Operae Veterrimarus, Mendacis

Странный шум внизу наконец донёсся до ушей, и быстро становился всë отчëтливей. Опустившись до входа в башню, двое обнаружили целое столпотворение: гувернантка, фрейлина, камердинер и два стражника, и все посмотрели в упор на явившихся с башни двух половых дебоширов будто насквозь, самым прожигающим, необъяснимым в своей эмоции, взглядом. —      Могу ли поинтересоваться, — обронил Байлонг, уже предчувствуя, что пожалеет о любых словах, — что здесь, так сказать, происходит? Фрейлина явно долго копила в себе эмоции — едва раздался вопрос, гневные речи могучим порывом полились из неё, и даже недавний нокаут не смог предотвратить еë «правоверных» суждений; но едва только она дошла до сути, Аризу, будто читая её мысли, в ту же секунду развернулась и с удивительной грациозностью врезала мыском туфли ей под рëбра – та, возможно, настолько окрылëнная собственной яростью, удара будто и не почувствовала и немедленно пошла в контр-наступление. Один из стражников пытался не гоготать, чтобы не позорить дворянство своими «неуместными реакциями», второй – пытался не ронять слюни, без особого стеснения глазея на Аризу. Хесед вовсе не понимал, на что в первую очередь обратить внимание – на бойню двух идиотов, на двух ехидствующих идиотов в доспехах, или двух идиотов только что после секса в общественном месте... —      Духи путь проло-ожат, господарь Байлонг, господин Чи-Шань — выпалил Кесэд, — хороша погодка нынче, не правда ли? —      Напалмом пахнешь, Хесед, — обронил Байлонг будто невзначай, — Убери ловушки. Мы имеем полное право здесь находиться. Его взгляд был будто у голодного льва перед лицом добычи, пронзительный, сконцентрированный, яростный... —      Вот, поякшайся, с моё, с этим скотным двором — потом указывай, как работать, мальчишка. —      А давно дворянам по вкусу стало сидеть в замаскированной путах из этефламмы, са? Ты регицид запланировал? —      А они не в них, а посреди, что прицепился? —      Твои путы прицепились. Ты ран не видишь? —      К-какие раны?!.. — вдруг рявкнул Кесэд, заметно испугавшись, — Это м-могло быть что угодно ещё! Я здесь не при чём! —      Что ещё могло быть невидимым и сварить мне плоть? Ты не слишком ли сильно зазнался, Хесед? —      Член твоего жандарма, любимого, может? В сёлах мы, вас, педерастов, варим на кострах, в котле — и во дворце явно не меньше желающих увидеть, как твои кости превратятся в навар. Здесь почти все Дайбуцу, и знают, что ты всегда был просто маленькой, безмозглой блядью. Тот встал на месте замертво, став бледнее трупа. Поднял было палец вверх, приоткрытый рот; явно собирался что-то сказать, но нет — рука будто бы невольно свернулась в кулак и тут же опустилась. Резкий, будто вымуштрованный оборот, и Хесед немедленно поплëлся куда-то восвояси. Байлонг, едва тот покинул столпотворение, сорвался обратно по ступеням наверх, с неким серьëзным намерением... —      Г-господарь, Вы куда?.. — с тревогой окликнул его Чи-Шань. —      Смыть позор. С этим ванна не поможет. Он тут же спешно сорвался за ним, умоляя "не делать глупостей". Вслед, оторвавшись от созерцания драки двух женщин — дёрнулись и два стражника, которые вынужденно вспомнили про свои фактические обязанности. Сами женщины — прервали драку и застыли на месте, размышляя о целесообразности любых дальнейших действий. Одновременно очнулся и Йесод, как-то прочитав cитуацию, только лишь взглянув на выражение лица своего господаря. Полчищу оголтелых слуг двора удалось чудом удержать Байлонга от прыжка в окно на почве неизмеримого стыда, прямо на их глазах.

Он сам делал попытки притвориться, что ничего не произошло, косясь на каждого шедшего мимо смертоносным взглядом. Убитое стыдом сознание во всëм видело «очевидные следы заговора», и каждый лишний чих заставлял его чуть ли не подпрыгивать...

Аризу с каменным лицом читала нотации на тему взросления. Момоко, с солидными синяками, ибо она, в отличие от Аризу, драться умела только не на кулаках — самозабвенно занималась проселитизмом. Стражники, сдерживая истерические смешки, тихо обменивались анекдотами. Только Йесод действительно говорил напрямую с Байлонгом, изучая подробности, что также дало и ему — эффект, терапевтический.

Вскоре, его навестил Сёнг-Ил, с самым хтоничным выражением лица — в глазах горели картины зверских пыток, какие он хотел провести над всеми прямыми и косвенными участниками инцидента.

—      У вас двоих примирительным разговором дело не обошлось, как мне стало известно. Мне тебя башкой по полу стукнуть за распутное поведение, и его заодно?! Вэй’чи себя и то скромнее ведут! Что ты себе позволяешь, Байлонг?! Отец словно пылал праведным гневом. Упёр руки в бока и прожигающим взглядом смотрел на своего сына, который "и в ус не дует". Тот в ответ как-то странно улыбнулся ему, не понимая, какие эмоции ему вовсе стоило испытывать. —      Нельзя мне помирать раньше времени. —      Вы б хотя бы не в башне этим, дегенераты, занимались — это запасной, сука, арсенал! Я не могу свыкнуться с фактом, что тебя все Дайбуцу записали~ Ма, кстати, Марико мне напомнила тебе кое-что передать. Он протянул сыну кулон. Такой же висел у него на шее — почти ничем не отличавшийся. Его назначение было наверняка не только в украшении, но остальное оставалось лишь как догадки. Было странным видеть обычное знамение Церкви Цусима, и предполагать даже его ношение, с убеждениями Байлонга и с учётом рассказов матери о "происхождении" такой атрибутики... Может, в этом и была цель — подавить эзотерическую проблему и забыть про неё. Но для Ведьмы, такое убеждение было бы плевком в лицо собственному прошлому. Байлонг не мог знать, но эти детали формировали слишком примечательную картину. Он смог осознать, почему слова отца могли бы показаться такими странными, "непривычными"...

Он говорил то, что могло бы быть и правдой, но слишком много лгал о деталях. Было ли известно самой Мияко об этом визите — маловероятно.

