Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Biro lang — kaya ko ito. Ngunit gayon pa man, isang bagay ang kailangan ko sa iyo. Isa o isa pa sa inyo, talaga. —      Какой же ты мудрый, блять, — Юдифь раздражëнно сплюнула, и аккуратно прильнула к уху друга, напряжëнно зашептав, — Любой младенец, наверняка, проникнется твоими идеалами. —      Но я, видимо, туповат даже по этим меркам, не понимаю, — отшутился Байлонг, пытаясь подавить нарастающий страх, — Ano ang kailangan mo sa amin? —      Pag-aalaga ng mga bata. Kailangan ko ng isang kahaliling ina. Ситуация приняла крайне тревожащий оборот в одно мгновение. Зная особенности паучьей физиологии, шанс, что их превратят в живые коконы — был недопустимо большой. —      У тебя так давно секса не было, или что, мудло хитиновое?! —      Para sa aking mga kamag-anak, ako ay katulad ng iba. Ayokong pilitin ka — at hindi ako nasisiyahan sa paggawa nito. У меня есть лишь одна причина на это — которая меня обязывает. —      И какая принуждает к изнасилованию, о, расскажи же нам, недалёким! Мы явно тут же проникнемся твоими идеалами, и сами ноги раздвинем!... Арахнид взмахнул ладонями — и псевдо-руки потянулись вслед. Ослепительные синие искры вспыхнули меж хитиновых пальцев, стреляя тяжëлыми нитями света во все стороны. Несколько пасс, и пальцы растянули вспышку в облако астральных нитей, во мгновение — стирая грани реальности вокруг; Байлонг и Юдифь открыли глаза, увидев картину: дома, города, селения, народ Инсектос — всë было обглодано, укрыто толстым слоем жëлчи, слюны и кислоты; некоторые были живы, дети — стеная и корчась, в попытках кричать, позвать на помощь... Вдруг, невыносимо громкий стрëкот с высоты неба — и сверху на едва живого рухнула громада невесть чего, под звуки дьявольского, гудящего рëва; туча пыли разошлась в стороны — огромная тварь за несколько мгновений безучастно разорвала ребëнка на части; переломила хребет и вырвала суставы, после — захрустели хелицеры, и останки скрылись во рту омерзительного подобия саранчи. Ещë дюжина слетелась вниз, обгладывая всë остальное: будь то камни, растения, здания, тела, оружие или транспорт; за пять минут — не осталось ничего, кроме пыли, мусора и луж крови. Арахнид щëлкнул пальцами — картина изменилась; эти же существа, пожирали заживо представителей всех остальных наций и рас Анахроноса. И планета, с каждым днëм — становилась всë более и более пустой; они сожрали всë, что было на свете — и в конце концов, друг друга…

И более, жизни не стало — лишь бесконечная пустошь, укрытая пищеварительными ферментами. Едва образы исчезли, Арахнес взглянул на Байлонга исподлобья, настороженно, даже по-своему снисходительно.

—      Это — Isinilang-Sa-Digmaan . Tinatawag din namin Dahilan silang. Как и гласит их имя, они были выведены ради войны. Войны, что окончит любые другие. Совершенное живое оружие. Мгновенно плодятся, и уничтожают любые препятствия и армии за секунды. Неостановимы, как волны цунами, как вулканическое извержение. Они несут смерть всему, до чего доберутся. Оружие, созданное Manghahabi, как ультиматум иным державам. «Вы уходите с наших земель навеки — и мы не уничтожаем ваши». Теперь, когда Manghahabi были убиты — Dahilan начали просыпаться. Они уже летают по земле, единично. —      Я видел отчëты стражи две недели назад — Байлонга вдруг осенило, — припоминаю, теперь. Какая-то тварь сожрала заживо целый отряд патруля — всего одна, похожая на гигантского жука… —      В Дужедуме то же, — мрачно добавила Серпенти, — только, вот, целое гнездо. Разобрались быстрее, чем думали, но пришлось практически сжечь целиком несколько улиц… —      У нас апокалипсис тихо жужжит за океаном, и никто даже не знает. Какие потрясающие, долгожданные новости! — Байлонг с тихой ненавистью обернулся к арахниду, цедя каждое слово сквозь зубы, — А где ты раньше был, «спаситель цивилизаций»? Где тебя носило, пока ваш «эксперимент» сжирал планету? Или как-то «вспомнилось» только сейчас, со’о нан'ка? —      Мы на кой тебе? Развлечься решил, недотрах вылечить, напоследок? Или мы такие особенные, и честь имеем — что ты, теперь, поимеешь? Дай угадаю — никто больше не знает, как это остановить? —      Я имею право взять бразды правления над народом вновь, — Арахнес медленно кивнул, будто бы растягивая удовольствие от момента смятения двух своих жертв, и указал на свиток-кодекс псореди сгнивших останков на земле, — Они пойдут за мной без ропота. Но лишь если я вернусь с наследниками. Один Manghahabi — не больше, чем икона. И каждый из них должен быть от благородного тела. Будь то рождëнный от зачатия, или чрез саторофагию, материнское тело должно быть от благородной крови ради генетической чистоты. Чистота крови — удержит род Manghahabi от вымирания. —      А мы обычные чинуши, вообще-то, — равнодушно парировала Юдифь, — не подходим по твоим предпочтениям, старичок. Толку нет. —      Walang kwenta ang pagsisinungaling sa akin, — пугающе удовлетворённо ответил арахнид, будто дожидаясь ровно такого возражения, — Alam ko na kung sino kala. Ваша манера, речь, дух — аристократия. Эту силу духа нельзя перепутать. —      Блять, то ли разозлиться, то ли польститься, — прошипела Юдифь, — А если я просто возьму и вылезу отсюда? Убъëшь? Так не успеешь.

