Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Что именно тебя тревожило вчера?.. Я уверена, что теперь уж тебе точно нечего бояться. —      Ма-а… — Байлонг вздрогнул и едва ли не сразу зарделся в лице, — А можно этого не выяснять? Никто так не умрёт... —      Вопрос очень сильно ударившего тебе по мозгу либидо, я права? —      Мэй, это настолько неуместно, особенно после таких «откровений»! —      Кхайбэ да, всё всегда так просто… Я так и знала, что не ошиблась. И кто же удостоился твоего внимания? Лицо Байлонга тут же всполыхнуло алым ещё ярче — казалось, что будто бы вот-вот задымится. Мияко захихикала, будто вернувшись в детство, и словно это был глуповатый светский разговор о «симпатичных парнишках, в строго женской компании» — её сын, тем временем, упал лицом в ближайшую подушку, в попытках заглушить истерические вопли и невыносимый стыд. Мияко вдруг заливисто расхохоталась — правда, истерично, и почему-то болезненно. —      Ма-а, возможно, есть… Теоретический шанс, что это мог бы быть глава нашей гвардии?.. —      Сарэ?.. Чи-Шань ара' Химиттера? Из в-всех… Кто мог, на свете, п-присутствовать, почему, именно он? Мияко отчеканила одно это слово так резко, что оно будто бы превратилось в острый кинжал и воткнулось Байлонгу в ухо. —      Ма-а, о'нда, там такое дело было… —      Байлонг ‘ар’Оробаси – немедленно сказал, в чëм там «дело было». —      Он меня взасос поцеловал, а мне понравилось! — протараторил Байлонг, дëрнувшись со страху, и слетел с постели, — Всё! —      Со'о да, со'о да... Почему, он это сделал? Веко Мияко болезненно дёрнулось, пара секунд тишины, которые звучали громче, чем все разборки до этого вместе взятые. —      Ма-а, если кратко — я облегчил многолетний груз на его душе, и~ —      Оно же у вс-с-сех так бывает, йян'та но ка?.. Говоришь с человеком о житейских проблемах, а потом, он тебя просто натягивает! Какой, именно, с-с-сука, груз, ты помог ему облегчить? Он просраться не мог — ты ему промывание сделал? —      Мэй, нет, Кхайбэ йо – хватит! Мы с ним уже спали, это не просто что-то сиюминутное, это серьёзно! —      Да я пошутила же! Обосраться у него и так замечательно получилось! Ты отсосал ему, или чем вы, там, занимались, два идиота?! —      Я не хочу такое обсуждать! —      Миминэнна, а как насчёт встречи с ним? Я спокойно поговорю с ним наедине, разъясню всё... А потом, я вас обоих просто кастрирую, а его повешу. А зачем тянуть, сейчас и напишу ему, что ему надо срочно на фронт. —      Блять, мэй — вот поэтому я ничего с тобой об этом и не обсуждаю! Тебе обязательно делать всё это настолько категоричным? —      А тебе обязательно было, лезть в штаны к трëхметровому похотливому долбоëбу без капли мозга, Байлонг?! Мияко разговаривала в манере уже минимально напоминающей человеческую от кипящей ярости. —      Да какое это вообще имеет отношение?! —      Если он хоть чихнëт в твою сторону неправильно, я выберу за него — способ, как ему подохнуть, и в какой выгребной яме зарыть его богомерзкую тушу, и я хочу, чтобы он это знал, как заутреню к Кхайбэ-Цусима. И я не хочу, чтобы ты попал в беду из-за какого-то вояки-придурка, не повторяй чужих ошибок! —      Ин'нда йо, 'аземасу! Он ничего не сделал, такого! —      'Асс, тогда кто я такая, чтобы стоять на пути любви, как нынче говорят! Он ведь тебе настолько сильно... Н-нр-р-равится! —      Даже больше, чем сильно, — в забытье пробормотал Байлонг, – Но я боюсь, что сам Чи-Шань будет меня избегать, он наверняка боится последствий... —      Что его с позором выгонят из гвардии, как минимум?.. Совсем не зря. —      Почему ты за это вообще его судишь, мэй — я этого сам захотел! Почему ты меня так же не казнишь?! —      Я бы не хотела, чтобы всё прошло так, и ничто из этого не было бы моим первым выбором. Но если остро потребуется кого-то… Убрать, то я никаких судов дожидаться не стану. Жизнь коротка… А его – в особенности. —      Да что в этом такого?! —      Что ты от меня ждал, Байлонг?! Что для меня это вдруг перестанет быть грязью просто потому, что ты сам в неё залез, и тебе понравилось?! Этому не бывать!.. Йесод! Депешу! Дворецкий, что всем своим видом словно бы хотел показаться предметом интерьера без чрезвычайно чутких ушей и сардонической натурой — ни секундой позже, ввалился в покои, как дверь открылась, словно бы сама... —      Господарыня, кого надо отправить на фронт, ещё раз? —      Ты это слышал? — Мияко осеклась и прокашлялась, — Ма, уточни, что ещё ты слышал, Йесод?.. Мияко многозначительно подняла палец вверх, будто толкая великую речь перед демосом, несмотря на то что «демос», в лице принца и дворецкого, от таких ораторских перипетий хотели повеситься на эшафоте сами. —      К сожалению, как-то случилось, что я забыл совершенно всё, что мог бы слышать, кроме этого. Полагаю, что моя память не вернётся. —      Это нестрашно, Йесод, всё в порядке. Крайне зловещий смешок, и последовавшая за ним на мгновение улыбка неисправимого маньяка, явно шли вразрез с еë словами. —      Вольно. Возвращайся к своему стандартному распорядку... И, как можно дальше от стен и двери этих покоев, до иных распоряжений. Или пропадёт память, о тебе, вся. Зловещий, почти помешанный блеск в глазах Мияко, казалось, поглощал свет вокруг. Дворецкий умолк на пару мгновений, стыд и страх словно бы сковали каждую клетку его тела — он полностью понимал, к чему она отсылала. И едва наваждение ушло — он лишь прозаично вздохнул, и кисловато улыбнулся...

Йесод покинул покои вновь — и, похоже, ушёл далеко и надолго.

—      Са, господин Чи-Шань, быть может, не совсем плох, если взвесить все «за» и «против», в-возможно!.. Мияко пыталась сказать это спокойно и по-родительски мудро, но сломавшийся от нараставшей истерики голос тут же выдал её реальное состояние. —      Но тебе действительно настолько нужен этот идиот, что ты готов рисковать своей жизнью и статусом, ради его члена?! Байлонг, не нужно тебе это, это непростительный идиотизм! В глазах царицы тогда собралась неимоверная концентрация желания услышать отрицательный ответ, и настолько, что уже глаза Байлонга начали слезиться. Умоляющий взгляд сына всё-таки заставил женщину успокоиться. По большей части, чудом. —      Я действительно этого хочу. И по-другому не будет. —      Ма-а, какой же ты дурак, Кхайбэ да, мне аж вопить хочется! Нахер ты с ним якшаешься, если даже не понимаешь, что от взрослого мужика с войны ждать?! —      Я думал, что ты спокойно к этому относишься!.. —      Не ко взрослому, больному на голову мужику, который пытается отыметь моего, блять, сына — я тебе говорю, как есть, тут нет ничего нормального!.. И я была такой же дурой когда-то, юуран-хэ, я много в какие сказки верила, не надо это тебе! Сконфуженная пауза. Вопрос напрашивался сам собой — но задавать его Байлонгу было слишком стыдно. Мияко, тем не менее, ответила на него без указания. —      У меня был в молодости опыт, и всё было так — и ты теперь туда же лезешь... Закончилось всё крайне плачевно, тебе не нужны такие страдания, юуран-хэ. Ты можешь хоть раз свою мать послушать?.. —      Я знаю, что он меня в разы старше, и я знаю, что он дебил с травмами, мне насрать! Я правда его люблю, мэйшэн-хэ!.. —      Я знаю, Байлонг. Ма сэн... — Мияко горько вздохнула, — Я тебя просто предупреждаю, как это закончится. Ты должен понимать, что ты сам не каменный, а солдатские замашки ты не потянешь. Он тебя, блять, прирежет, и не поймёт! Я не хочу тебя хоронить, понимаешь?!.. Байлонг не смог ничего ответить — в сердце больно защемило от этих слов, в горле застрял ком. Вновь, повисла слишком громкая тишина. —      Мэй, я уже пообещал, что я не дам себе сдохнуть зазря, я понимаю всё это. Но без него мне слишком больно — куда хуже, чем что-либо ещё, что у меня было... В разы хуже. Даже если это по-твоему слишком опасно. Я не могу иначе. Прости. —      Са... Может, я и делаю огромную глупость. А я однозначно делаю р-р-редкостную хуету сейчас. И мне надо перестать материться, я подаю плохой пример… — Мияко вдруг нежно обняла его и поцеловала в темя, — Са, я тебе доверяю. Будь предельно осторожен, Байлонг, не давай себя в обиду... Лин'хва да. —      Я тоже тебя люблю, мэй. Я понимаю.

