Operae Veterrimarus, Mendacis

Громадный замковый двор, полный примыкающих маленьких башен на подпорках, скрывавшихся за изразчатым чëрным бельведером. Полчища острых шпилей, напоминая внушительный лес из огромных, проржавевших насквозь бритв, повсюду, куда ни глянь — некоторые будто свисали со сводов пещеры, наизнанку, иные, казалось, парили в воздухе, в объятиях загадочных, сверкающих клубов сизо-пурпурного тумана и громадных, идеально обточенных камней, знакомых ещë с первых минут появления в странной, жуткой пещере... Целые вереницы статуй, преимущественно, по неизвестным причинам, женских — выполненных настолько безукоризненно, что по малейшим морщинам, шрамам и родинкам на каменном симулякре живой плоти можно было отличить даже самые внешне похожие образы — словно бы те были когда-то живыми людьми, и всего лишь заснули, укрывшись тонким каменным панцирем. И сквозь этот панцирь, пробирались, будто соцветия, всё те же поблескивавшие неестественным светом, камни... Чем бы ни был этот минерал, он был слишком незнаком, чтобы его с чем-либо сравнить, но воспоминание об обжигающе холодной его поверхности позволяло слишком многим предположениям облечься в форму. Мороз пробегал по коже — и было неясно, было ли некое свойство материала ему причиной, или же мириады слишком мрачных предположений. Впереди — громадный мост, ветвистые арочные гряды, выделанные изобильными барельефами; подобия фонарей — небезызвестные минералы, с выточенными на их поверхностях едва заметными глифами; и вереница статуй была безмолвными сторожами перехода на ту сторону...

Впечатление громадного, позабытого всеми склепа ствновилось лишь более весомым с каждым мгновением.

Байлонг подошëл ближе, ведомый тем немногим, что могло выдернуть его из любой тяготы —неистощимым любопытством. Он выудил из сумки немалого размера книгу — которую он таскал, как пушинку, явно давно привыкший. —      Боже, Байлонг— и сюда книжку припëр? — Юдифь хрюкнула и закатила глаза. —      Са, люблю я исследовать, не подыхать же, после~ —      Ты, лучше, скажи – что хочешь найти? —      Кема'щта , — Немного пошерстив страницы — принц нашëл нечто, что заставило его глаза до боли округлиться, — Это… Это настоящее письмо Эдомии! —      Блять, откуда у тебя образцы, в этой книженции? В Исёль-Уте — хер найдёшь такое. —      Так это морхольтская. Пара слов тут есть… «Бе’мтаху смха» — диалект какой-то, из. Значит что-то в духе, «как погибали»… И, вот это, «т'ввехнунбел м’кхат»… «Жерло мира, истоки осей»... Слишком трудно, тут уже не переведу, тут столько грязи на камне... Скобление камня памятника, под нервный, ищущий шелест страниц. Остальные с нетерпением ждали, поскольку предыдущий перевод явно показался подозрительно пугающим, и одновременно на удивление любопытным, не только Байлонгу. —      «Ка’ллабихшабт м'хвураб, рхабиму т'бхемту оммтуссах»… То бишь, «где запечатали кошмар, всеми из нас». Или что-то-там «сотворили печать, из кошмаров всех нас» – только лексика странная... Будто это не чья-то победа, а огромное жерт~ —      Так, мы уже срëм под себя непозволительно много, а дорога явно дальняя ещë! — тут же прервала его Юдифь, потащив вслед, и лица остальных полностью подтверждали тезис. По мосту — далее, через переходы, ко балкону, аккурат под полупрозрачной сферой в руках громадного изваяния. Единственное, что здесь было — необъяснимо замысловатый механизм, словно с десяток астролябий, шарниров, шестерëнок и невесть чего ещë, спаянных воедино. Чем бы оно ни было, но даже простой смертный мог бы видеть почти безграничное количество энергии, которым буквально горел воздух вокруг машины... Под мостом — бездна, тонущая в молочно-белой дымке каменной пыли, и лишь редкие башни тянулись из неё к своду пещеры, словно в тщетных попытках покинуть туманную пропасть. Вдруг, дымка развеялась, и едва слышимый прежде грохот и свист откуда-то в глубинах стал вездесущим. Оказалось, что не башни — статуи, но заметно отличавшиеся. Минимум деталей, только смутные очертания лиц и доспехов, под которыми сверкали чуть блестящие линии каркаса из небезывестного кристалла.

В их руках — одинаковое оружие, алебарды, но почему-то не каменные, и отчего-то чрезвычайно знакомого вида...