—      Это чтобы без ожогов обошлось. Цепи реагируют на тяжёлые негативные эмоции, и когда они выходят из-под контроля... Хотя тебе сейчас это, как вижу, не страшно. —      Я идиот, я знаю, — вдруг выпалил Байлонг, немного поворочавшись в постели, – Тебе нет нужды рассказывать, насколько это было отвратительно. —      Почему же, отвратительно?.. Я не спорю, я бы даже покрепче слово использовал, но неважно. Ты говори, са, мне интересно твоё мнение. —      Устроил такую сцену… —      Мне показалось, что ты хотел развить отношения поскорее. Если из разговора вышло это… Очевидно, он что-то к тебе да чувствует. Или ты всё ещё сомневаешься? —      Нет, не сомневаюсь. Я, скорее, про мои нападки на Хесед, и всё, что дальше случилось... Я так понимаю, мне за это как-то ответить ещё придётся..? —      'Нда, я уже решил вопрос — это был случайный инцидент, и он озаботится обновлением формул, перед своей немедленной отставкой без права приближаться ко дворцу. Но если ещё хоть один раз ты так выебнешься на Репентициаров, я тебе рот иглой зашью. Соблюдай базовый, блять, такт. Вспоминай, кто ты, и с кем говоришь. —      Аманн, я уже понял! Я н-не хотел такого! — как и всегда после такой подачи, Байлонг молниеносно сбавил пыл и невольно сжался. —      Всему есть пределы! Я и так пошёл против десятка-другого моральных норм, из солидарности к~ Сам дурак, право. Но не смей так зазнаваться. Тебе крайне повезло, что об этом всëм не прознал кто-то более «говорливый», но в следующий раз, это просто «приглушить» уже не выйдет. Ты давно уже не ребëнок. Никогда не забывай об этом. Его взгляд стал острее любого ножа, и резал куда глубже. Байлонг молчал с минуту, полностью потухший, с болью и страхом в глазах. Стыд снова едва давал вздохнуть. Выражение лица Сёнг-Ил — холодное, озлобленное, ядовитое... —      Прошу меня простить, я повëл себя недостойно, — продекламировал он, с отчëтливой дрожью в голосе, — Я учëл свои ошибки, они не повторятся. —      Я очень на это надеюсь, Байлонг. Не забывайся так впредь. Я тоже не стану — сам потакал, в конце концов~ Са, мы оба сегодня сделали пару важных выводов. —      Са… С-спасибо, за помощь, пап. —      Помни, что ты принц Исёль-Ута, а не обычный дворянин. У нас нет таких прав на ошибку. Он вдруг чуть улыбнулся на мгновение, и застыл в дверном проходе, прозаично хмыкнув, или, может, усмехнувшись... —      Я могу понять всякие твои желания, но надо головой сначала думать, а не членом, Кхайбэ йо! Как будто ничему жизнь не учит... Когда все исчезли прочь по иным, уже исключительно своим, делам, дав Байлонгу личное пространство — он всё же принял ванну, расслабившись настолько, как то позволил невроз после тяжëлой разборки и унизительного прецедента, отмыл с себя все следы последствий обоих и вернулся в свои покои, где, раскинувшись на постели, он долго разглядывал потолок. Очень долго, и не отвлекаясь...

Зуд и жжение на запястьях были словно цепь, удерживавшая Байлонга в реальности, над бездной саморазрушительных порывов. Новых, порывов.

***

Наступила ночь, полная погибающих надежд на отдых от чрезмерного объёма событий за один день. На благо Байлонга — остаток дня до её наступления прошёл намного нейтральнее, чем он невольно опасался, но опасения просто превратились в иную форму, предвещая затишье перед бурей. Тихий, настойчивый стук в дверь, а после — записка, проскользнувшая под дверь, констатировала смерть этих надежд, и подтвердили каждое опасение. Бумага содержала просьбу прийти к большому кладовому залу через двадцать минут, размашистым, но удивительно каллиграфичным почерком. Воздух зазвенел от очередного слишком громкого для такого времени суток ругательства. Байлонг хотел было избежать очередной, явно неловкой встречи, которая могла ничем приятным не окончиться, но любопытство не оставляло августейшего охотника за приключениями на свою задницу ни на минуту, и заставляло попадать в самые опасные и нелепые ситуации.

Эта ситуация, разумеется — никогда бы не стала исключением.

Байлонг пришёл ко пресловутой двери, крадясь мимо кое-как не спящих прямо на ногах стражников, хоть и не знал точно, почему старался пройти мимо них тихо — только чувствовал, будто собирался на преступление. Дверь была старше самого дворца – со своего никчёмного, разваливавшегося вида, и было удивительно, как она вообще не отвалилась и никого не убила...

Принц распахнул дверь — и невыносимо громкий скрип петель заставил его съёжиться.

—      На что я вообще надеюсь? Это ж надо было до такого додуматься…! Внутри не было ничего неожиданного: гроздья мешков с продовольствием, полки, усеянные полуразвалившимися ящиками и бочонками, запечатанные вазоны и котлы, разбросанные, не сложенные овощи, фрукты, канистры с соленьями, консервы. Запах здесь был странным: тухнущие овощи и сушёное мясо, удушающий запах поваренной соли, почему-то казалось, что морской. И, тонкий аромат, напоминавший цитрус и розу, откуда-то из-за полок, явно ничто тут так пахнуть не могло...

Снова раздался скрип. Байлонг дёрнулся — тут же донёсся чей-то тяжёлый, печальный вздох. Голос был донельзя знакомым.

—      Мать–Земля да проложит дорогу, господин Чи-Шань! — отрапортовал он, тут же подлетев с места и поклонившись, — Тьфу, блять, привычка... —      Что именно стоило спросить, не давая мне поспать, Байлонг? Мы разве уже не вышли за рамки таких "секретностей"? Довольно коренастый, пара простых золотых серёжек — не самый обычный вид для Исёль-Утцев, хоть и довольно пресловутый. Шерсть – тёмно-серая, будто пепел, с ярким, почти золотистым узором, чем-то напоминая пятна ягуара. Пухловат, но с ошеломительной мускулатурой — без привычного выходного антуража гвардии, он выглядел почти как обычный крестьянин. Байлонг вдруг приметил схожесть поведения с образом отца в целом – невольно хихикнул, и тут же напрягся после, недовольный таким поворотом мыслей...