—      Попытайся| — поймëшь, что| не|сможешь. А| если |сможешь — то| твой друг не|

сможет.

Юдифьи отправилась к яме, позади. Она усмехнулась, пристально оглядывала всë вокруг, и неожиданно почуяла очень странный запах, нечто, замеченное только сейчас, необъяснимое, неуместное. Пахло электричеством, мокрым песком, гарью, пробкой, высушенной шерстью и яблоками. До невозможности странное сочетание, тут ничто не могло так пахнуть – и чем более эта мысль стучалась о разум, тем сильнее становился этот тошнотворный аромат. И стены вокруг, в толстом покрывале паутины, больше не были чем-то обычным и нормальным… Уже не было, больше, никакой ямы, и это была не паутина. Стекло, пух и зеркала. Серебро и ртуть. Чистый свет и полчища калейдоскопов. Они были давно не в реальности, где были совсем недавно. Мысль — словно и не принадлежащая Юдифь лично, скорее переданная, будто в знак доброй воли. Они не там, где существуют люди. Они — в Мираже. А перед ними — был тот, кто служит Гностаморфе. Она не знала, что такое Мираж и кто такой, или такая, или что такое Гностаморфа, но понимала, что это так. И понимала, что вне Миража они бы ничего не увидели, и арахнида тоже, как и он их… Байлонгу пришлось смириться с положением, ибо ничего более не остаётся. Попытки вылезти вслед — ни к чему не привели, как бы Байлонг не пытался. В течение часа он испробовал все способы выбраться и все способы давления на Арахнида, вплоть до прямого нападения — тот равнодушно отбивал атаки. Кинжал он попросту выбил, как надоело терпеть. Байлонг опал наземь, молча. Смотрел в одну точку — ничего вокруг не шевелилось...

Ничего вокруг не было. Только стекло, пух, и зеркала.

—      Ч-что мне нужно… — тихо, будто уже примирившись, спросил он вдруг, — Делать? —      Мне нужна кровь, и семя, — Арахнид подошëл ближе, почти вплотную, ладонь на спине Байлонга, затем уже на груди, — Покрыть коконы, и ввести их в утробу. Байлонг ощутил приступ головокружения и тошноты от одной мысли — он решил не тянуть время. Кинжал из ножен — по ладони. Байлонг чуть поморщился, и кровь тонким ручьëм потекла вниз. Арахнес аккуратно обхватил конечность и — губами к ней. Байлонг понятия не имел, что у пауков может вовсе быть язык. Ощущение было, благо, не омерзительным, но однозначно крайне странным. Несколько минут стрëкота хелицер, покалывания и щекотки — членистоногий август отстранился, а раны, после, как не было…

Байлонг поблагодарил всех богов на свете, что не имел арахнофобии — но когда его поимеют, и если выживет после, явно рисковал получить.

Ладонь скользнула под воротник одеяний — мурашки по телу, кровь прилила к лицу, сердцебиение молниеносно загрохотало. И, Байлонг успел лишь моргнуть, как перед ним уже стоял как будто кто-то иной. Выглядел совсем иначе. Куда более человеческая внешность, аккурат под стать Первым Людям, разве лишь с заметными паучьими чертами — крупные хелицеры и три пары глаз, ослепительно синих с золотой каймой. За спиной, по-прежнему — паучье брюшко, три пары гигантских педипальп. Остальное выглядело весьма человечным, не считая пугающе длинных и толстых, чëрных, будто идеально обточенные куски яшмы, ногтей. Завораживающий длиннополый сюртук с вышивкой, рубашка под ним, золотые украшения с топазами — выглядели потрясающе роскошно, и казалось, что на это было бы даже дышать слишком дорого, даже для уже видавшего роскошь принца. Пугающе длинные и тонкие пальцы уже расстëгивали застëжки жилета. Изменение внешнего вида явно облегчало восприятие — и физиологическая реакция не заставила себя ждать. Впечатление кардинально изменилось, и эмоциональные волны прикатили чудовищным возбуждением на место страха. Байлонг всë сильнее дрожал, дыхание сбивчивое и словно бы кипящее — и часть сознания юноши давнот уже вопила, требуя, чтобы дело наконец пошло быстрее, пока остальная — пыталась оценивать ситуацию и испытывала явную тревогу и страх пред очевидной неизвестностью в деталях предстоящего секса с чудовищем. Педипальпы — вверх, со свистом, тело Байлонга поднято над землëй, будто пушинка; пояс слетел наземь, матерчатые брюки — издевательски медленно сняты; член был уже до боли крепким, преякулят лился будто рекой… —      Huwag mag-alala, — с пугающей ухмылкой, обозначил арахнид, — Ты можешь сказать, что ты хочешь. Или я сделаю всё самостоятельно. Kung ano ang susunod ikaw a magpasya. —      Я… — Байлонг пытался сказать хоть слово, но смущение и страх вышибали любые мысли из головы, — Мы можем закончить с этим побыстрее? Я не хочу тянуть время. —      Разве я так плох? —      Не издевайся, блять! Не каждый день я трахаюсь с пауком, и он… Всë остальное, что ты там собирался — и я не особо люблю принуждение, если это нужно было уточнять! —      Maghihintay ako sagot kung gayon. У нас очень много времени... —      Мне неважно, что! П-просто чтобы мне хотя бы не было больно… Papayag kayo. —      Gagai. Чужие губы касались груди — мягкие, и одновременно чуть холодные, тяжëлые. Ладонь скользнула вдоль линии пресса, оставляя за собой приятно-ноющее ощущение напряжения, мышцы чуть подëргивались в такт движений пальцев Арахнида. Крепкая хватка у ствола члена — такая же прохладная, задвигалась, быстро и плавно, словно по маслу. Шипящий стон отразился от стен невозможной пещеры, нити паутины зазвенели, словно ветряные колокольчики. Ощущение шëлковой ткани, вдоль всего тела, едва заметных порывов ветра, перехватывавших дыхание. Желание кончить то сносило разум, будто шторм, то угасало — каждый раз, заставляя Тригонкалвес умоляюще скулить о продолжении.