***

Вооружившись пером, Марико окунула его в чернильницу и приступила к сочинению срочной депеши — и спустя пару минут, письмо было готово. Аккуратно свëрнутое — в конверт, под сургучную печать, и двоим теперь лишь оставалось дождаться гонца. Байлонг уже был слишком измучан тревогой по поводу и без, и очередной бег стремглав в неизвестность точно не обещал чего-то сколь немного однозначно благого – но теперь хотел действительно высказаться... Это мало что значило. Ничего не меняло. Но Байлонг чувствовал духовную необходимость в этом простом, может и вовсе глупом, жесте – подошёл чуть ближе к Мияко и положил голову ей на плечо. Кое-как попытался улыбнуться, хоть и лицо в итоге выглядело кислее, чем лимон. —      Я, возможно, пожалею о самой этой истории, но… Я рад, что ты у меня есть, мэйшэн-хэ. —      Спасибо, юуран-хэ, — она широко улыбнулась в ответ, — Просто будь осторожнее. —      Н'эм'мас. Не волнуйся, всё будет хорошо. На тебя столько свалилось из-за меня… 'Эр'ннаг'ум'ас. Я правда пытался быть хорошим сыном, н-но... Возможно, я просто неудачник. И не умел никогда принимать правильных решений... Мне жаль, мэй. Я не этого для тебя хотел... —      'Га'к'емас да, всё в порядке, не надо так унижаться!.. Я не злюсь на тебя, я просто очень беспокоюсь. Но я не всегда могу сказать всё так, как могла бы. Порой, слишком жестоко выходит... Ты тоже прости. Но слушай меня почаще, и у тебя точно всё будет в порядке.

***

Байлонг был долгое время предан самому себе. Он скрупулёзно размышлял даже не о своей скоропостижной влюблённости, о другом — истории, абсолютно безумной истории своей матери. Он верил ей, видел каждую перемену в её выражении лица от каждого слова и его собственной реакции, будучи уверенным — такое не сымитируешь…

Но что-то не ладилось. Подозрения закрались в голову Байлонга, и долго крутили извилины мозга — то так, то эдак…

—      Она слишком много скрывает. Стыдится рассказать, явно. Как же хочется узнать хоть чуть-чуть, блять, больше… Спрашивать, правда, некого, кроме отца. А я ещё жить хочу!..

***

Через час-полтора — письмо уже лежало на рабочем столе главы городской стражи. Тот заметно нервничал, почему-то не решаясь его открыть – может, его предчувствие, отточенное годами военного дела, твердило о чëм-то очень опасном, смертоносном...

Пересилив себя, Чи-Шань снял сургучную печать — и его лицо кривилось сильнее с каждой новой строчкой. А Байлонг, не в силах удержаться от любопыства, объявился подле штаба вместе с письмом, уже наблюдая за каждым движением Чи-Шаня из окна.

—      К чему это?.. Не нравится мне~ —      Чи-Шань! Тот, со скоростью молнии, дернулся, и, взлетев с места, с размаху врезал по столу — Байлонг всё-таки решился на нетривиальное приветствие. —      Хаккатэро да, у тебя, сука, с дверьми отношения плохие?! — после выпада, он так же быстро утих и плавно занял прежнее место, — Что там у тебя? —      Просто мимо проходил. Стражники, кстати, дерутся, уже полчаса как. В казарме по этой же причине бардак — не особо хочу лезть. Вот и не зашёл. —      Да пусть хоть под хвост дерутся. Милые бранятся, тешатся, — Чи-Шань взглянул на него пристально на пару мгновений и тяжело вздохнул, — Ты, равзе, призывник? —      Най са. А они, похоже — да. —      Ну а чего паришься? Мэй-хак, понабрали дегенератов... Са. Сейчас все по ебучке получат. Разобравшись с дебоширами, на что ушло не больше минут пяти — гвардеец сразу отправился во дворец, а Байлонг пытался не думать о своих подкашивающихся ногах и коме в горле, не дававшем вздохнуть. —      Раньше начнём — быстрее кончим. Но что-то не по себе мне...

***

Мияко встретила Чи-Шаня на входе и тут же провела к месту. Никто не задавал вопросов, и даже, казалось, каждый старался не смотреть в их сторону вовсе. Каждый во дворце знал, что путаться у неё под ногами — ужасная идея, которая в лучшем случае, будет стоить работы...

Репутация Мияко для гостей была крайне впечатляющей и по-своему трогательной. Но для любого "накосячившего", согласно той же репутации — было бы лучше встретить лично саму Смерть, чем Мияко.

—      Мать-Земля да проложит Вам дорогу, Ваше Высокоблагородие — по какому вопросу Вы вызвали? —      Отец-Небо да осветит путь, господин Чи-Шань. Это по поводу одной деликатной проблемы... Ничего тебе лично не угрожает. Просто подожди здесь, — Мияко почти загадочно указала на дверь, ведущую в шпиль. —      Йян’та, В-ваше Высокоблагородие… Незадачливый капитан гвардии стремительно бледнел, уже утопая в тревожных мыслях, пока шёл вверх по ступеням к назначенному, уж больно странному, месту для обсуждения некой "деликатной проблемы". —      Они либо узнали про родственника, и меня казнят прямо тут... Ч’сса, либо про тебя, и будет ещë чего, похуже… —      Я могу тебе сказать точно, что не об этом речь. —      А ты откуда знаешь? —      Чи-Шань, я принц. Подумай головой, откуда я могу знать про планы царицы. —      Блять, а в чём конкретно дело тогда, о глубокоуважаемый принц Байлонг? Не хочу в челобитную, у меня и без того поясница скоро отвалится. —      Вот теперь точно ничего не скажу. Иди, давай, не развалишься.

***

Десять тревожных, и крайне неприятных минут ожидания в шпиле, полном военного снаряжения прошли для Чи-Шаня как серьëзное испытание на выдержку. Он не посмел бы уходить в любом случае — но всё это начинало напоминать какую-то нездоровую шутку… —      Чис’са, чувствовал, что день будет дерьмовый… —      Смотря, как подумать об этом. Гвардеец схватился было за оружие по старому рефлексу — но крайне вовремя, к своему везению, опомнился. Перед ним, к откровенному испугу совсем не из-за профдеформаций, был Байлонг, в, такиж же полных тревожности и болезненной неловкости, попытках изобразить спокойствие и уверенность...