Глаза Чи-Шаня — были такими простецкими и доверчивыми, словно бы никогда не видели ничего страшного в жизни. Правда, один, попорченный кинжалом Байлонга, доказывал обратное.

—      Прости, Чи-Шань... Но только ты, так сказать, можешь разобраться в этом. Взгляд убежал в сторону, а лицо зарделось жгучим румянцем, пока он тараторил заигрывающий пассаж, будто подготовленный заранее, заведя ладонь за голову. Он мельком глянул сначала на «проблему» Байлонга, потом на самого, глазами с монету, затем — Чи-Шань попросту сорвался в истерический хохот. Он пару минут кружил на месте, держась за голову, и умирал со смеху — пока сам романтически настроенный юморист упорно разглядывал выбоины в полу, c таким усердием, будто от них зависело его существование. Когда оба, наконец, успокоились, Байлонг осел на ближайшую бочку, поразмышлять ещё немного вдруг показалось необходимостью...

Думалось, может, стоило бы просто казнить Чи-Шаня, и не думать больше, но сходство подхода с собственной матерью заставило невольно поёжиться и выкинуть это из головы.

—      А на что такая реакция, объяснишь, хоть? — голосом то ли уставшим, то ли обиженным, спросил Байлонг. —      Ты так кого-то уже соблазнял, или это только со мной? Кхайбэ йо, ты когда в Экклезиархии служил, до смерти "врагов веры" шутками доводил?.. —      Вопрос очень интересный, но на него отвечать напрямую смогу только грубо. Но не стану спорить, чувство юмора у меня отличное. Он потёр лицо ладонью, будто пытаясь протрезветь. Уши прижались к голове, а биение сердца можно было услышать даже издали. Чи-Шань уже прекрасно понимал, к чему это идёт. Но почему-то Байлонг больше не чувствовал и крупицы замешательства или смущения от самого этого факта — словно бы уже обыденность, в противовес к прошлой встрече с ним, когда от единого нахождения рядом голова начинала кружиться, а щёки горели огнëм... Причины такой разницы он не мог понять даже близко. Мысли, мог ли вообще Байлонг быть для него кем-то, с такой огромной разницы в возрасте и прошлом – он молниеносно подавил.

Мотивация как вернуться к ним, так и прервать, была огромной – но стимула к обоим опознать Байлонг, снова, не смог. И, не слишком-то и хотел.

Байлонг сумбурно и с дрожащими ладонями принялся развязывать тесёмки доспеха, чтобы спустя минут пять, от него избавиться. Снят подклад, осталась лишь рубаха. Чи-Шань подошёл ближе и отвёл ладонью руки — желая расстегнуть самому. Тот во все глаза смотрел на малейшие движения непостижимо более опытного партнёра, нервно сглатывая ком в горле — казалось, будто с каждой расстёгнутой пуговицей, собственное сердце отлетало куда-то прочь. Трепещущие руки, слишком сосредоточенное лицо, перенапряжённое тело, готовое к бегству в любую секунду...

Чи-Шань уже убивал прежде, и мог убить на автоматизме. Любая ошибка в действиях казалась равной смерти. Над доверием обоим нужно было работать ещё очень долго.

Его матерчатая рубаха слетела на пол следом — тело хранило память о былом, и того было больше не видно в глазах, едва разделся. Нежные ладони опустились к крепкой, сухощавой груди. Огибали на ней контуры каждого боя, каждой стычки, запечатлённых в плоти шрамами, прикосновения к ним казались причащением к целой истории, изучением реликвии неизвестного иным прошлого, чем-то непередаваемо интимным... Байлонг задышал тяжелее, стук его сердца, казалось, отзывался эхом в собственных костях. Вдруг — резкая боль в плече, секунда немоты, и её исчезновение ощутились, как провал под лёд на замёрзшем озере, но тут же оказавшись вне, не успев и промокнуть. Искра сиюминутного испуга и боли тут же обратились в собственный исступлённый стон — губы гвардейца обронили такой удивительно нежный поцелуй на место своего же грубого укуса, что захотелось рыдать и обрушиться в объятья Чи-Шаня всем естеством, больше, чем телом... Байлонг невольно зарылся лицом в его грудь. Запах одеколона и мыла, примешавшийся запах пота, запах металла и крови, невесть откуда, осадили нюх. Жар от чужого тела ещё никогда не казался настолько испепеляющим. Едва шевелился, пока вереница поцелуев Чи-Шаня обращалась в новые укусы и засосы, пока тяжёлые руки прижимали за ягодицы ближе, впиваясь между, норовили порвать одежду, в каждом этом бездумном, бессознательном порыве — стремление обладать, овладеть. Обжигающе горячее дыхание над ухом гремело отзвуком в каждой мышце и каждом сухожилии — вдруг, Байлонга склонили чуть назад, под его собственый испуганный возглас, резким движеним. Чужой шипящий выдох окатил собственные грудь и живот, его язык скользнул по непривычно болезненной, слишком нежной коже груди. Чуть пересохшие губы впились в беззащитную плоть — жар чужого дыхания, казалось, скоро бы испепелил взаправду. Когтистая ладонь почти впилась меж ног Байлонга; Чи-Шань, с довольной ухмылкой, обронил какую-то пошлую и банальную колкость, заставляя каждым новым движением всё сильнее хотеть, до слёз на глазах, избавиться от этих ненавистных штанов... Без капли стеснения и промедления, едва только Чи-Шань исполнил желание, нагнул Байлонга над ящиком и опустился вниз. Внезапная щекотка и слабозаметная боль от чего-то впившегося в ягодицы, а затем промеж, заставило его вгрызться зубами в собственное запястье, чтобы не застонать во всесь голос. Желание было тем нестерпимее от каждого нового касания, всё тело дрожало и укрывалось мурашками, едва его пальцы или язык совершали круги окромя ануса, и новое движение всегда было словно бы чуть дольше чем предыдущее... Едва когти чуть впивались в плоть, оттягивая края кольца, едва стекавшая вдоль яичек и бедёр слюна прекращала обжигать плоть по каждому шипящему, резкому выдоху Чи-Шаня — Байлонг невольно подавался вперёд с тихим, шипящим стоном, в надежде о долгожданном окончании мук ожидания, пусть и очевидное удовольствие от процесса этой легкомысленной и вполне обыденной игры было головокружительным; хвост размашисто вилял из стороны в сторону как обезумевший, пока почти больную увлечённость процессом Чи-Шань исповедовал с тем же пылом, как и жертва его чрезмерно приятных козней — упиваясь бессловесными мольбами Байлонга о продолжении, его тихим скулежом, будто щенячьим, дополнял своим возбуждённым, чуть хрипящим рычанием. Байлонг наблюдал за движениями Чи-Шаня с фанатичной жадностью — отражением той же, какая терзала собственное тело в каждом овладетельном, жаждущем прикосновении, в хищной мимике. Раскрасневшееся лицо, словно пылавший огнём взгляд, его ручьём лившийся преякулят смешивался с собственным, растекаясь под обоими. Образ холодного, брутального и равнодушного к жизни «альфа-самца» — разлетелся вдребезги, но всё же…