Поцелуй, мягкий, но отчего-то губы после налились кровью, опухли, и почти ощутимо требовали больше, ещë хоть одно касание. Стыд отбирал дар речи – и понимание собственного возбуждения от происходящего только распаляло его же.

Каждая клетка тела была опутана накрепко в сетях из экстатических ощущений, терзавших, лишавших любой власти и контроля, и чувство силы, безраздельной доминации над всем, включая собственные мысли, дыхание, душу — безумно пугало, и ровно так же оно было парализующе блаженным, приносило ровно столько же неописуемого экзистенциального страха, сколько и удовольствия.

Разделëнный меж абсолютным первобытным кошмаром и наркотически-пьянящим, превозносящим экстазом, Байлонг лишь чудом не терял себя, в ощущениях непостижимых и хтонических, невозможных...

Ладонь скользила вдоль ягодиц, крепко сжимая, гладя — и Тригонкалвес не мог сказать теперь и слова, лишь исступлëнные стоны на пике дыхания. Между оргазмом и его слишком тонкой гранью, расстояния становилось всë меньше — и всë тело юноши, бессловесно, отчаянно молило арахнида дать кончить, единое прикосновение к члену уже было как разряд тока. Когда пальцы скользнули внутрь ануса — Байлонг начал захлëбываться собственных дыханием. Он не мог даже представить такого сильного возбуждения до того — каждое касание, каждая мысль, даже собственное дыхание и сердцебиение, казалось, стяжали его разум и плоть.

Когда он смог, наконец, снова говорить — он кричал мольбы порвать его, вогнать член арахнида глубже, сделать своим — и снова, снова, снова… Количество оргазмов он не смог бы посчитать после, даже если б был в покое. Ощущение, будто собственной спермы вылилось литров три — было бы преуменьшением.

Наконец, семя паука разлилось внутри — и, нечто, помимо того. Множество нечто, будто крупные бусины. Ощущения после, преследовали тело Тригонкалвес ещë полчаса — трясло, со рта бежала слюна, с глаз постянно лились слëзы, член тëк всë с той же силой, как в начале. И, как пелена начала исчезать, сползать с разума, будто тяжëлое одеяло — появились более странные ощущения. Шевеление, внутри — будто бы нечто толкалось внутри кишки, пробивая путь наружу. Тревога молниеносно начала возвращать своë исконное место — и, яйца выпали из анального отверстия сами собой. Пара трещащих звуков — и неисчислимое полчище маленьких пауков, каждый, словно живой синий топаз, устремилось в сторону арахнида. В его холодных, жутких глазах — сияние искренней радости... И, оба оказались вовне, аккурат за стеной от инородной реальности, в совершенно другой, но полностью обычной, яме. Байлонг — был полностью в одежде и без следов чего-либо на теле, но ноги были всё такими же ватными, голова гудела, и нестерпимое жжение меж ягодиц напоминало о реальности, хотя бы чего-то из, произошедшего. Двое сидели в пещере тихо, почти без разговоров, никуда не двигаясь. Байлонг пытался вернуть разум на место, Юдифь пыталась сделать ровно то же. Время они даже и не думали считать. И, вдруг, грохот, новый, чуть вдали — металлический звон, чьë-то сопение, тихая Исёль-Утская матерщина, чуть косолапящая тяжëлая поступь…

Байлонг уже прекрасно знал, кто тут был — и он в жизни не был ещë так рад его увидеть, пусть и знакомы они были далеко не так много.