Если не считать подрагивавшие руки и постоянный ком в горле, то в чём-то даже успешных.

—      Лэй’ша цзянн’ка шэ, господин Чи-Шань. —      Ма-а, честь имею, господарь Байлонг!.. А Вы... Изменились? Он чуть сконфузился под очень пристальным, изучающим взглядом — понять причину было несложно. Но Байлонг сам не знал, как ответить на вопрос, который интересовал и его самого ничуть не меньше, но что пришлось просто принять как данность...

Как и самые отчаянные попытки Чи-Шаня делать вид, что они не знакомы, когда они во дворце.

—      Не бери в голову. —      С-са... Какими судьбами? —      У господарыни Марико появились срочные дела, и она оставила вопрос с тобой на меня. —      Что ж… В чём дело? —      Я здесь, чтобы… Он вдруг запнулся, и, до боли сильно нахмурившись, хлопнул себя по лбу вдруг охладевшей ладонью и почти что упал на стену, будто случайно себя нокаутировав, чем немедленно вызвал уж очень громкий смешок у Чи-Шаня. —      Как же долго до меня доходит… Духи, это же всё это нелепо. Байлонг бы сам с себя рассмеялся, но вместо улыбки — лицо почему-то исказила гримаса глубокой, почти что экзистенциальной тоски. В голову приходило слишком много вопросов, какими не пришлось задаться сколь немного раньше: зачем он вовсе затеял настолько кулуарные разборки, не сотворил ли он такими «махинациями» только неловкость и лишние поруки, не слишком ли много уже изменилось, чтобы норовить с таким нахрапом решить вопросы долгих лет всего за один сумбурный и отвратительно нераспланированный дебют себя, "безалаберного влюблённого идиота", перед вечно занятым, тонущим в работе и предвзятом отношении всех дворян гварейцем. Байлонг совсем не знал ничего о нём, кроме собственных чувств к нему — что он вовсе мог ему сказать? Что он мог изменить? Зачем самому Чи-Шаню всё это, будет, нужно, даже абстрактно?..

Чрезвычайно увесистый удар явно прилетел не только по лбу, но и по непозволительно расчувствовашейся самости. Правда, силу удара «внутренний критик» явно не рассчитал.

—      Йян'та, я уже здесь, надо довести дело до конца, — раздался тяжкий вздох, неясно даже, свой, или допрашиваемого им гвардейца. — У меня не выходит из головы недавняя ночь, на Фестивале Жатвы. И, твои слова… —      Я… Ма-а, я не совсем понимаю, что ты хочешь этим сказать. Байлонг стиснул зубы и с шумом выдохнул, будто бы получил под дых от кого-то незримого. Возможно, для него и впрямь это прозвучало, как интеррогация — это было бы чудовищно иронично... —      Брось. Я знаю, что ты не мог этого забыть. —      Меня не было там, я… Был в штабе, разбирался с бумагами. Капитан гвардии стоял как парализованный, не в силах и шелохнуться — лишь в упор смотрел на Байлонга и будто пытался прочитать его намерения заранее. Может, очередная профдеформация, не больше?.. —      Там, ты, со мной. И культистом, этим. —      Никак нет. Я был~ —      Ёб твою мать, хватит уже! Ты кому врёшь, себе? Потому что я в жизни в такой безмозглый пиздёж не поверю! Рычащая, столь непривычная от себя же яростная ругань. Мощный пинок по случайно оказавшемуся рядом колчану со стрелами, дребезжащий грохот. Чи-Шань чуть вздрогнул, потупив взгляд, будто бы аккуратно преклонялся пред своим августом. Широко распахнутые глаза, хоть и никуда он не смотрел — полностью стеклянный, затуманенный взор...

Будто он и не слышит. Но остановиться не выходило, как бы Байлонг не пытался.

—      Ты даже соврать не можешь по-человечески — для чего ты это вообще делаешь?! —      Байлонг, ты же… Это смешно, блять. Просто будто клоун!.. — Чи-Шань продолжал лгать, понимая что это бессмысленно, но прекратить не решался, — Что неясно может быть в словах «меня там не было»?! Не бы-ло!.. Т-ты понимаешь? —      Да как же ты, блять, достал с этим! Провинившийся гвардеец не стал сопротивляться. Не стал ничего говорить, когда удивительно сильный для принца удар по челюсти скрошил ему зуб. Сплюнул кровь, незаметно — будто и невзначай, ради некой благочестивой картины. Может, чтобы его «наказание» никак не нарушалось, согласно выправке...

Или, может, просто сдерживался, потому что легко мог убить Байлонга за один удар.

—      Я так и знал, что ты не поменяешься. Байлонг дрожал, но вместо выражения злобы или ярости криком, была лишь ужасающая ухмылка. —      Даже сейчас не можешь ничего мне сказать, как есть, чопорная, блять, ты, скотина, а говорил-то, чего..! Сколько громких слов, мне, отвешивал! Сочини мне ещё хоть одну сказку, и я отрежу тебе голову прямо сейчас! Голову Байлонга полностью заняла ярость, копившаяся долгие годы, и гвардеец теперь смиренно выжидал шанса сказать в свою защиту хоть слово — по крайней мере, именно на это принц искренне надеялся... —      Я похож на сказочника, чтобы стоять и сочинять сказки, ты, маленькая истеричка?! Нихуя я такого не знаю, и нахуй мне от таких, как ты, ничего не надо! Отъебись от меня!.. Байлонг даже не смог ничего ответить на такой словесный пассаж, полностью растерявшись. Вновь упал на стену, почти осев на пол, и провалился куда-то вглубь себя. Это, похоже, разъярило Чи-Шаня только сильнее, вопреки любому здравому смыслу…

Но он вдруг просто умолк. Пустой, едва ли не стеклянный взгляд вернулся на прежнее место. Злоба, как стало ясно, была направлена даже не на Байлонга — но настоящая цель была ему по-прежнему неясна.

—      Прости. Это... Лишнее, было. —      И что с того, мне? Я всегда тебя прощаю, да вот только ты продолжаешь надо мной издеваться. Тебе это нравится?.. —      Да нельзя об этом здесь разговаривать, у нас обоих будут проблемы!.. — полушёпотом прошипел он, — Почему ты упомянул Марико, вовсе?.. —      Потому что она была первой, кто узнал об обстоятельствах. Чи-Шань невольно будто подскочил чуть в воздух, в глазах вспыхнул искренний ужас. Байлонг быстро поднялся, скрестив руки, но взгляд упирался как будто куда-то сквозь стены... —      Не эти детали. Этого, я не говорил. В отличие от тебя, я контролирую, что говорю. И знаешь, что? Она даже не стала возражать. Грозилась тебя, поначалу, повесить… Но передумала. Я успокоил её, и она помогла... С организацией "приватности" для нас. Вопреки всему. Мы здесь в безопасности, и без лишних ушей. Чи-Шань тут же пристыженно отвернулся, нервно почёсывая затылок. В таких ситуациях, когда ничто сделанное не способно склонить чаши весов на благо даже немного — Байлонг обычно не мог заставить себя сделать ничего, кроме как молча ждать некого знака, но теперь, решил давить до конца. —      Я удивлен, честно говоря. Два года прошло и ничего, а тут — всего одна неделя, и... Ты чего-то боишься, са? Меня, ма-а, родителей моих, Кхайбе-Цусима, с'оккорэ?.. Ты хоть что-то сможешь мне объяснить? Я хочу понять, что я, блять, делаю не так каждый раз..! —      Прости, я не... Не всё так просто. Не нужно было много ума, чтобы заметить чистую, с виду будто и беспочвенную, мало чем с этим ответом связанную, ярость, и составить напропалую хоть единую фразу в ответ на неё было бы крайне сложно даже для опытного переговорщика. Но было уже слишком поздно пытаться понять Чи-Шаня, оправдывать его в своих глазах — Байлонг устал этим заниматься. Cлишком долгое пренебрежение каждым прежде сказанным когда-либо словом уже лишило его, в глазах Байлонга, права отмалчиваться. Тот ныне видел только невыполненное обязательство сказать хоть что-нибудь полезное и нежелание добиться ясности...