Он просто избавился от фальшивого "равнодушия" и холода — всё остальное в Чи-Шане казалось более чем естественным. Истинно человеческим, и звериным. Настоящим.

От резкого толчка Байлонг едва ли не рухнул на пол – без лишних слов, Чи-Шань вставил ему в рот почти что полностью. Байлонг моментально подавился, из глаз побежали слёзы – ощущение мучительного напряжение в глубине горла, тошнота, удушье, каждое движение было напористым, грубым, но даже это прекращать бы не хотелось. Всё, что он делал — Байлонг выносил безропотно, без сомнений, с извращённым удовольствием от собственного положения... Но как его стенания стали звучать слишком отчаянно, чтобы в груди не начало щемить — Чи-Шань рухнул сверху на спину, обхватив за грудь, хвост Байлонга вдруг обернулся вокруг хвоста партнёра, заскользив по длине — малозаметный, инстинктивный жест, полный чего-то слишком первобытного, полный абсолютной покорности, признания власти над собой глубже, чем даже чувства были способны описать. Деградация, или открытие чего-то из первооснов самой сути сексуального стремления — не было ясно. И не было важно. Любые слова исчезли, уступив рычанию, стонам, движениям, жадным поцелуям, укусам. Чи-Шань выпустил всё, что могло быть скрыто под покровами цивилизованным, и сорвал их с Байлонга. Как дикое, неразумное животное – без жалости, но с жадностью вдалбливаясь членом на всю длину, каждый рывок – будто долетал до сердца, отзывался гулом в ушах. Запах его пота и семени был единственным, что мог слышать Байлонг. Единственным, что могло иметь важность: кто имел, как, и насколько глубоко его член ворвётся на следующий миг постоянно ускорявшихся движений. Мыслей не осталось. Не осталось сожалений...

Только чистая, безмозглая жажда новых мгновений этого больного, разлагающего на примитивы, вожделения — и мольбы невесть кому, чтобы оно могло быть вечным.

Едва оргазм настиг обоих, оба обессиленно рухнули, Байлонг — наземь, Чи-Шань — обмяк на ящике. Едва последний перевёл дыхание, а произошло это где-то за минуту, он принялся крайне стремительно собираться. Если бы была зажжена спичка, то когда тот закончил одеваться, она бы не догорела даже до середины... —      Байлонг… Спасибо, йян'та о ма. Огромное, — гвардеец неловко ухмыльнулся, — За всё. Мне кажется, даже если я бы и нашёл кого-то ещё, то никто и никогда бы тебя не превзошёл! —      Не сомневаюсь в цене комплимента, но разве ты не останешься со мной?.. —      Маёок-хэ, прости, но начальство выебет, если я сейчас же не вернусь на пост, — наспех отвесил Чи-Шань, чуть ли не врезавшись в дверь, — А мне такого добра не надо!

Вдруг — застыл, будто бы вспомнил что-то. Спустя мгновение, чертыхнувшись, подлетел к Байлонгу и страстно впился ему в губы. После, стремительно и с грохотом исчез где-то за дверью, будто металлический шторм.

—      Кажется, у меня дежавю… Тьфу. В гвардии все такие, или это я такой везучий, на придурков?...  Кхайбе йо. Байлонг торопливо оделся и, после, оглядел место происшествия. Ящики и каменный пол были улиты семенем; в воздухе висел запах обоих — он раздражëнно прошипел пару-другую причитаний в никуда, помотав головой, уже предполагая каждое слово разъярённой прислуги. Вдруг, секундный ступор, и на Байлонга снизошло мрачное озарение — он тут же схватился за голову, едва не разрыдавшись.. —      Я опять влез в историю! Кхайбэ-Цусима, блять, умоляю — лишь бы никто меня не заметил... Вдруг, что-то скользнуло на краю зрения. Что-то маленькое, шустрое и очень знакомое. Байлонг тут же схватил рядом валявшийся мешок и навострился. Что-то на огромной скорости просвистело мимо, но терпеливый охотник в лице едва не ополоумевшего от страха принца успел рухнуть на пакость сверху и ловко поймать её. Он сунул руку в мешок и схватил, не глядя, омерзительную тварь, которая теперь яростно брыкалась. Это была…

Рука. От Тригонкалвес, без шерсти, усеянная пучками мясных «усов» у запястья — сухожилия, всё ещё подвижные, будто с собственным разумом. Байлонгу тут же стало дурно…