—      Господин Чи-Шань?.. — на опережение выпалил Байлонг, со смешной шепелявостью, — Что Вы тут делаете? —      Это вы что тут забыли, недомерки?.. — он протëр глаза, те резко округлились, и он почти тут же рухнул в земной поклон, ни то по традиции, ни то в шоке, — Духи, Господарь Байлонг, это Вы?.. —      Са, тот самый недомерок, — хмыкнул он, едко взглянув на Чи-Шаня. —      М-мэт’та омойтта, нагрубил сгоряча… Для чего Вы сюда пришли? Это место опасно. —      Да мы сами случайно его нашли, стало интересно… — Юдифь попыталась вклиниться в разговор, но тут же была прервана рапортующей манерой гвардейца. —      Анонимный источник сообщил, что здесь обосновались бандиты, неделю терроризирующие продовольственные обозы и мирных селян. Я недоумеваю, что могло Ваше Сиятельство тут забыть. —      Вы верите «анонимным доносчикам» ? Я разочарован, честно говоря, — Байлонг развёл руками и ухмыльнулся, отчасти назидательно, отчасти злокозненно. —      А кому ещё? Господарь, простите меня за наглость, но народ не любит сообщать ни о чём страже, — ответил капитан гвардии, скептично сложив руки накрест, — И отношение стало только более предвзятым после реформ Дайбуцу . Нас теперь боятся даже малые дети, как явление нечисти! —      С такими принципами, из-за которых эта предвзятость и взялась — разумеется. Мне напомнить Вам, что было при Царе Ракпонмыанге? Или, может, Царе Тёхэне? Вот, тогда — гвардию действительно боялись. Вы, мне кажется, намекаете, что мой отец — плохой правитель. Миминэнна, может, пора Вас казнить, за излишние вольности?.. —      Т-т-танна-мада! Шикью подери, н-но в-ведь… —      Хотите начать оправдываться, господин Чи-Шань? Советую найти что-то веское. —      Б-блять, господарь Байлонг, я же п-просто… Чи-Шань был в отчаянном поиске ответа, в результате которого он не окажется в петле на эшафоте, пока интенсивность садизма и ядовитой иронии во взгляде Байлонга нарастали по экспоненте. И самым ужасным для отомодари было то, что принц явно получал от этого искреннее удовольствие, что легко читалось в его глазах.

Гвардеец, здоровенная громада стали и мышц о трëх метрах роста, был в одном своëм лишнем слове от инфаркта — и уже как минимум трижды проклянул десятиэтажными выражениями себя за то, что не промолчал.

Трое солдат гвардии подле — тихо поддерживали комментарий Юдифь, не вступая в диалог напрямую. Мужчина тяжело вздохнул, кое-как оправившись от ощущения, что его жизнь пролетела у него перед глазами, без единой фактической причины. Княгиня Латарникева-Аугустина, тем временем, уже убежала вперёд, исследовать древние руины самостоятельно. Принц не имел более выбора — кроме как проковылять вслед за своей подругой, явно родившейся с шилом в заднице. —      Да больно интересно вояк слушать, — крикнула Юдифь. —      Это не вояки, а жандармерия! Всё одно — дармоеды, Шикью их порви. Сколько ни смотри за их работой — вечно только притворяются, что работают. Вдоль каменных помостов высились монолиты и статуи; множество колоссальных размеров башен, балконов, шпилей и десятков резных каменных помостов свисали со сводов ущелий и гротов. Частые включения огромных кристаллов в толще породы, сиявших, с отливом охры, умбры, розы…  

И, рой огромных, вальяжно летающих у самого свода мотыльков – что казалось, почему-то, единственной странностью в этом месте.

