от всей глупости ситуации, но было необходимо сдержаться, раз разговор зашёл в такое русло...

Байлонгу не хотелось показаться ещё большим "больным придурком", чем он уже себя зарекомендовал. Лучше было не терять времени и исправлять своё слишком шаткое положение.

—      Что бы там ни было, никакая информация не выйдет дальше этих стен. Я говорю с тобой, как два Исёль-Утца, а не как повелитель и слуга. —      Блять… Са, он был одним из «Детей Исконного». Аккурат после, как Род Икигай, наш, был поглощëн Дайбуцу — мы лишились всего, до каждого гроша. Вот и ушёл к культистам, которые ему наобещали, там, явно… Я не имел и понятия, что у него были такие связи и где он вообще, блять, с Культом пересёкся... —      Чи-Шань, они вербуют всех, кто захочет. Крадут людей с улиц. Попробуй догадаться, — Байлонг застрял в мыслях на пару мгновений, тело почему-то задрожало, а голос сломался, — Тебе пришлось его, так же..? —      Он сам выбрал это, и мотив даже по-своему благороден. Его вины здесь быть не может. Он всегда был альтруистом — и... Было вдвойне больно, так поступать. Но это было неизбежно. —      Оттан'да са, не терзай прошлым — душевные раны затягиваются, и без того, слишком долго. —      Уматтэмас, ты сейчас о~? —      О том, что я понимаю тебя. —      Не знаю, почему ты сочувствуешь кому-то столь малознакомому, как чужой родственник, – Чи-Шань резко замотал головой, – Блять, я всё ещё порой думаю, что всё это был дурной сон... У тебя было нечто такое же? —      Сам не знаю почему, – обронил Байлонг. – Хоть я и не знал лично… Я понимаю эту боль. Потеря есть потеря, и я понимаю, что такое терять кого-то важного. И я лично знаю, на что способны Элкхтхкха. —      Тан'да. Это имя используют только они, среди своих же. Он многозначительно замолк, ещё на пару неловких мгновений и резко помрачнел. Тихие, беззвучные рыдания, и едва заметная дрожь в теле выдавали Байлонга с потрохами. Теперь от признания прошлого ему было не сбежать... —      Подслушать это где-либо нельзя, и мы не пишем это в документах. Откуда знаешь название?.. —      Потому что я был должен стать их жертвой. Мясом, на алтаре. Этого достаточно, для объяснения? —      Сарэ?! Как ты сбежал оттуда?.. Владыка Сёнг-Ил и господарыня Марико знают об этом? —      Никто. Я не рассказывал никому. Почти всю жизнь… Никто не слушал. Он был словно послушной куклой, которая могла сломаться от любого неаккуратного движения, и видеть себя таким было слишком непривычно. Байлонг уже не раз оказывался в тяжких заварушках, не раз понимал свои сильные и слабые стороны наглядно — но нынешнее ощущение от всё тех же было до боли странным, будто бы он прямо сейчас просто спал и видел что-то во сне, что-то невозможное в реальности...

Три совершенно разных, противоречивых чувства отравляли разум, разливались ядом в закипавшей крови. Трепет. Нетерпение. Страх.

—      Уже так много случилось и без того… Не знаю, просто… Я безгранично благодарен за всё это, за всё, что у меня есть. Я не хочу портить отношение к себе этими п-подробностями... —      Ма, ты об этом… — Чи-Шань вдруг безмятежно улыбнулся, — Я благодарен за твою честность. И ничего ты не портил. Точно не мне судить. —      Ты столько раз уже спасал мою шкуру, пока я упорно лез смерти в ручки... Ты сделал больше, чем даже мой отец за все годы! Момент тянулся, как смола. Один миг — Чи-Шань как-то успел заключить его в объятия, Байлонг не успел даже вспомнить, когда, не сопротивлялся, ни одного вопроса или лишнего движения, словно всë шло так, как и должно в этих обстоятельствах. Вопрос субординации, о вещах "непристалых в сторону августейшей семьи", хотя бы теперь, наконец исчез из памяти. Никто словно и не замечал, что всё происходящее было уже далеко за пределами обычной благосклонности...

Быть может, каждый из них счёл это за данность?