Конечность больно ударила одним «усом» в ладонь — своя рука онемела, а само отродье тут же сбежало, оставив «ус» торчать под кожей будто жало шершня. Даже просто смотреть на это было для Байлонга чем-то невыносимым. Подавляя рвотные позывы, он выдернул отросток – и онемение, как по волшебству, почти мгновенно прошло. Он быстрым шагом направился к двери, дабы поскорее добраться до своей постели и забыть всë, что сегодня вовсе было… —      Господарь Байлонг! Второй раз! Второй раз подряд, блять, в один день!.. Какого Шикью с Вами опять происходит?! Он тут же шарахнулся в сторону, увидев внезапно явившееся будто из ниоткуда разъярённое лицо госпожи Аризу. —      Ма-а… Вы о чём? —      Я дура, по-вашему?! Господарь Байлонг, Вы хоть понимаете, насколько Вы себя подставляете, не говоря даже про Ваших благословенных родителей и слуг?! —      Прошу, не говорите об этом никому, 'зарэмас, — почти залепетал Байлонг, на грани от слëз, — Это п-просто~! Аризу растерялась и умолкла на пару мгновений. Cлёз от Байлонга, из всех вещей, она точно не ждала, и похоже, это было для неё достаточно веской причиной смягчить подачу нотации. —      Са, господарь, успокойтесь... На это, разумеется, нельзя закрывать глаза, но в настолько острой реакции нет никакой нужды. Это недопустимо для человека Вашего титула, в любом случае. Я не имею никаких прав Вам указывать, господарь – но на правах Вашего наставника, я попросту прошу Вас переосмыслить свои пагубные привычки. —      Я сделаю всё необходимое, иричи'сэ са. Каждый раз, когда появлялось то существо, одновременно появлялась и гувернантка – не бывает настолько точных совпадений, и Байлонг уже слишком много раз замечал такую тенденцию. Он непринуждённо пригляделся к ладони Аризу — небольшая ранка, словно бы оторвался маленький кусочек кожи. Поднял взгляд, и, заметив одну выбивавшуюся деталь, тут же задался вопросом — а всегда ли она носила эту повязку на шее?.. —      Госпожа Аризу, уматтэмас, давно у Вас шарф был? —      Г-господарь Байлонг, Вы, это, о чём? Какие у Вас интересные... Выражения, вдруг, в лексиконе появились. Это какой-то сленг? —      Нет, это шарф, — не удержавшись, съязвил Байлонг, — у Вас на шее, который я только что увидел. —      Недавно решила обзавестись, господарь. Это стало незаконно? —      В Исёль-Ута при дворе не принято такие вещи носить. Почему именно такой? —      Это с чего бы, и когда, такое запрещалось? — Аризу вдруг разозлилась, — Господарь, быть может, я не эксперт в моде, но регламент внешнего вида во дворце я всегда соблюдала! —      Такие красные повязи не новость. Но узор напоминает ритуальные символы, которые находили на местах преступлений и по облавам на "Детей Исконного", слишком похоже. Я бы даже сказал, что они одинаковые. Откуда у Вас этот шарф, ириечи-сэ cа'нн? Гувернантка раздражённо вздохнула, и снисходительно окинула юного воспитанника взглядом, но что-то в этом взгляде и в этом тоне не ладилось с её обычными около-циничными повадками. Cлишком странный ответ, и прозвучал слишком встревоженно, или даже напуганно — словно опасалась, не было ли тому заметно чего-то, что уже предположила она сама. И Байлонг, вдруг, осознал, что было не так. Он застыл на мгновение, пристально поглядел в глаза гувернантке, словно в попытке загипнотизировать — и сорвал с её шеи странный кусок ткани…

Глаза. Троица, налитая живым, алым сиянием, паникующе смотрела по сторонам, прорезаясь черезь плоть её шеи — Байлонг вскрикнул, вжавшись в стену. Она наблюдала, как ни странно, c тёплым, довольным, как будто бы материнским взглядом.

—      Не зря я всё-таки учила Вас вниманию к деталям. Прошу прощения, господарь, но Вам ещё слишком рано знать об этом. В сиянии луны за окном — горело в вереницах искр по поверхности плоти, бесформенное, ужасающее нечто из пластичной, подвижного нечто из мясных пут и лиан сухожилий, что тихо говорило нечто себе под нос знакомым голосом Аризу, будто едва слышимо читая некий странный стих, нараспев. Под громкий треск, будто ломавшиеся в костре ветки, огни Пустоты засияли аккурат в расселинах и бороздах деревянных половиц под обоими, окатив сверхъестественным заревом улетучивавшийся, будто бы сгоравший вместе с реальностью, зал — и зарево растворило в себе гротескную тушу из мяса и тут же потерявшего сознание Байлонга.

Байлонгу наконец выдалась долгожданная возможность довольно отдохнуть. Слишком многое ему предстояло — и он сам ещë не подозревал даже близко, как много.

***

Байлонг перевернулся на бок, в сторону окна. Кучевые облака лениво ползли в сторону солнца – стайка ворон в небесной выси будто бы подгоняла их куда-то вдаль… —      Вот, кто бы ждал… Я и ждал. Тьфу.  Сколько времени утекло… До сих пор не могу поверить, что живой остался, после всего, через что мы с ним прошли… И – мотылëк, на карнизе. Мало того – огромный, размером почти что с ладонь. Вальяжно впорхнув в окно, он перелете с карниза – и почти что впечатался в перепуганное громоздким хитиновым гостем лицо, и уселся рядом на постель. —      Твою мать, напугал… – пробормотал принц, – П-шëл отсюда, п-шëл! Но мотылëк не собирался и на йоту пошатнуться от яростной жестикуляции принца, словно бы именно он чувствовал страх Байлонга, а не наоборот, как ожидалось бы от насекомого. Как ни странно, мотылёк этот пугал даже не размером и не странным видом, какого в Исёль-Уте не могло быть: огромные, раскидистые крылья, бархатистые, ослепительно блестящие под бликами утреннего зарева, цветом – напоминавшими сырую землю, прах и мрамор. Что-то совсем другое настораживало Байлонга – что-то необъяснимо пугающее в этой членистоногой оказии. Он отчего-то выглядел… Разумным. Сидел на постели, выжидающе, как будто бы заглянул в гости, с некой, быть может, новостью, или разговором, почти что как человек – насколько такое возможно было сказать про мотылька. —      Что тебе нужно?.. – зачем-то спросил у него Байлонг. Но мотылëк – тут же обернулся, уставившись прямо в глаза своими, фасеточными. И кратко потëр лапки, словно бы таким жестом указывая на некоторую цель, ради которой он здесь…

—      Доброго утра, мессир, – заревел оглушительный, шипящий голос откуда-то окромя мотылька, будто этот звук был его некой аурой, – Я пришëл по вопросу, надо сказать, нарушения — которое Ваша мать совершила.

—      Великие духи, какого ещё нарушения?!…

—      Не нужно пугаться, юноша. Когда придёт время — долг каждого смертного существа, однажды, прекратить существование.