Принц, пройдя вслед за Юдифь, чуть было не обронил челюсть на землю — вдалеке, на камне, казавшимся белым из-за игры света и мастерства выделки, виднелась многометровая, вытесанная из цельной скалы, статуя — женщины, с утончëнно-возвышенными чертами лица, строгим взглядом и длинными, острыми ушами — Unguentates. В руках еë — громадный шар, почти прозрачный, внутри которого — такой же огромный, сгусток фиолетового пламени, будто живой, дышащий. Материал — было бы сложно даже предположить. —      Кто такая?.. Занимательно выглядишь… — спросила Юдифь, косясь на древнее произведение искусства будто жиголо на новую симпатичную соседку. —      Мимиттай. Ну, человек же — понятно, что она выглядит странно, — ответил юноша со знающим видом. —      А мы кто, по-твоему — деревья? —      Да, ты, к примеру — пенëк, дубовый. Это — с Первого Человечества. Я читал о них. Некоторые из них выглядели, ма-а, как-то так. —      Красивая nunia. Я б дала... Ой, да если они все так выглядели — то подумай, какой генофонд у них был! Jakie wspaniały!... — Серпенти драматично вскинула волосы ладонью, будто на выступлении в театре, и тут же зычно гоготнула с собственной пантомимы, — Извиняюсь, гены морхольтской аристократии перевозбудились, видимо... —      Без классизма, расизма, похабщины — хотя бы секунд пять? — любознательный принц нервно дëрнулся, выбитый из концентрации неожиданной ремаркой. —      «Без классизма, расизма и похабщины», — сказал коренной Исёль-Утец! ХА!.. Сука, лучший анекдот в моей жизни, я сейчас прямо тут издохну …! —      Легенды говорят, что боги изгнали их из нашего мира, за нечестивый образ жизни. А другие — что они нашли путь в лучший мир. По Синодальным канонам — их вообще стёрла со света катастрофа… В общем – больше их не осталось, и никто, как обычно, не в курсе, почему так вышло. —      Ты-то, сам, как думаешь? Я, вот, уверена — какой бы бог то ни был, он бы не стал изгонять такую кралю, если он не фригидный, какой... Или педик. —      У Бургундских спроси, про "фригидных педиков", по их части, – запоздало парировал Байлонг, но гулкий смешок из коренной морхольчанки успешно выбив, – Все эти истории очень… Мутные. А в Исёль-Уте, все исследования Синод запретил… Тут невозможно нормально обучаться чему-то, кроме делопроизводства и богословия... Хотя бы медицина – повод для гордости. —      Да я в курсе, – с толикой понимания, дополнила княгиня, – Я увидела как-то телеметрию по расходам Синода, за неделю, на цензуру и суды по "еретизму". После этого, на всех языках, по-моему, к Богу обратилась. —      Все счетоводы с Дайбуцу сейчас явно чихнули, – фыркнув со смеху, дополнил Байлонг. —      А наши – заплакали! Пока Байлонг всë глубже проваливался в меланхоличные сентименты и какие-то воображаемые политические резолюции для собственного успокоения — вдруг, пару молодых людей окликнул сзади грохот чуть прокуренного баса капитана гвардии. —      О-ой! Господарь!.. Не стоит расходиться, здесь всё ещё может быть опасно! — грохочущая махина в доспехах, казалось, заставляла дрожать всю пещеру до самых сводов. —      Да ну, правда? — съязвила Юдифь, — А мы же сюда с вами пришли на светское рандеву, все, да? —      Пизда, — Чи-Шань мастерски проигнорировал смертоносный взгляд, полученный в ответ на эту реплику, — Нам не стоит расходиться, ведь если тут есть опасность, а она, скорее всего, есть, и мы разойдёмся, то все умрём. —      Вы такой оптимист, господин Чи-Шань, Вам раньше говорили? Аж жизни радоваться перестаёшь, как послушаешь, — с размаху врезав себе ладонью по лбу, прошипела Юдифь. —      Если здесь так опасно, то Вы, господин гвардеец, почему так далеко от нас шастаете, и наш тыл не прикрываете, са? — огрызнулся Байлонг на странный патронаж в поведении мужчины. —      Господарь, а с каких пор Вы так озабочены моим нахождением в Вашем тылу..? Глаз Байлонга очень зловеще подëргивался, в руках появилась заметная дрожь. Во взгляде — что-то непередаваемое, и явно не благое. Юдифь хотела было отреагировать вытрезвляющим ударом в челюсть, что читалось в еë выражении лица, но спустя секунду — будто щелчок в голове, и она, словно бы осознав что-то, или, быть может, вспомнив – изобразила полное равнодушие... —      А с каких ты спросил, шавка легавая! И, спустя пару мгновений, на умопомрачительной скорости понеслась к новой диковине. Чи-Шаня неописуемо покосило в лице – то ли от шока, то ли от глубокой впечатлённости лексикой, и он ещё какое-то время глупо улыбался вслед, прежде чем на что-либо отреагировать... —       С-стоять! – он одёрнулся, – Великие Духи, что, блять, за наказание!.. Бегом продвигаясь вперед и оглашая необозримо большую пещеру восхищёнными возгласами, недовольным рычанием и громыханием доспехов — разношёрстная компания, или даже кампания, исследовала незнакомое целому поколению место. Сияющий минерал, рассеянный по сводам и стенам пещеры ощутимо гудел. И это отчего-то нагнетало малопонятную тревогу. Cтранные, почти сверъестественные растения, оказавшиеся здесь будто бы аккурат с иного измерения. Громадные корневища ветвились и искривлялись в спирали через толщу камня, едва заметная вибрация пронизывала землю на каждом шагу, словно бы всë место целиком было живым. Стволы грибообразной флоры мерно покачивались, даже не от ветра — сами по себе. Мохоподобный растительный ковёр целиком поглотил твëрдую породу, и тонкие нити гаргантюозных, подвижных гифов тянулись чрез пушистую толщу, щекоча ноги. От растений лился удивительно яркий свет со всех сторон, из споровых мешков, из сосудообразных отростков меж стволами, переплетаясь; лишь мельком заметное движение где-то на краю взгляда временами цепляло внимание; странные подобия кустов, пылающих ярким огненно-рыжим светом, окружали единственную проходимую тропу внутри невозможной рощи.

Их цветы, до боли похожие на глазные яблоки, наблюдали за каждым движением, и тихие щелчки от них давали понять, что сходство могло быть чем-то куда большим, чем просто нервирующей парейдолией.

Чем глубже компания продвигалась через заросли, тем острее становилось чувство наблюдения, и чем дольше — тем острее. Кто бы ни наблюдал, это необъяснимое присутствие ощущалось даже в воздухе — и некое ощущение твердило, что этот наблюдатель терпеть не мог нежданых гостей. —      Их всё больше… Понадобится оружие, — сказал кто-то из гвардейцев. Люминесцентная пыльца была красивой, и Байлонг провёл по ней пальцем, но вскоре начала жечь. Попытался еë стряхнуть, вытереть — но жжение только нарастало. Наспех вынутый бурдюк со спиртом — Чи-Шань вылил содержимое на его палец, Байлонг скорчился в приступе боли, но это, на удивление, сработало. Пыльца слезла с пальца, оставив после себя едва заметное покраснение. Это не было похоже на обычный след пыльцы — подушечка пальца ныла, болела, но при том, с ней сталось что-то ещё. Малообъяснимое чувство, иррациональное, что эта часть его тела, с пальца до ладони, до всей руки, принадлежали не только ему, но чему-то инородному, озлобленному...

Спустя считанные секунды — уже ни одна из этих частей не принадлежала ему вовсе…  

Грохот за спиной заставил всех опомниться — хтоничный треск и рëв, обрушавшаяся порода и выступы камня, шипение, будто кислота. Вся роща будто бы единовременно ожила, с омерзительным рокотом, полетев вслед за нарушителями — хлещущие лианы, облака газа, живые корневища, взрывавшиеся плоды, стены из бритвенно-острой листвы и колючек, тысячи и тысячи крохотных спор, летящих заградительным огнëм как мушкетные пули, картина — будто сама природа разом очнулась и начала наступление без объявления войны...

Глава резко гвардии подхватил Байлонга на руки, будто ребëнка — и весь отряд со всех ног полетел прочь с чудовищной рощи, в ужасе, пока за спиной — их исступлëнно пытался настичь органический апокалипсис.