Потому, в ответ на очередные извинения лишь усмехнулся, презрительно и саркастично.

—      Я запомил те слова, са, про твои чувства… Может, тебе — мелочь, а я больше не сплю ночами, с тех пор. Да и не словами едиными, конечно... Байлонг осёкся, ощутив движение одинокой слезы по щеке — была стëрта в одно плавное, равнодушное движение. Любые слёзы казались слишком непозволительными, слишком мерзкими — до боли не хотелось допускать их в присутствии того, кто их и вызвал...

Чи-Шань не должен был их видеть, не имел больше права их наблюдать...

—      Я позволил себе слабость, опозорив нас обоих. Мои желания… П-переломили, здравый смысл. Я действительно раскаиваюсь, но~ —      Да пошëл ты нахуй со своими каяниями, Чи-Шань! Я в гробу твои покаяния видал, такое же гнильё, бесполезное!.. Байлонг отвернулся, долго глядел куда-то в окно, делая вид, что не слушает. Удушающий ком в горле, объявлявшийся каждый раз едва только этот прокуренный, чеканящий слова голос доносился до ушей, всё ещё слишком мешал говорить... —      Тебя не казнят, и об этой истории никто не узнает, поэтому успокойся, и просто исчезни с глаз. Помолись Кхайбэ-Цусима, если так покаяний хочется... Тебе явно найдётся, что, тогда, сказать. Принц, окончив пассаж, тут же устремился к выходу, не дожидаясь ответа, будто завершив некий плебисцит. Уже прошёл один лестничный пролёт, как вдруг — грохочущие шаги за собой. Удар собственным телом о стену не дал даже отреагировать. Прямо над ним навис Чи-Шань, достаточно близко, чтобы Байлонг мог почувствовать гулкие удары двух его сердец, его тяжёлое дыхание, запах его шерсти... —      Я не припомню у тебя проблем со слухом. Съебись, и тебя никто не тронет. Руки и тело оказались намертво прижаты к кирпичной кладке, он вновь оказался полностью беззащитен. Безобразная смесь из всепожирающего ужаса и неудержимого возбуждения почти взаправду рвала душу на части. И уже слишком знакомая улыбка садиста, какую Байлонг так хорошо запомнил ещё с фестиваля, вдруг начала возвращаться в лицо Чи-Шаня, будто зловещий морок... —      Тебе мало моих слëз, блять, ты ещё избить меня хочешь?.. Я считаю до трëх. Под конец, я вскрою тебе горло. —      Я бы даже посмотрел на это. Не убедил. —      Да что, блять, тебе надо ещë – денег, землю, титул?.. Я не хочу ни тебе, ни себе проблем, п-просто, сука, забудь меня~! Чи-Шань грозно сопел, хвост мотался во все стороны, два сердца колотились как безумные — поцелуй, страстный и вожделеющий, словно попытка украсть воздух прямо из лёгких. Едва удалось перевести дух, Байлонг, кое-как справляясь с одышкой и напором чужи, несопоставимо сильных рук — немедленно перешëл в «контр-наступление», быстро завязалась драка, нелепая и крайне постыдная. Байлонг бил уже освободившимися конечностями по голове словно обезумевшего Чи-Шаня, иногда попадая в лицо — рука, будто сама по себе, схватила нечто из-за пояса, по наитию; раздался тихий, хриплый вскрик, болезненное шипение, сдержанная ругань...

Байлонг не смог и шелохнуться, не зная что теперь делать, едва пришёл в себя и осознал произошедшее — он полоснул кинжалом Чи-Шаню по лицу и оставил внушительный порез.

—      Твою мать, это было необязательно! Б-блять!.. Я не сдержался, п-прости! —      С-сука, ты меня пытался изнасиловать! — остервенело шипел Байлонг, — Даже не пытайся оправдать это, ублюдок! —      Я не привык к таким чувствам, но я бы ни за что так не сделал, это недопонимание! —      Научись врать, с-сначала! А я ведь правда полюбил тебя!.. Больной на голову, блять!.. Байлонг внезапно рухнул на колени и зарыдал будто ребëнок, в беспредельно болезнененном забытье. В каждой клетке тела – слепая, раболепная мольба о помощи, безднадëжная жажда божественного спасения, словно пред церковным алтарём. Нутро и логика кричали в унисон, «беги отсюда, и даже не смей оборачиваться», но эмоции, желания, тяготы — молили остаться и больше не двигаться, хотя бы ещë немного, хотя бы пару мгновений... В голове — каша, мысли разлетелись, будто сгорев дотла. Внутри кипела злоба, страх, боль, презрение, обида, вспышки незабытых воспоминаний откуда-то с глубин прошлого, лицо Чи-Шаня было теперь совсем странным, незнакомым, пугающим. Но нечто намертво привязывало к нему, как незримые кандалы — безумное, покорное помешательство на идее остаться с ним...

Байлонг не смог уйти. Даже после столь чудовищной картины для его настолько детского, слепого доверия – не смог презреть чувства к Чи-Шаню.

Беззвучный плач, голова вздëрнута к потолку, в попытках прекратить эти уродливые рыдания. Чи-Шань решил более ничего не говорить. Крепкие ладони опустились на плечи Байлонга, прижимая ближе, в попытках утихомирить буйствующего – тот хотел было отпрянуть, но больше не было сил даже на одно движение. Жажда хоть капли человеческого тепла была слишком сильной. Байлонг упал головой ему на грудь, отдавшись моменту... —      Байлонг, азарэмас, успокойся, — Чи-Шань, исподлобья, внимательно наблюдал за каждым движением. — Я тебя не трону. —      Отпусти меня. Ты уже меня тронул, и ты явно сделаешь это ещë раз. —      Я не посмею! —      Почему ты не мог просто сказать мне "нет" сразу?.. Почему ты говоришь что не хочешь, блять, до такой степени, быть со мной, а потом сам лезешь?! —      Я не могу с тобой быть почти никак! Но и срываться я так не планировал! Это всё слишком сложно, сука, сложно очень..! Я не могу позволить себе повторить, что было с Ланьмеем! Словно удар под дых, слова врезались в разум. Глаза Байлонга – широко открыты, взгляд, никуда не направленный. С губ срывались почти неслышимые слова, полные отчаяния и презрения к себе, перемежавшиеся с этим незнакомым именем…

Спустя несколько минут в почти принудительных объятиях, Байлонг всё же был вынужден прервать уже ставшее неловким, молчание.