—      К-как это?.. Умереть, са?! — принц моментально потерял самообладание, и пошёл в наступление, даже не понимая о чём разговаривает, — Она же в полном порядке и ничего дурного не сделала, с чего бы она тебе что-то вообще была должна?!

—      Она злоупотребила определёнными полномочиями и доверием Синода — потому, согласно решению исполнительного комитета, она должна быть передана под трибунал для принятия решения о мерах пресечения.

—      Байлонг, отойди от этого существа, немедленно!

Вдруг – грохот двери, древесина жалобно захрустела под нечеловечески сильными ударами снаружи, в сопровождении криков знакомого голоса. Вдруг, дверь – в языках салатового пламени, и за мгновение сгорела дотла; влетевшая, в полном обмундировании неизвестного назначения, которое принц впервые в жизни видел вовсе, Марико – тут же выпалила странную фразу, непохожую даже на какую-либо речь, и, мотылëк – застыл в воздухе.

—      Какая агрессия, и какая наглость – ровно то, как тебя все и запомнили, Малахия, – процедил потусторонний оглушительный шëпот, словно бы сквозь зубы, – А мы ведь пошли на такие уступки для тебя… Какая жалость. Убить-то ты меня можешь, но тем ничего не добъёшься. Мы больше не станем ждать.

—      Эммаритта о’хаккан да, Шикью йо! Я тебе ничего не должна, Яньфэн, изыди!

—      Мне, лично, даже тебя откровенно жаль. Но ты должна понимать — ты не первая, кто решил, что сможет обмануть Синод. И все из них, рано или поздно, были вынуждены понести наказание, как и твоя горячо любимая Марико...

Мияко, вдруг оглушительно зарычав в гневе, ударила мотылька о каменный пол — тот, похоже, даже не оцарапался. И, после – вспыхнул чëрным огнëм, мгновенно испарившись, как будто и не было. Мияко вдруг схватилась за лицо – в приступе злости, исступлëнно причитая. —      Я ж обещала Сёнг-Ил, что не буду использовать тауматургию во дворце – он меня заколупает с этим! —      Вы всё-таки с ним говорили об этом? — Байлонг расхохотался от ощущения больной иронии, — А кто это был вообще? —      Этого тебе знать пока не нужно, – мрачно и строго отвесила опальный тауматург, — Похоже, мне надо начинать твоë обучение немедленно. Всë впопыхах опять делать… Она потупила вгляд в никуда на пару секунд — в потускневших глазах словно мелькали вспышки воспоминаний. Вдруг, она продемонстрировала крайне странный, пугающий оскал. —      Сёнг-Ил явно был бы категорически против – но он тоже делал многое без моего ведома. Думаю, мы в расчёте. —      Наконец-то что-то поинтереснее маханий мечом… —      Сначала — теория. Или твои же силы тебя испепелят. Мне не нужен бифштекс вместо сына. —      Да что ж, ты... — Байлонг закатил глаза и хотел было прорычать от досады, — Йян’та. —      Считай, что это оздоровительная процедура. А сейчас — вспомни, видел ли что-то похожее раньше. Это важно.

***

Ничем не примечательный летний день. Жизнь вокруг двигалась лениво, утомлённая солнцем. Шестнадцатилетний Байлонг бы провёл ещё день за книгами, но в его покои вломилась Юдифь, намедни приехавшая в гости — и, незадолго до, ей внезапно пришла идея — посетить те самые руины, которые остальные обходят стороной...

«Браво, Юдифь. Потрясающая идея», — так ей Байлонг и донёс этот комплимент.

—      Ну, же, Байлонг, быстрее! Черепахи и то ноги чаще переставляют! —      Да помолчи ты, чис’са. Я не каждый день… Пф-х-х, с-скалолазанием, занимаюсь… —      Ты почти добрался! No dalej, stara dupka! —      Odpierdol sie! — шипя от одышки, прорычал Байлонг, отчего его произношение по случайности стало идеальным. —      To wszystko, mój chłopcze! — Юдифь ехидно загоготала, — Матерщину ты уже используешь, как коренной Stare-Koroniecz! Кряхтя и чертыхаясь, Байлонг всё же забрался вверх по скале. Впечатляющих размеров руины открылись заворожëнному взору — громадина из десятков поблекших колонн, полуразвалившихся кариатид и каменных перекладин в замысловатых барельефах и панелях. Базальтовые стены выглядели зловеще и возвышенно, а уже укрывшиеся патиной украшения в потали, в россыпи тусклых аметистов и частично истрескавшихся панелей из чего-то напоминавшего малахит, но насыщенно-пурпурный — пусть давно уже не такие яркие, как когдато незапамятно давно, но однозначно непередаваемо сильно дополняли ощущение чего-то мрачного, древнего и изысканного. —      Ятта-а-а… Как так вышло, что я всего этого не видел? —      Да ты почти всё время во дворце сидишь с книжками, затворник сраный – всё детство уходит! Ой-й... Как же так можно? —      Тоже мне, моралист нашёлся. Мы идём, со'нн ка? Замшелый камень некогда могучих резных колонн теперь покоился на пригорке. Произведения искусства — статуи, изразцы — сильно пострадали от времени. Тем не менее, вставки из драгоценного камня никто не пытался присвоить — не было никаких следов грабежа, что больно странно для местных бандитов и мародëров, каких на этих территориях в изобилии... —      Духи, ты только посмотри на это! В небольших альковах, на истлевающих от ржавчины подставках — огромные камни, испускавшие свет откуда-то изнутри. Байлонг взял один — холодный, настолько, что щипал морозом кожу как кусок векового льда с ледника. Более того, казалось, что они… Вытягивали тепло? —      Никто не пытался разграбить это место, что-то как-то это странно… — Юдифь явно испытывала тревогу от этого факта, хоть и не могла толком объяснить, почему, — И всё-таки, эту вещицу я возьму. Мне интересно, что это. —      Может, это на меня не похоже, но… Я не хочу их трогать. Не по себе мне от них. Вниз по полуразрушенной лестнице — множество окон, с видом на давно обвалившиеся ходы и пара массивных дверей, самого доисторического вида. Полуразрушенные стены невольно являли интерьер позабытых и истерзанных неведомой катастрофой жилищ. В паутине — черепки от ваз, и черепа тех, кто когда-то был здесь...

Где-то сверху кричали вороны — словно в предзнаменование.