***

Ходы в камне обрушились, наглухо, придавили насмерть самые прыткие из растений — бьющиеся в спазмах коренья, в попытках пробиться через уже непреодолимую преграду, быстро издыхали, на потеху чудом спасшимся... —      Звук, как… Вода шумит. Пахнет мокрым камнем, и… Тьфу, блять! Боже… Как будто керосин в воздухе, или что-то ещë хуже! Маслянистое что-то, и воняет чем-то приторным. Там завод, что ли? Запах, как на ректификации… Коридор резко стал больше — теперь, грот, полный холодной воды подземного источника. Высоко, как минимум, метров на десять наверх в своде — дыра, обрамлённая кирпичом. От неё, на манер спирали — сваи из цельного камня, утопающие в горной породе; «солнечный колодец» — сквозь него струился свет с поверхности. Из озера, будто заострëнные лезвия — обломки металлических деталей и полуразрушенных статуй; чуть дальше, рядом с озером, в стене грота — ещё одно отверстие, в десятках странных украшений: черепа, раскрашенные смолой, костяные колокольчики, газовые и керосиновые фонари из блестящего тёмно-серебристого металла; повсюду следы индустрии, что казалось чем-то откровенно нелепым, невозможным; там — пятна нефти, сям — рассыпаные горки селитры, пороха, купороса; само озеро обросло солидными скаламм кристаллических солей, ничего общего не имеющих с обычным природным источником...

Такие вещи могли тут появиться только спустя долгие годы безбожного загрязнения воды деятельностью химпрома. И, в углу, где сходились проржавевшие трубы газоотводов — пещера, откуда светил слабый синий свет. Газовая горелка — на природном газе, судя по цвету.

Юдифь, тихо скользя между камнями, аккуратно подбиралась поближе, останавливаюсь каждые несколько метров. Сквозь слабый свет она разглядела очертания импровизированной комнаты, шокированная. Всë — в масле, мазуте, металлических устройствах, будто изначально бессмысленных, патрубки в ряд со стен, палящих то огнëм, то тошнотворным дымом; стол, на удивление дорогой, и добротно украшенный по виду, но непонятно из чего; множества ламп накаливания с потолка, без капсюлей — торчащие и искрящие провода, будто ради украшения; стена поодаль — во множествах реле и электрических диодных лампах, все издавали тихое, даже отчасти успокаивающее гудение; под ними — постель, каменная, поверх которой лежал синтетический настил. На нëм недавно кто-то спал... Далее, меж острых скал, по каменной тропе, опасно тонкой, средь зловонной бездны, где глубоко внизу сияло что-то, в ядовито-буром тумане. Второй компании — посчастливилось куда меньше. Поросль из корневищ, прежде растение, мëртвое — дальше, стало чем-то совсем иным, вновь живым, но вовсе не как флора. Наросты и пухнущие фолликулы, толстый слой маслянистых жировых тканей — плоть, вместо коры. Компания пригляделась получше — и никакого камня здесь не было. Кость, гниющая плоть, полная невесть чего в опухолях — что издалека, в болезненной дымке, напоминало обычную горную породу; полчища острых сталактитов и сталагмитов — к ужасу путешественников, едва заметно шевелились и пульсировали...

Зубы. Капли сочащейся лимфы зловеще блистали на поверхности мясного ущелья.

Едва сдерживая тошноту, Байлонг пытался не споткнуться на скользких лужах, полных кашицеобразных ошмëтков и склизких куч невесть чего, всеми силами игнорируя их существование; глубже — нечто, выглядящее как громадное гнездо; тысячи странных яиц лежали в кислоте, покоились в коконах на стенах, свисали с потолка, и вокруг — неисчислимые полчища мошки, мух и иного, крайне неспокойного и агрессивного гнуса. Трое прошли далее, и Чи-Шань щëлкнул чем-то на алебарде — несколько громких, трещащих звуков, и лезвие ослепительно вспыхнуло огнëм. Байлонг едва не разрыдался от счастья — и он никогда прежде не думал, что комбустивная смазка для лезвия может заставить его испытать такую радость вовсе. —      Откуда эта вещица? —      Брат работал инженером, в Роду Ён'чжу. Подарил мне, на службу — в честь юбилея. —      До сих пор понтуется этим дрыном, дорогущим, перед новобранцами, – словно невзначай, обронила Аяно, — Стоит больше, чем вся Западная волость Исёль-Ута. Байлонг посмотрел на неë, как на призрака. С головы до ног, проморгался, протëр глаза — не поверил. —      Мне повезло, тебе нет. Я виноват, что ли, что меня взяли в Академию – а ты не смогла оплатить первый взнос на отборочных? Который год мозги ебёшь! —      Субординация! —      Просрана — когда начала мне впервые приписывать за богатого родственника, — грациозно контр-аргументировал Чи-Шань, – Я стараюсь и работаю не меньше твоего! —      А что за Академия? – кое-как втиснул вопрос Байлонг, в надежде, что это хотя бы отвлечёт обоих от "меряния сумами". —      Прибежище терорристов и рецидивистов, под крылом иноагентов, – едко отчеканила Аяно, словно всю жизнь ждала кого-то, кто спросит. —      Коллегия Ичиботсу, если точно, — полностью проигнорировав обиженную до конца дней однополчанку, ответил Чи-Шань, – Когда она ещё стояла... Ма сэн, они даже иногда цирковые представления у себя устраивали... А так, там была когда-то ещё и частная военная академия, где обучали техникам, которые забыли даже там, где их впервые придумали. —      Техника «циркачей»? — почти кипела от распиравшего ехидства Аяно, к глубочайшему неудовлетворению Чи-Шаня, — Зашвырять оппонента воланчиками до смерти, например?.. Вдруг — удар, чуть не опрокинувший всех троих. Бурые брызги ошпарили доспех и кожу — лишь чудом Чи-Шань успел отреагировать на таран со стороны внезапно разорвавшегося патрубка, выставив баклер…

После, погеройствоваший единожды щит и был таков, свалившись с привязи и тут же обратившись в труху из ржавчины, щёлочи и купороса.