—      Чи-Шань?.. Что ещё за "сложно"? Что именно сложного в этом? Он резко разжал хватку и ушёл куда-то прочь с яростным рычанием, Байлонг зачем-то пошёл вслед, будто цыплëнок по воле инстинкта. Его пробирали невольные, нервные смешки, в груди словно бы разверзалась пропасть... —      Я не могу полюбить тебя, — сказал Чи-Шань вдруг, — И никогда не смогу. —      Ты можешь хотя бы сейчас рассказать мне больше..? —      Нет. —      Так просто уходи, наконец. Или тебе ещё что-то нужно мне сказать, чтобы я сильнее страдал? —      У меня есть… Вернее, был, любимый человек, он… Скорее всего, мёртв. Мы не виделись слишком давно, никто его даже не видел с тех пор, как мы с ним разошлись. И все молчат, словно скрывают что-то… —      Ты всё ещё верен ему, — спросил Байлонг, пока мрак затуманивал взгляд его собственный, — И потому, ты не хочешь..? —      Най. Но те, кто со мной, всегда быстро умирают или исчезают. Я не хочу, чтобы с тобой было то же. Ты не заслужил такого. Повисла тишина. Оба понимали, что сказать более нечего, все вопросы решены — но ни тот, ни другой, сами не понимая толком причины, не хотели заканчивать это так. Оставалась утягивающая, обязующая к чему-то бездна между и внутри них, в сказанных вещах и уже сделанных поступках — во всём, что только можно было подумать… —      Почему? — спросил Байлонг с болезненным тоном, — Может, я этого и хотел? Откуда ты знаешь, чего я хочу? —      Не знаю этого, и не могу понять, — выпалил Чи-Шань, недолго думая. — Что такого ты во мне увидел? В Исёль-Уте есть мужчины куда симпатичнее, чем я. Я даже не “середняк”. —      Настойчивость, уверенность и такая... — Байлонг вдруг немного раскраснелся и даже сумел улыбнуться, — Сила, если ты хочешь точного ответа. Но мне было бы достаточно тебя, и только тебя. Но почему тебе нужно так много, что ты готов буквально похоронить свои чувства и к нему, и ко мне?.. —      Не лезь не в своё дело. Ты ничего не знаешь о моей жизни. —      Если я действительно так мало знаю, то почему ты спать со мной начал?! Себе врать ещё не устал, пуританин ебучий?!.. —      Закрой рот, сопляк! — проревел Чи-Шань. — Мне и без твоих нравоучений хватает отвращения к себе! —      Не притворяйся кем попало, и делай то, что хочешь — и исчезнет отвращение. Проблема только в твоей дурной башке. Я тут не при чём. —      Я тебе старше на дюжину лет, и это уже проблема. Меня убьют, едва только кто прознает про... Это. Не надо делать вид, что мы живём в милой и доброй фантазии. —      А попробуй верить в такую фантазию иногда. Жизнь не обязана быть дерьмом каждый день. —      Ты сам мне, теперь, сказки какие-то рассказываешь. —      Я, в первую очередь, всё ещё терплю дерьмо, которым ты в меня плюёшься, — взгляд Байлонга стал пронзительным, словно бы обжигающим, — Не смей даже теперь возмущаться и спорить — ты потерял такое право, когда попытался взять меня силой. Но я всё ещё верю, что ты просто не нашёл способа правильно выразить свои настоящие чувства... Я слишком хочу верить в эту "сказку". —      Поэтому я и не могу поверить. У меня, блять, в голове не укладывается, что ты всё это от меня просто стерпел, и всё ещё хочешь быть со мной... Ты явно мазохист. —      Я просто верен своему выбору. Даже если этот выбор может меня размазать по стене к хуям, са. —      Знаешь, с такими чертами, — Чи-Шань рассмеялся, почему-то чуть заметно покраснев, — ты должен быть Оробаси. Они завоёвывают, не приемлют полумер, всегда тянутся к практике. Дайбуцу, как и Икигай, изворотливые, ищут компромиссы, избегают проблем... Не будь господарыня Марико и Владыка Сёнг-Ил с Дайбуцу, я бы никогда не поверил, что ты не с Оробаси. —      Я как-то недавно думал об этом, удивишься? — Байлонг ухмыльнулся, но его лицо быстро стало меланхолично-задумчивым, — Часто возникало ощущение, что я родился "не там". Но я бы сказал, что всё наоборот, со "столичниками". А может, вовсе, Рода — все одинаковы, и меняются только имена и штандарты. —      Как капитан гвардии скажу, они одинаковые, чистая правда. Один народ. А всё равно ведём себя, все, будто уже не люди вокруг, а номенклатуры, хакк'тэро да... —      Мне всегда казалось, что ты слишком сознательный для офицера... —      А мне, что ты слишком добродушный для принца. Грубоватый, брутальный вид, эта сила в теле, в действиях — пусть и такая бездумная, неуклюжая, опасная, но необъяснимо манящая. И тяга росла всë больше с каждым новым случайным или намеренным прикосновением Чи-Шаня, каждой новой озвученной деталью о себе после долгих лет избегания любых личных тем. Он наконец начал попытки движения навстречу. Его речь вдруг зазвучала настолько тише, аккуратнее чем раньше, это было невозможно не заметить. Пусть его бегство от реальности и было раньше как неприступная крепость, но теперь Чи-Шань либо начал уставать от удержания глухой обороны или увидел некую новую перспективу...

Это были личные домыслы Байлонга, не более — но сам шанс их хотя бы допустить уже был слишком дорог, чтобы списать на фантазию.

Байлонгу надоело чего-то ждать, смиренно сидеть, страдая. Хотелось сделать хоть что-то в своей жизни, о чëм потом не возникло бы сожалений. И ему почему-то так сильно казалось, что именно с Чи-Шанем будет не о чем жалеть — как никогда раньше хотелось верить во что-то столь безосновательно сказочное. Чи-Шань начал смотреть прямо в глаза, даже не отрываясь, даже не делая прежних попыток скрыть наблюдение. Всё меньше стеснения, всё меньше расстояние меж ним и Байлонгом. Ладони словно отяжелели от пристального, задумчивого взгляда его, покорившегося, наконец, всем осаждающим доводам. Гвардеец начал обнажать ему свою душу, по милиметру в минуту — и это отчего-то будто разжигало пожар в груди, в лице, в паху.

Может, потому, что долгожданное обнажение истин теперь казалось слишком нарочито медленным, а не только лишь замкнутостью, будто запланированная в каждом шаге прелюдия к чему-то большему.

Навязчивые идеи, одна тревожнее и мрачнее другой, уже безостановочно плодились и гудели в голове, будто рой мошки в летний зной – но Байлонг всë чаще ловил себя за чрезмерно похотливыми мыслями, методично сжигающими рой мыслительного гнуса. Ещё с момента своей кататонии в вынужденных объятиях с Чи-Шанем, давно устал отгонять его прочь, но всё же, от этого огня – бежал прочь и сам, от самого себя, от очевидного вожделения, неуместного, ненормального, и всё равно непогасимого. Неопределённость, жгучий позор, болезненные воспоминания всё ещё слишком оковывали тело, стыд и страх были как тугая, колючая удавка на шее…

И эта удавка тянулась от собственной шеи к Чи-Шаню, душимому той же — слишком просто было догадаться, как ослабить это удушье. Оттого, его ощутимое всем телом присутствие возбуждало только больше.

Байлонг аккуратно уселся на полу, облокотившись на стену, жестом пригласил Чи-Шаня — тот неторопливо заковылял и расположился возле. Без лишних слов, Байлонг примостился головой ему в ноги, тут же будто выбив из него ни то смешок, ни то кашель, но и отталкивать, отстраняться не торопился, почему-то краснел, едва взгляды обоих соприкасались. Иногда, словно бы, его бил озноб – поднимал ногу, задерживая в воздухе, и та подрагивала едва-едва, но достаточно, чтобы Байлонг мог приметить…

Он вслепую нащупал эту удавку — и ослабив натяжение, доказал действительность её образа, её власти над умами и телами обоих.