—      Да тут целый город захоронен... —      Я читал о «цивилизациях, что были задолго до нас». Но даже как-то странно, что никогда не видел их останков... Или, хоть что-то, о них. —      Пойдём, скорее! Господи, так интересно!.. Они зашли за покосившуюся дверь. Обычный заброшенный дом, если не считать огромной дыры в полу с остатками лестницы, погружёнными в землю. —      Смотри, пещера! Хочешь узнать, что внутри? —      Спрашиваешь. Аккуратно спустившись, пара столкнулась с неприятным видом — огромные паучьи сети, со странными коконами, висящими со свода. —      Юдифь, эта идея мне больше не кажется хорошей… —      Байлонг, ты Тригонкалвес, а не курица. Или я ошибаюсь? —      Мы говорим об угрозе жизни… —      Ко-ко-ко-о-о… — Юдифь уперлась руками в бока, размахивая имя, как крыльями. —      Мы можем умер~ —      Ко-ко-ко, кудах, КУДА-А-Х…! — она закашлялась, и взяв ситуацию в свои руки, отащила Байлонга за собой в глубины провала в земле, — Т-твою мать… Воздух холодный. Ты заколупал, пойдём уже! —      Ты себе здравый смысл отморозила, похо-о-а-А-А~ И вдруг — вниз, по неожиданно покатому склону. Удар. Земля оказалась довольно мягкой, на счастье — потому, двое отделались парой синяков и царапин. А после — поняли, что это не земля вовсе. Вокруг — полчища коконов, паутина окутывала каждый миллиметр поверхности. Камень — укрыт следами непонятной грязи и чего-то смердящего гнилью. По углам — чьи-то вещи, со следами множества неестественно ровных отверстий. Байлонг и Юдифь вжались в камень и заорали благим матом...

Вдруг — оглушительно громкий шелест откуда-то из-за стен, двое — тут же зажали друг другу рты.

—      Каков шанс, что нас сожрут сегодня? — Байлонг перешëл на шëпот, чуть заметно подрагивая. —      Ну… Да? — ответила Юдифь, истерически захихикав. Тишина. Звук нарастал, как и сердцебиение обоих, схвативших друг друга за плечи. Что-то зашевелилось в коконах, и — треск. Подозрительно похожий по очертаниям на человека кокон дал трещину — нечто высунулось изнутри… Огромная хитиновая педипальпа показалась изнутри, вслед за ней — ещё несколько. Треск, грохот, хлюпанье чего-то гниющего и издававшего запах скисшего варенья — что-то, вылезло из кокона. Укрытое слизью и жëлчью существо прошипело, и размашисто отряхнулось — блеск крепкого и яркого хитина теперь почти слепил. —      Sino kaya?... — проскрежетал Арахнес, – Magpakilala ka ha? Двое застыли на месте — всë ещë в ужасе, а теперь, помимо того, сконфуженные. Они ожидали, что тварь просто сожрëт их на месте — но, как оказалось, она разумна, и говорит на каком-то языке. Но это всë ещë не отменяет шанса, что друзей могут попросту переварить заживо, парой мгновений позже. —      Ма-а… — рискнул заговорить Байлонг, – Исерайи’ко но миттащта окк'cа? —      Kaya sa… Mga iyon, na ngayon ay nasa... ibabaw? — со странно-встревоженной манерой, протрещал арахнид, — Sino ngayon ang umunlad, sa ating kawalan ang kumuha lupa sa aking kauri? —      Дай попробую. В лучшем случае нас не сожрут нахер, — встряла Юдифь, неторопливо обернувшись ко арахниду, и, сама не заметив, схватила камень из ладони, будто по наитию, и попыталась заговорить, — Naligaw kami dito. Kami namilong gustong abalahin kayo. —      Sa katunayan… Dapat akong magpasalamat sa iyo, para sa kagulusa na iyon, — чуть добрее, ответил арахнид, отвесив пару незнакомых на манеру жестов, — Не каждый день сюда кто-то заходит, и не начинает тут же орать во всю мочь. Я пытаюсь их успокоить, но они просто продолжают. Приходится их убивать — и тишина, и пища. Hindi maaaring makipag talo sarili na tiyan. —      Понимаю, тоже бы так сделала, — Юдифь засмеялась, отчасти искренне, отчасти от приступа ужаса, — Могу спросить, Вы, кто? Судя по кокону, Вы только что… Родились. —      Bahagyang totoo lang . Я там находился, ожидая. Пока тело восстанавливалось, что заняло… — арахнид подëргал хелицерами, будто сконфуженно, — Подскажи мне год. —      По какому правилу счëта, извините? —      Их теперь много? Было одно… —      У нас — сто двадцать седьмой, от Предвещения. У моего друга — плюс где-то лет тысяча, две, около того, — Юдифь обернулась, разговаривая уже на Исёль-Утском, — Байлонг, какой год, по вашему календарю? —      Сейчас — три тысячи сто тридцать пятый, от начала Железной Эпохи. Арахнес стоял как парализованный — крайне сконфуженный. Для него явно что-то очень не ладилось. —      Я ожидал, что вернусь быстрее. Похоже, моя империя более не существует. —      Это какая? —      Ang-La-Gubat. Аллитерация, от «Ang lagi nating umiikot na lambat» — кредо, какое было у нас. Те, как я — Manghahabi, были царями, политиками. Похоже, теперь, я всего один. —      А где это, вообще? —      Множества островов, десятки, под одним правлением — далеко к востоку от этого государства, где мы сейчас. Посреди океана. —      Вы от Инсектос? —      А, этот «язык терминов». Похоже, стал общим, с тех пор... Арахнес. Мы — не Инсектос. Я — там же, где наша империя была, на архипелаге. Быть может, остались хоть звери здесь, что похожи на нас? —      Погодите, Вы… — глаза Байлонга невольно выпучились, — Ваша империя занимала нынешний Исёль-Ута? —      Я не знаю, насколько велика эта держава, которая теперь здесь. Наши границы на архипелаге тянулись от моря до горных гряд при огромной пустыне, чрез леса и болота. —      Охренеть, я думаю — это на весь Исёль-Ута, Х'датти-Сай и Моркольчи… Целая цивилизация похороенена под землёй где-то пятой части планеты, и почему я об этом не знала? —      Я думал, там раньше только Авес и Грифони, на наших землях были? —      Мы были стëрты из истории иными. Теми, кто не желал нас на этой земле столь сильно, что они сожгли даже то время, когда мы были на свете. Байлонг и Юдифь переглянулись. Они не были уверены, форма речи ли это была, настолько звучная, или же кто-то и когда-то действительно перекроил само время, чтобы извести вид арахнидов с Анахроноса. Но кто мог это сделать? И кому было нужно настолько заморачиваться, чтобы уничтожить каждый малейший след их, на всей планете? —      Это был один~ —      Один?! — оба единовременно гаркнули, заитригованные историей, которую, похоже, даже человечество в целом знать не могло. —      Ни человек, ни машина — что-то промеж. Множество имён, и странная речь, в каждом слове – мириады смыслов. Ни плоть, ни эфир – но подобен и тому, и другому. —      В записях Влодека было что-то про таких ребят, — задумчиво промычала Юдифь, — ну, по крайней мере, похоже. Хер знает, насколько правда, но… — Я так понимаю, что рассказывать подробности будет неуместно, са'нн ка? — Ты же про секреты Короны не треплешься, правильно? Мне тоже смысла нет.