—      Кстати, о «воланчиках»... —      Смерть всегда забирает лучших, — добавила Аяно, с толикой саркастичной, театральной меланхолии, украдкой оглядывая останки своего неодушевлённого спасителя. —      Можешь поучиться на его примере, и пойти в авангарде, — прихрюкнув со смеху, прожужжал Чи-Шань в ответ. —      Не смогу, увы! — с душераздирающей ехидностью, выпалила Аяно, — Медицинские противопоказания. Она сначала хотел было продолжить словесную баталию колкостями – но тут же дëрнулась, осёкшись, будто от невидимого подзатыльника — и обернулась к Байлонгу, с пристыженно-тревожным видом, который уже крайне старательно сверлил её затылок разочарованным взглядом. —      Г-господарь Байлонг, Вы не ранены? — тараторя, спросила Аяно, испуганно склонившись над своим будущим монархом, будто бы действительно в попытках разглядеть какое-то ранение. —      Сэн’н да, не отвлекайся. Можешь продолжать меряние "дрынами". —      Б-блять... – Чи-Шань едва ли не буквально взорвался со смеху, и до смешного деликатно прикрылся ладошкой, одетой в латы на каждой фаланге, — Всегда была, у неё, такая привычка. Может, настолько хочешь видеть в себе мужчину, та'а-ло?.. —      Прошу простить, господарь, с-слишком увлеклась... —      Кхайбэ йо, я шучу, — тихо просмеялся Байлонг, соболезнующе глянув Аяно в глаза, — Для солдата, вредно всегда оставаться такой серьёзной. Взгляды представителя низкого боярства и августейшей особы не отрывались друг от друга, по какой-то неясной для себя же причине. В мыслях обоих и вокруг — неловкое, сконфуженное затишье. Смотрели, будто бы начали углядывать что-то совсем новое, что-то увлекающее, возбуждающее интерес…

Аяно громко прокашлялась, делая вид, будто смотрела куда-то в сторону всё это время. Гвардеец и принц посмотрели на неё — и тут же синхронно отвернулись по сторонам, резко покраснев.

—      Я чего-то не знаю про Вас, господин Чи-Шань?.. —      Ничего не было! — проревел он в ответ, и голос тут же предательски сломался. Не считая того, получилось почти убедительно, но мелкая дрожь и смущённая, покосившаяся, и к тому же алая физиономия Байлонга, что никак не хотела приходить в норму — выдавали обоих с потрохами. —      Простите великодушно, та'а-ло… Я просто поперхнулась чем-то… Или, кем-то – тут мошка повсюду. Минуя полчище всë более зловонных гор гнили и неисправной техники — ощущение пристального наблюдения росло с каждым шагом только больше. Маленький проход показался вдали — перекрытый путами проводов и щепы. Кое-как прорубившись сквозь них, далее, в недра уже удушающей непереносимым зловонием пещеры — и, маленький, скромный по размеру грот впереди. В центре — активно шевелилась громада из металла, проводов, гнили и мха, грохочуще шамкая бритвенно-острыми челюстями вентилей, будто выросшая аккурат из недр земли. Едва трое подошли ближе — нечто тут же бросилось в глаза. Под тонкими покровами изодранной одежды, сквозь дыру в тряпье — чей-то взгляд. C треском и хлюпаньем, едва заметное шевеление в каждом сантиметре чего-то внутри, скрывавшегося внутри хлама. Будто всё ещё живой, затянутый мутной, сияющей склерой — взгляд...

Веки всё ещё трепыхались, зрачок хаотично менял форму. Глаз был полон жизни — посмертной, как опарыши нашли в нём свой приют.

—      Какого х~? —      Не знаю, и знать не хочу! — тут же добавил Байлонг, синхронно с той же мыслью у Аяно. Сложно было сказать, кто это, вовсе, или это была только часть тела от чего-то большего — но впечатление воплощения тошнотворного ужаса, не оставляло времени на мысли и домыслы. Но более тревожащим вопросом, куда более, чем даже неописуемо омерзительный вид огромного и истекающего жидкостью глаза. Трое простояли на одном месте невесть сколько, в параличе, пока их тела уже медленно пожирал то ли этот хтонический взгляд, то ли что-то ядовитое в воздухе — но они не могли оторваться. Жар ударил в тело, приступ удушья, нестабильный ритм сердцебиения, туман в глазах, выворачивающее наизнанку ощущение нечеловеческого зуда, где-то аккурат под покровами ткани, глубже, чем мышцы, кости…

Будто бы что-то, что уже паразитировало на их душе, прогрызая тоннели, тоньше волоса, чрез астральную плоть, пожирая, разрастаясь, опухая, воспаляясь, безостановочно…

И, глаз сомкнулся. Обернулся в собственные веки, и растворился в собственной плоти, как растаявшая глыба болезненно-бурого, полного застывшего гнуса, льда — и одновременно отряд почти что рухнул наземь, чертыхаясь, с невыносимо саднящими лëгкими, бронхами, глазами и вовсе всеми мышцами тела — будто после молниеносно обострившегося, и секундной инкубации, приступа чахотки. Неизвестное заболевание загадочно исчезло, так же внезапно, как и его первое явление — но мучительные спазмы желудка в течение ещë почти получаса и отхаркиваемые сгустки крови не дадут себя забыть так легко…

Проход, далее, был открыт — и чьи-то до боли знакомые вопли вдруг раздались изнутри.