—      Ты думаешь, что об этом узнает царь и тебя прикончат? — спросил он с самым невинным тоном, словно невзначай, — Марико не позволит. Она хорошо умеет хранить деликатную информацию, поверь. Чи-Шань обрывисто, почему-то сконфуженно усмехнулся и снова поёрзал на месте в попытках устроиться на полу поудобнее. Хитрая ухмылка Байлонга тут же заставила Чи-Шаня невольно повторить то самое движение... —      Поверь, мне на смерть плевать, — на словно бы исступлённом выдохе обронил он, не отрываясь взглядом от Байлонга, — Если я тебе так нужен, то подохнуть не имею права. —      Как мило... Тогда что именно тебя так мучает? —      Бля, так мысли читает, и мне говорят, что он из Дайбуцу!.. Байлонг чуть заметно прильнул ближе, тихо усмехнувшись. Ладонь скользнула по ушам, по волосам — не смог не улыбнуться, невольно прижимаясь ближе. Пальцы уже тянулись к тесëмкам и замкам на одежде Чи-Шаня почти что бессознательно, и каждое ответное его движение провоцировало приметную дрожь в собственном теле. Эта тряска слишком сильно выявляла каждое намерение, почти злорадная искра в глазах Чи-Шаня становилась всë заметнее...

Желания двоих, действительно, полностью совпадали. Оставалось лишь понять, кто сорвётся первым.

—      Почему ты так дрожишь? — вдруг спросил Чи-Шань, бесстыдно ухмыляясь, — Мне, уж, казалось, что страха у тебя в принципе нет. —      У меня всегда так было. Ма... Ты как-то странно лежишь, зачем так ноги зажимать? Неудобно же. Я могу подвинуться. —      И-инанда, ничего подобного, мелочи, — пробубнил он, слишком резко растеряв весь прежний пыл, — Не обращай внимания. —      А ну-ка повернись немного. —      Да всё нормально, зачем?.. —      Чи-Шань, это приказ представителя Короны. До смешного очевидно топорщившаяся одежда между ног моментально привлекла внимание Байлонга. Прежняя теория получила ещё более твёрдое обоснование, пусть даже и не было больше нужды в проверке. Всё же, только ровно после этого прямого волеизъявления, "теория" стала настолько твёрдой и заметной на практике, грозясь порвать ткань... —      А я вижу совсем не «мелочь» … Мне, наверное, надо нагляднее понять, в чём проблема? Я знаю, как можно с этим помочь. —      С-са... — дыхание Чи-Шаня потяжелело и стало будто бы жарче, — Мне точно не помешает т-твоя помощь, Байлонг. Ладонь резко скользнула вдоль ткани, пролезая под ткань штанов— и по уже давно стоявшему члену Чи-Шаня. Тихое шипение, сдержанная матершина, краткий звон доспеха — и он резко дëрнулся, будто испуганный зверь. Под почти щенячий скулëж – развязана тесёмка, щитки слетели прочь со звоном... —      Чи-Шань, Кхайбэ йо, ты как с ним вообще ходишь?.. —      Ма-а... С туалетом бывает тяжко, са. —      Да ты придурок, я не об этом говорю!.. — почти прорычал невыносимо сконфузившийся Байлонг под оглушительный гогот Чи-Шаня. Капли преякулята огибали тонкие вены и бесшумно падали наземь. Байлонг робко, почти заворожëнно прикоснулся к головке, инстинктивно, будто из простого любопытства – пара блестящих капель осталась на пальцах. Cобственное тело исступлённо дрожало, что-то в разуме всë ещё настырно требовало немедленно остановиться, убежать прочь, и забыть всё как ночной кошмар — но все разумные доводы моментально испарялись под гнëтом возбуждения, которому до беспамятства влюблённый Байлонг уже не мог не дать выхода. —      Он не кусается, ручной. —      Я, сука, кусаюсь — и оставлю тебя без него, если ты не перестанешь стебаться, постельный юморист, блять!.. —      Ч'сса, ты слишком милый, когда стесняешься, не проси невозможного! Напуганные, полные одновременно стеснения и желания глаза, сбившееся дыхание от простейших прелюдий — картина казалась почти невозможной от такого, как он. И Чи-Шань уже даже не мог подумать о том, чтобы остановиться — его хтонически довольная ухмылка была уже более чем достаточным ответом в подтверждение его намерений. Требовательные, уверенные движения вдоль ствола и до корня, планомерная и нарочито неторопливая игра, ломавшая любую выдержку, в которой был заметен почти откровенный садизм, и одновременное искреннее наслаждение Чи-Шаня природной робостью Байлонга, очевидной властью над ним за рамками любой иерархии — оба терялись в сводящих с ума ощущениях от лишь реакций партнëра. Байлонг томно смотрел своему ненаглядному в глаза, упиваясь каждой переменой в его мимике, пока кусал его пальцы, те скользили по зубам, по языку, временами продвигаясь глубже, пресыщаяя чувством интимного доверия и безоговорочной власти. Вкус его кожи, текстура когтей, ощущения блуждали от кончика языка до считанных долей от корня — и собственное бельё мокло от преякулята только заметнее от каждого нового движения, удержаться от стонов было невозможно. Байлонг слишком наслаждался игрой, не было нужды и желания торопиться — хотелось растянуть этот момент как можно дольше...

Он получал то, чего так давно хотел. Чи-Шань — с ним, и ровно так, как не приходилось и мечтать. Но действительно ли это было что-то «настоящее»? Или не больше, чем изобилие недосказанности и не имевшей выхода похоти?