***

Жречество в Морхольте, вопреки всей очевидной, почти экзальтированной роскошности и пафоса остальных сфер его жизни, всегда было чем-то негласным. Вопросы религиозного толка всегда были в светской беседе Серпенти абсолютным моветоном — будь это центральный регион, или же глубокие окраины. Морхольт — держава целиком и полностью светского норматива в поведении, где вопросы «мирские» и меркантильные — единственные, что действительно подлежат прямым, гласным обсуждениям, но религия — была, и везде одна и та же, все были верующими, но никто об этом не сказал бы напрямую, никто бы не спросил о личных убеждениях по вопросам божественного и мифологии, все обряды и служения, до одного — проводились закрыто и тихо, в присутствии только жриц. А нарушение таинства религиозной службы — самое крупное преступление, одно из немногих, по пальцам можно было перечесть, за какие полагается гарантия смертного приговора. Потому, разговоры о религиозном для морхольчан, в особенности Старо-Коронцев — всë равно что отравление газом...

Будут корчиться, кашлять, чихать — что угодно изображая средь поводов, включая тяжëлые болезни, чтобы тактичнее избежать этой темы. Поскольку система работы определённых, очень узконаправленных силовых структур по Декрету Къелиха — была самой больной и сложной темой для Морхольче в принципе.

***

—      Но это звучит, как... Название было какое-то... — Юдифь, как ни в чëм не бывало, обернулась к арахниду, — Вы знаете Влодека? Много Вашу культуру изучал. —      Мелочный, фанатичный, но прозорливый идеалист. Его жизнь — никогда не будет стоить миллионов моих соотечественников, каких уже не вернуть, но это единственно верное решение. Эта грязь должна быть стëрта с земли. Габриэль должен исчезнуть. Он опасен для всех. Момент неожиданной вспышки очень личных, глубоких эмоций был слишком ярким. Арахнид не повышал голос, двигался так же плавно и быстро — но некое слишком примеччательное напряжение в его теле, словно натянутый стальной канат, его выдавало. Кто бы тот Габриэль ни был — он внушал Ткачу неподдельный ужас, и куда больший, чем даже скопленная годами неизгладимая кровная обида за геноцид. —      Ngunit — sapat na iyon. Masyadong maraming galit at kalungkutan upang… Magsalita tungkol dito. Скажите мне, куда вы собирались, здесь? —      Просто обойти пещеры, — ответил Байлонг, – увидели руины на поверхности, стало любопытно. —      Вам не стоит здесь ходить, дети, на этой глубине. Гибельные опасности и много яростных зверей. Некоторые — похожи на тебя, пушистый человек. Юдифь звонко хрюкнула со смеху, уже зная, что прозвище «пушистый человек» за Байлонгом закрепится надолго. А затем, до неë дошёл смысл — одновременно с ним самим... Они переглянулись, уже предполагая худшее. —      Блять, бандиты? Или сумасшедшие, с Elkhçe~? Юдифь запнулась и попыталась сказать название чëтче — но в итоге просто обплевала укрытый паутиной пол и взбесилась. —      Ang mga pula at matalinong laman, walang sala kanila, — вдруг добавил арахнид. —      Элкхтхкха? — Байлонг невольно захихикал с попыток Юдифь не подавиться замороченной фонетикой, — Их же сто лет уже не видели здесь. —      Может, здесь и ныкались, в пещерах, в их духе… «Красная, разумная плоть» — жуть. Ещë хуже, чем их обычное название... С чего бы, они нормальные? —      Они были гениальными учëными, врачами-чудотворцами и непримиримыми врагами резни и насилия, — вдруг уточнил арахнид, с заметной теплотой, — Наш народ был обязан им очень многим, если не всем. —      С тех пор всë изменилось, — мрачно ответила Юдифь, — Может, тогда и были, а здесь и сейчас — они убивают, пытают и приносят в жертву всех подряд, просто потому что им это весело. Ещë и в монстров всех превращают. Они ëбнутые на голову. —      Недавнее, — примечательно официозно отрезала Юдифь, и продолжила как обычно, — Две деревни стали кровавой кашей. Кишки навыкат с крыш, как кораллы на груди дворянки... Нам уже пора на выход. Мы не можем здесь больше задерживаться. Арахнес потупил голову — с досадой, и, очевидно, крайне глубокой. Его подавленность можно было почти услышать и без слов. Двое вовсе позабыли о том, что находиться вечно они здесь не могут — беседа оказалась на удивление затягивающей, а страх и тревога почти улетучились. Но арахнид обернулся к двоим, со странным выражением — понять его было лишь сложней из-за паучьего лица. —      Patawad. Hindi kita ay palabasin. Сердца Юдифь и Байлонга, единовременно, будто бы провалились куда-то в землю. Тревога обдала обжигающим льдом тела, мышцы стиснул мимолëтный, мучительный паралич. —      П-погоди, что?… —      Почему это, хех, в-вдруг?...

Стрëкот — громкий, ритмичный; Арахнес резко затряс головой, брюшко подëргивалось в такт. Похоже, что он… Засмеялся?