—      Нам просто чуть вперëд теперь нужно, как помню, — до странного осознанно, ответил Байлонг. Никто особо не задумывался, откуда он вовсе мог знать дорогу через смертоносный хтонический лабиринт. Эта мысль прошла как-то мимо голов компании — и еë проблески, едва являясь, тут же исчезали бесследно, как нечто нецелесообразное. Его присутствие здесь, и знания об местности — по неведомой причине, казались бессознательно чем-то само собой разумеющимся и интуитивно понятным…

И сколько бы необъяснимого и странного не являлось на пути — никто не задумывался, откуда могло это взяться здесь вовсе.

Они прошли куда-то меж альковов из ржавых труб и завес жгучего дыма — сквозь обвалившуюся породу. Небольшой тоннель, куда меньше похожий по общей атмосфере на предшествующий — узкий, холодный и почти полностью чëрный от мрака вокруг, и мимолëтные, тревожащие ни то искры, ни то тени, мелькали аккурат на краю зрения.

Впереди — явно закрытый проход, и что-то напоминавшее дверь, как-то будучи ещë чернее, чем беспросветная тьма окромя.

Байлонг медленно приблизился к ней, нехотя положив на неё ладонь. Ощущение прикосновения к чему-то обволакивающему и прохладному, будто вязкая жидкость, хоть впереди явно была твëрдая материя, но отчего-то — растекалась туманом от единого касания. Чем дальше он пытался нащупать что-либо, тем твëрже становилась тьма...

Сквозь черноту, закружилось привидение, ехидно следивших за каждым его движением, нечеловеческих глаз.

Металлический стрёкот, испуганный возглас – кровь потекла по земле. Байлонг со всего маху отдернул ладонь, и его лицо тут же стало мертвенно-бледным — отверстие, идеально ровное, нечто прошило руку насквозь, словно сама темнота голодно выгрызла кусок плоти. «Дверь», словно бы именно это и было нужно, утробно загудела. Боль была, как ни странно, далеко не такая сильная, но очередной шок ударил куда больнее — со спины слышался мат, под яростное шуршание сумки.

Испуганные до предела глаза остальных успели только заметить, как ладонь уже тщательно перематывала Юдифь. Проход был открыт, оттуда смертоносно сквозило — ледяной ветер заставлял ёжиться от холода. И, к самой иррациональной тревоге, факелы мгновенно погасли.

Из кармана сумки выпала странноватого вида вещица, чем-то напоминавшая амулет — крупный кристалл в центре, металлический каркас и множество крючков и причудливых шестерней, отходивших от него. Вся конструкция, аккурат помещавшаяся в ладони, на убой разила вонью старого машинного масла. Несколько щелчков тумблера поверх, будто у карманных часов, бормотание над вещицей, словно бы в порытках еë убедить или науськать…  

И, вспышка огня. Запах газа, и почему-то озона, такой же удущающе сильный.

Огонь странного механического амулета едва пробивался сквозь тьму разрушенных древних сооружений, необъяснимо холодной и неприветливой, тревожащей — сквозь которую компания не видела дальше собственного носа. Зазубрины и бритвенно-острые обломки, грозившиеся раскроить плоть, можно было заметить лишь на ощупь, постоянно рискуя лишиться конечности. —      Что-то не так… Свет здесь... Бесполезен? Странно — так быть не должно. —      Кажется, хозяева этого места не любители загорать… Каждый находившийся здесь испытывал необъяснимый дискомфорт. Темнота была не просто непроглядной — склизкой, вязкой, словно намеренно лезущей в глаза, обжигающая плоть и душу, и единственное подобие жизни в ней веяло дурным — ощущение, будто кто-то смотрит в затылок.  Дышит в спину.

Держит что-то смертоносно холодное и острое у горла.

Ждëт момента...

—      Никому не кажется, что за нами следят? — процедила Юдифь едва не шёпотом. —      Покажись, иссин-да! Думаешь, такой умный, са?!... — завопил Сакда в никуда, почти мгновенно поддавшись тревоге. Все остальные поежились — озвученная мысль была более чем правдива для них всех. Ощущали одинаково взоры невидимых глаз, упирающиеся в них, почти вгрызающиеся до самых костей, лезвия морозных дуновений словно похищали силы и разум. И — резкий гул за спиной, громкий, рокочущий скрежет. Ветер точно не мог издавать такие звуки — до боли похожие на ехидный, хриплый смех… Байлонг выхватил кинжал, но металл внезапно раскалился, выпал из рук, вопль сквозь стиснутые зубы, звон стали – и амулет погас следом. Снова раздался рокочущий вой в глубинах промозглой тьмы. Взглянув мельком на повреждённую невесть, чем руку — обомлел, когда опознал след от ожога. Температурный, но не от жара — от невозможного, по всем законам физики, обморожения, как будто температуру, даже жизнь вовсе, попросту…

Вытянули?