***

Кто-то из прислуги проходил мимо лестницы, ведущей в оружейную и услышал тихий шум чьего-то разговора. Затем, грохот. Заинтересованный Тригонкалвес тихо поднялся чуть повыше, ведомый любопытством. Узнал тут же голос принца, который разговаривал с каким-то мужчиной, там, наверху, и не о погоде точно... —      В эту-то башню Марико говорила "не соваться"?.. Что там, они, в оружейной забыли?.. Cнова — грохот, будто ошалелый табун лошадей, торопливо несущихся по лестнице. Тригонкалвес тут же побежал вниз, опасаясь, как бы его не заметили — и рассыпался в язвительных ремарках, услышав каждое следовавшее слово... —      Во дворце интрижка опять, Кхайбэ йо... Сука, мне потом убирать за ними свинарник! К нему, кто бы знал, когда — присоединилась небезызвестная прагматичная гувернантка, давно приставленная в обучение к Байлонгу, Аризу, и фрейлина, что когда-то успокаивала Мияко, чтобы она не прикончила своего мужа после «случая с кинжалом», Момоко. И, с одухотворённо-алыми сконфуженными лицами, двое теперь активно обсуждали происходящее с почти актёрской экзальтацией в каждом слове, будто играя заведомо декадантную театральную постановку. —      Великие Духи, ни стыда, ни совести, — Аризу прошипела себе под нос, — Да что за оболтус… —      И наш господарь, там, с мужчиной?! — взревела Момоко, — Влияние Моркольче поразило и его!.. —      Попридержи язык, бестия, – неожиданно остервенело прорычала Аризу, – Знай о ком ты говоришь, и подумай над следующим высказыванием. —      Я дворянка, и не тебе указывать, что мне говорить. Если я захочу, то тебя пристрелят, как шавку. —      Род Дайбуцу — сборище неотёсанных дикарей, что только и знают, как кичиться своим статусом и мнимой верой. Хотя и так все это знают – тавтологиями решила, зачем-то, пораскидываться… —      Закрой рот, богохульная тварь, или я тебя штырëм для мяса вы~! —      Успокойтесь, нас сейчас весь дворец заметит! — рявкнул камердинер, — У меня слишком слабое сердце для таких разборок... К компании из трёх человек вдруг присоединились ещё два стражника — неприлично громкий гвалт рос только больше, и они не смогли себе позволить упустить такого случая, едва осознали, что проблема было не в чьей-то небезопасности. Звуки с верхних этажей разом стали куда громче и ритмичнее — и догадались о причине все присутствующие крайне быстро. Скорость понимания реальной картины лишь по приглушённым и неразборчивым звукам могла бы заставить задуматься, насколько часто во дворце, или, возможно, лично дворцовые работники, сталкивались с такими прецедентами. —      Да в кого ж ты таким похотливым уродился? — сквозь зубы тихо процедила Аризу и тут же чертыхнулась, с просветлевшим лицом, — Да все ж знают, в кого, чего я тут стесняюсь... —      А может, нагрянем к ним, са'н ка? — ехидно обронил стражник. —      Рэ’нан ка? Хочешь присоединиться, извращенец? — тут же будто оскорбился второй. —      Да не-ет… Зайдём и стребуем с них мзду. За молчание. —      Шантажировать принца?! – Момоко закатила глаза, – Вам на службе мозги выбили, или вы водки перепили? Что это за грязь?... —      Вас обоих повесит господарыня Марико, едва перешагнёте порог. Может, ещё на могилах спляшет. А я лично поспособствую, ещë хоть раз такую гнусь услышу. Вы охуевшие, шибко, стали, на дворцовых харчах? Мне столько, как вам, не платят, и мне нужна эта работа. От строгой ремарки камердинера стражники в секунду утихли — но почти стереотипных представителей Родов Дайбуцу и Оробаси от препирательств это, как можно было бы ожидать, это никак не удержало. —      Но не можем же мы вот так стоять здесь и слушать эту блудь, мы должны что-то с этим сделать! — с пылающими больным энтузиазмом глазами, затараторила Момоко, – Кхайбэ ради, по меньшей мере! —      А Кхайбэ хоть раз запрещали это, богословица? — тут же вцепилась в неë Аризу. — Не хочешь стоять и слушать, так ложись и игнорируй. Или тебе премии за соглядатайство по стойке «смирно», зажали где-то в бюро Хван-Хавон? —      Ещё, ты, гнусная шалопайка, хоть один раз..! —      Ма-а, выражения какие использует, я поражена – как бы мозг не вскипел, от таких умственных усердий. Тебе нельзя столько думать, ты дворянка! Мужчины испугаются и в жëны не возьмут. Вас же этому учат с детства, дурочка! Терпения на эту неоправданно пафосную склоку меж двумя ходячими аватарами гордыни двух старейших родов Центрального Исёль-Ута у камердинера становилось всë меньше. Он едва был способен удержать себя от желания отвесить пощëчину обоим из разжигательниц конфликта… —      Да захлопнитесь, наконец! Вы белены объелись или бешенство матки, где, подхватили?! Что, блять, на вас нашло, на это раз?!...

***

Байлонга избавили от мешающей одежды окончательно, и, после пары неловких попыток примоститься, Чи-Шань в одно пугающе могучее движение прижал его к своему члену почти вплотную. Ощущение чего-то огромного и почти обжигающе горячего, упиравшегося меж ягодиц, чужого преякулята, ручьём бегущего по собственным бëдрам, огибая контуры тела, заставляли уже и без того непосильное возбуждение становиться почти болезненным. Каждая капля ощущалась на коже, как новое, будоражащее прикосновение будто напрямую к душе, лишало дара речи, не давало вздохнуть полной грудью, пока необъяснимый страх отдавался гулом в висках и рокотом в груди…

Но удовольствие от прилива адреналина, от мучительного предвкушения и сиюминутных фантазий опъяняли взаправду. Каждая секунда этих страданий была равна вознесению, апофеозу, чему-то невозможному для усвоения любым умом.

—      К-кхайбэ йо, наконец-то... — падая ниц на Чи-Шаня, прохрипел Байлонг, его пальцы почти впивались тому в плечи, в грудь, — Ты даже не представляешь, как давно я~! Последние ментальные барьеры разлетелись с треском — и Байлонга с силой усадили на всю длину. Он тут же вскрикнул, рефлекторно пытаясь отстраниться, но тяжëлые, размашистые движения Чи-Шаня, вдавливавшие всё его, разом ставшее беспомощным, тело в собственное, не давали сдвинуться ни на йоту. Слëзы лились ручьëм, хриплые, болезненные стоны безостановочно рвались словно с глубин собственного нутра. Снова, поцелуй без предупреждения оборвал вереницу сыплющихся в забытье бормотаний — казалось, будто Чи-Шань пытался ни то заставить умолкнуть, ни то сожрать; слишком грубо, слишком требовательно, в почти зверином стремлении подчинить, раздавить в каждой секунде этого голодного поцелуя, напоминая больше попытку отыметь его в рот собственным языком, нежели поцеловать... Ощущение болезненное, непривычное — и стремительно менялось, туман застилал глаза, растекалcя по всему телу, растворяя мысли и топя органы чувств в рокочущей, всеобъемлющей немоте, собственный пульс колотился будто в унисон с отрывистым ритмом вонзавшегося между ног невыносимо большим членом, напоминая о существовании себя, своего тела через эту боль, вырывавшую из небытия. Это было больше похоже на ночной кошмар, который почему-то необъяснимо увлекал, вопреки любому ожиданию. Из этого кошмара не хотелось просыпаться. Чи-Шань стал собой, сорвалась маска — и он, помешанный, жестокий, будоражил каждую часть запретных, пугающих и разрушительных фантазий сильнее, чем могло любое благо когда-либо. Он как-то понимал грань выносимой боли, примешивая к мукам какую-то нежность, что-то слишком полюбовное, интимное, некое воздаяние почести, напоминавшей чем-то почти религиозное поклонение — или Байлонг сам видел это так, свой объективный экстаз, какой в Адитуме приучили воспринимать только через богослужение.

И это рвало на части, окунало в личный ад.

Байлонгу хотелось убить его, заставить корчиться в агонии. Хотелось боготворить, благодарить за каждый сантиметр его члена, теперь так унизительно впивавшегося будто стальной кол в плоть смертника, за неизмеримо долгие часы до неизбежного и ужасающего мига смерти, который пытался приблизить конец одним лишь возможным способом — насаживался глубже. Он пил каждый срывавшийся с губ Чи-Шаня хриплый, больше похожий на рычание зверя, стон, и, мешал чужой с собственными, будто в попытке утопить обоих и приблизить долгожданную развязку — умереть в Чи-Шане быстрее, бесследно пропасть в нём...

Глубже. Сильнее. С наслаждением приближающегося оргазма, который уничтожит каждую клетку тела. В удушье от его стальной хватки, в крови с его ран от собственных когтей. Уничтожая каждую границу. Стирая разницу. Убивая остатки всего чужого внутри себя. Быть, исчезнув, истинно быть и перестать существовать...

—      Этого ты хотел, маленький пидор, са?.. Я сделаю из тебя покорную суку, и никто, кроме меня, не будет тобой владеть! Ты жив, потому что я тебе дозволил! Я хочу каждую каплю твоей крови, как свою!..

—      Уничтожь меня, Чи-Шань! Будь моим богом сегодня! Моя плоть — твоя собственность! Я хочу только то, что ты хочешь — я умру в огне, лишь скажи мне! Говори мне всё, что тебе нужно!..