Неловкая улыбка и чуть прижатые к голове уши уже говорили слишком много о его чувствах, но понимал ли это сам Байлонг — было бы сложно ответить со стороны. Чи-Шань долго смотрел на его лицо, золотистые глаза, на губы — тонкие, чёрные, чуть блестят. Вдруг, рдеющий румянец на его щеках, и яркая эмоция во взгляде, которую ни с чем не спутаешь – Байлонг быстро вспомнил, когда видел такую же прежде, и, на секунду, его глаза распахнулись в разы шире, будто в испуге.

В каждом движении появилось слишком характерное волнение.

—      Да н-не стоит, это моя работа... Чи-Шань с видимой неловкостью улыбнулся, — Кхайбэ да, всем тяжело говорить о переживаниях. О таких особенно. Я знаю, что это такое. Может, поэтому меня так и тянет к тебе, несмотря ни на что?.. Подобное к подобному, как говорят. —      В-возможно, вариант не исключается... Но я не могу знать, как обстоят дела у тебя в голове. Потому, я хочу уточнить, ты убегаешь от моих вопросов по той же причине, что и с этим сектантом, или есть другая? —      Я просто не хочу недопониманий и взваливать на тебя, потом, отвественность за свои ошибки. Оно не надо никому. Было невозможно ни оторваться и забыть, ни перестать думать обо всём том чрезмерно многом, что члучилось с тех пор, как Байлонгу впервые пришлось связаться c ним — и эти размышления паразитировали на сознании, съедали каждую иную мысль, оставляли только одно и то же стремление… —      Так зачем ты отвечаешь на мои чувства, если это тебе не нужно, Чи-Шань? Ты так надо мной издеваешься?.. —      Я не этого хотел, не будь ребёнком, Байлонг! Ты же знаешь, что всё это слишком опасно для нас обоих... —      Для кого, опасно — не поздно ли, для таких опасений? Для кого ты, блять, вообще, "святошей" прикидываешься? — Байлонг больше не мог сдержать в себе крик, и слова смешались с рыданиями, — Сука, просто посмотри на меня, Чи-Шань, и скажи, что я тебе не нужен! Почему ты не можешь п-просто, хотя бы притвориться, что понимаешь меня?! —      Да ты как сам не можешь понять, сопляк ебучий, что никто и никогда такого не потерпит! У тебя совсем, блять, мозгов нихуя?! —      Так откажись от меня раз и навсегда, бесхребетная псина, или признай свои чувства ко мне и перестань врать мне в лицо!..

Резкое движение, рычащий возглас — Байлонг почти рухнул наземь в ужасе, зажмурившись.

—      Чи-Шань, не на-адо~!.. Словно стальные руки до боли крепко схватили за талию, вдруг опустились ниже к ягодицам, почти вдавливая в неприемлемо вожделеющий поцелуй, в полные нереализованного годами сексуального желания, кипящих запрещëнных эмоций. Чи-Шань как-то уложил их всего в одно действие, один жест — собственные мысли Байлонга стёрлись, будто сгорели от этого напора, тело словно бы и само растворялось в этом необъяснимом, сверхъестественном жаре. Не иметь никакого права на жизнь вместе с ним было уже невыносимо...

И всего миг спустя — Чи-Шань бесследно исчез, будто вихрь. Только отзвуки скрипящей двери и грохочущих доспехов доносились откуда-то вдали, стремительно затихая, напоминали, что он вовсе был здесь, и это было не наваждение.

Когда Байлонг наконец смог заставить себя шелохнуться, он тут же рухнул на сено под собой, ладони обхватили голову. Пытаясь игнорировать будто каменную эрекцию, начал переваривать хотя бы только что произошедшее, тихо завывая, будто пристыженный щенок. Подавить ревущий пожар в душе было больше нечем – в ответ на любой довод, чувства тут же пожирали любую ложь самому себе...

В гробовой тишине пустого, обветшалого амбара, он словно выжидал какой-то подсказки — но ответа свыше, как и ожидалось, не последовало. Едва эмоции утихали и голос разума мог бы очнуться, как новый приступ стыда и страха снова глушили всё иное, не давая и вздохнуть.

***

Байлонг побрëл по окольным тропам за давно потухшими руинами, меж истлевших балок и старого пепла — к просёлочной дороге, вдоль деревенских угодий. Пошатываясь от разом накатившей усталости, неловким шагом по щепе и гальке, тонул в глубинах рассуждений – больше похожих на дотошный, заведомо нечестный судебный процесс, развязавшийся посреди чертогов разума...

Судья, истец и прокурор – равно как и подсудимый, в одном, собственном, лице. Но людей вокруг уже не было, стражи тоже. Стоило бы уже возвращаться домой.