***

Байлонг исступлённо извинялся перед кем-то, хрипя, будто его заклинило, или о чём-то умолял — но его компаньон явно не останавливался и не замедлялся. Оружейную огласили громкие несдержанные стоны и воззвания к богам, в каких не было слышно и капли тревог, сожалений или стеснения, под грохот ритмичных ударов... —      Да что они творят там, эти пи~ бесстыдные люди?! Отвратительно! —      Знаешь, во дворце есть посерьёзнее проблемы, и они у нас зовутся "прислугой". Как живой пример, Юнгуа, твой~ —      Я же говорила, твою мать, что этого имени более не существует!.. Никакого уважения к традициям! На этот раз к толпе народа присоединился ещё один человек — личный дворецкий принца Йесод. Он быстро прознал про столпотворение у башни-оружейной и, по настоянию Марико, решил проверить, что происходит. Протиснувшись через толпу, он кое-как прошёл ближе к источнику шума, и, прислушавшись, мгновенно узнал голос своего господаря. Спустя пару мгновений, вдруг пошатнувшись, он упал с лестницы, навернувшись в обморочное состояние — толпа немедленно вылетела из общего ступора и истерично зашумела. —      Это кара Кхайбэ, из-за этих всех проклятых содомитов! Давно пора начать охоту на этих вырожденцев! —      Вырожденец тут только ты, чванливая блядина! Тьфу, выругалась из-за тебя! —      Я тебя на эшафот, ведьмовское приëбище, отправлю! Тебя, и всю семью твою, выблядков-чернокнижников! Сожгут, вас, всех, где и библиотеку вашего срама сожгли, подстилки бесов! —      Эти евнухи, при санах, должно быть, отменно тебя в уши имели — столько рвения со своим срамом навыкат перед алтарями стоять. Не греми костьми так, про свои собственные извращения, пироманьяк с хиерофилией.

И, словно по щелчку, даже самый верный слуга августейшей семьи и интересов двора, как местный камердинер Хесэд, не выдержав, взорвался. К счастью, только словесно — мистический инцидент с его сердечными препаратами c нитроглицерином все помнили, как будто был вчера.

—      Захлопнитесь, обе! Здесь человек, возможно, умирает, а вы даже на секунду о своих дрязгах ебучих, забыть не можете! Как по волшебству, наступила полная тишина, не считая стонов, стука и разгорячëнных призывов с верхнего этажа башни. Редко кто-то из двора заставал камердинера в такой ярости — но все были хорошо наслышаны о его крайне "взрывной натуре", и потому ныне не рисковали делать лишних движений...

Все, сначала, попытались взглядом выцепить, нет ли в его руках или в карманах очередной "хитрой" ампулы.

—      Мы все знаем про Вашу личную неприязнь к Родам друг друга, но это, сука, не оправдание для этого цирка! Женщины, уже почти в преклонном возрасте — а ведёте себя, как обиженные дети! Да позовите уже лекарей, единственные, кто, блять, не слетелся, когда было надо!.. —      У него просто обморок, не нервничай так, — уже чуть спокойнее, ответила Аризу, — у меня есть вытяжка на этот случай. Тут же очнëтся, если сам не поднимется. —      На случай, как рот залепить бесовской хуеглотине, вытяжки у тебя нет? – с ядовитым смешком, процедила Момоко. —      Миминэнна, действительно, одна завалялась!.. — Аризу улыбнулась будто бы счастливо, — Наконец-то ты спросила. Сейчас сделаю инъекцию. Хлëсткий удар – Момоко рухнула на землю от удара в челюсть, в моментальном нокауте. Аризу вальяжно поправила мантию и теперь делала вид, что не замечает до глубины души потрясëнные, даже восхищëнные, взгляды от группы мужчин в возрасте и с военной подготовкой в паре шагов от неë… —      Госпожа Аризу, ма-а… — отчего-то краснея, пробубнил стражник, – А у Вас есть муж? —      Почему такой вопрос, господин Тяньгуань? —      Я могу им стать?... —      'Най са. Я сама себе любого мужчину заменю. Не Ваша компетенция, со всем уважением. —      Да похуй, хоть женой буду! Ну пожалуйста!… —      Суки, поднимите дворецкого с пола! — заорал Хесед, — Одной пары придурков, похотливых не хватало, так новые полезли! Всем показалось, что воздух резко загудел, со свистом в ушах, будто изменилась погода. Тихий, едва заметный треск — почти как цепи, или, может, рвущиеся нитки. Собравшиеся не были уверены, было ли дело в новом предстоящем мистическом "инциденте" с какой-нибудь ампулой, или в чём-то более тривиальном. Тем не менее, все верили, что это было однозначно как-то связано с Хесэд, и никому не было нужно ни логики, ни доказателств...

Повлияло ли на это его прошлое, или некоторые решения Синода, которые касались его лчино — сказать точно было нельзя, но Кесэд точно имел к этому какое-то отношение, как всем показалось.

***

Байлонг искусал губы в кровь, почти сорвал голос, в животе саднило, зад мучала ноющая, обжигающая боль — но ни капли сожалений не отражалось в его, будто пьяном вусмерть, лице. Чи-Шань вгонял член в принца без единой паузы, передышки и промедления — его узел, казалось, стал ещё твёрже. Несколько чудовищно сильных, отрывистых движений, и с почти звериным, оглушительным рычанием — он вогнал член по узел, под уже охрипевшие стоны Байлонга... Секунда, другая, истома оргазма едва только отпустила тело — и Байлонгу пришлось лупить своего любовника по заду, требуя свободы своему многострадальному тело из-под закованной в доспехи громадины — но, тот, похоже, отключился.

Байлонг старательно пытался не задохнуться…

Сперма Чи-Шаня бежала по бëдрам, от истощения подкашивались ноги, каждая мышца в теле была словно в огне — но это того стоило, в чëм Байлонг не сомневался ни на секунду. Минута-другая молчаливого коматоза — и оба, тяжело дыша и полулëжа на половицах, постепенно возвращались «в реальность»... —      Да поднимись, ты, блять, Шикью тебя побери, у меня сейчас все органы лопнут!.. Са, надеюсь, что снаружи никого нет. Мне надо срочно в ванную… Чи-Шань, тем временем, уже подпалил табак и курил, отдыхая душой — довольно смотрел на горизонт за окном и не думал ни о чём. Ему уже ничего не было нужно, судя по чрезвычайно беззаботному, столь новому для него, выражению лица. Он не раз давал понять, что все взаимодействия с Байлонгом это слишком лишние для него тяготы – столько страхов, опасений, угроз. Изменилось ли что-то на этот раз?

Но Чи-Шань ни то опередил его намерение, ни то, может, как-то прочёл мысли.

—      Могу задать вопрос? —      Ты хочешь знать, останемся ли мы вместе? — тут же выпалил Байлонг. — Я от тебя точно никуда не уйду. Чи-Шань улыбнулся и подошёл ближе ко сконфуженному и измождённому Байлонгу, нежно положив руку тому на плечо. —      Я не об этом… Могу ли называть тебя маёок-хэ? —      К-кхайбэ йо, д-да, само собой!.. — Байлонг заулыбался будто маленький мальчик, утопая в детском смущении. — Я... Б-буду счастлив тебя называть маёок-хэ, тоже! —      Я не думал, что скажу это когда-либо представителю Короны, но... Ты самый очаровательный политик, чьи аргументы когда-либо могли вызвать у меня железную эрекцию. —      Чис'cа, а я не думал, что кто-то мне такое в жизни скажет, — он тут же расхохотался. — Для гвардейца, у тебя неподражаемое умение делать комплименты. Танна-мада, мне надо знать, какие ещё политики смогли такое сделать, и какими аргументами!.. —      Д-давай не будем об этом, са?.. Это было очень странно, и это был странный день. —      У тебя национализм эрегировал, и член следом, са'о ма?.. —      Блять, Байлонг, я же сказал, это был странный день..!

Мягкий поцелуй в ответ на очаровательно смущённую реакцию — и он почти что полетел в сторону лестницы, пытаясь удержать все «последствия» секса с отомодари в себе...