—      Скульпторы заебались, походу, на прошлой сотне каменных баб, — хихикнул Чи-Шань, и вдруг присмотрелся к своему собственному вооружению, — Интересно, насколько идея старая? —      Оно выглядит... Таким же, — Байлонг напряжённо осмотрел древко, — Ты говорил, что его тебе брат подарил, верно? Чертёж он сделал? —      Он говорил, что это "реставрация"... Но не говорил, с чего именно. Алебарды у статуй выглядели, как увеличенная реплика настоящего, и каждая деталь была на том же месте. Байлонг присмотрелся, заметив уже слишком знакомый минерал в украшениях подтока и крепления... —      Я не поверю, что это просто совпадение, — объявил Байлонг, — Я уже бывал в таких руинах, и эти камни что-то делают, у них есть назначение. Тут что-то очень не~ И едва алебарда столкнулась с камнем, чудовищный грохот, звон металла — рокот разлетевшихся свай моста не давал услышать даже собственных мыслей. Вновь донёсся грохот и свист, куда ближе и громче — сквозь облака каменной пыли, показались очертания чего-то человекообразного... —      ВРАССЫПНУЮ! Второй удар едва не ополовинил Чи-Шаня и Юдифь в один взмах, останки каменных изваяний взлетели в воздух словно птицы, трещины в горной породе укрыли прилежавшие своды пещеры... —      Сука, накаркал — кто за язык тянул?! — прохрипела Аяно, выкашливая доисторическую извëстку. —      Есть план! — объявил Чи-Шань, — Делайте, как говорю! Дразнить гигантов шибко не пришлось — и всё произошло, поначалу, как и ожидалось. Долгие попытки рассчитать удар, на грани самоубийства, дали возможность сколу стать ещë заметнее. Одного лишнего удара — достаточно. Ожившие кариатиды до боли старательно подгадывали момент для удара, и двигались куда более ловко и плавно, чем ожидалось бы от статуй, тем более настолько огромных. И Байлонг — замешкался. Чи-Шань подоспел на помощь, следом остальные; хруст, грохот, заглушивший отчаянный, надрывный крик...

Потерявшие равновесие кариатиды неловко замахали оружием, случайный замах, и донжон — раскроило на две трети. Ожившие статуи, и гвардейцы — бесследно исчезли во тьме бездны.

Байлонг вылетел к обвалившейся балюстраде — ни следа кого-либо. Ничего. Все они навеки пропали. Он стоял недвижимо минут пять — две капли упали на ноги. Резкий оборот — мрачное, озлобленное, но решительное лицо почти сияло отчаянным пылом. Повисло мëртвое молчание...

Разъярëнный вопль, полный боли, внезапно нарушил тишину — голосом Юдифь, и исчез, рухнув в братскую могилу к остальным погибшим.

—      Доставлять это оружие сюда было нельзя, ни при каких условиях, нахуя?!.. — причитал Байлонг, — Ч-что нам вообще теперь делать?!.. —      Их родственнникам — депешу, и возмещение. Закрытые гробы и памятники я сам оплачу. Это единственное, что я могу для них теперь сделать. Нелзя рассусоливать — су’анка йо! —      И всё?... Всё б-было так просто?!.. —      Байлонг, если мы сейчас будем сложное что-то придумывать, то отправимся следом, ты сдохнуть хочешь? —      Чи-Шань, ты такой юморист, обосраться можно, — прошипел Байлонг, — Прямо надежда растёт, каждый раз, как тебя послушаю. Нам здесь клоун не нужен. —      Ты кого клоуном назвал, сопляк?! — выпалил Чи-Шань, — Розгами бы оприходовать, как в армии делают! Никакой дисциплины! —      Я срать хотел на твою дисциплину сейчас, Чи-Шань, — проревел Байлонг, — Не учи меня жить!

Холод и тьма сгущались всë сильнее, разум утекал промеж челюстей мрака сжимались крепче на ещё живой, терзаемой спазмами глотке — в отчаянных криках, в проклятиях. Негреющее пламя горело ярче чего-либо вокруг, его не было видно, но и ничего кроме его не освещающего ничего сияния более было не увидеть...

—      Мы недостаточно для тебя сделали?

—      Как же это всë нелепо..!

—      Шавка.

—      Сопляк!

Как жаль тратить воздух вокруг на это. Ради чего мы существовали? Для чего, мы все, здесь были? Чего они бы хотели, кто-нибудь теперь мог бы ответить? Быть может, проще… Окончить это, наконец?...

—       Ничтожество.

—      Прими этот факт.

Истинно так, обычная грязь! Зачем сопротивляться? Прими себя, как ничто. Будь един с ничем. Осознай тщетность себя, как слякоть в виде человека, без настоящих достижений, без цели. Cчастье и надежды — фальшь. Сколько ещë можно продолжать жить как жалкий клоун, в глазах людей?..

Пора кончать эту глупую игру в счастливую жизнь.

—      Ты этим никого не обманешь!

—      Просто тратишь время, оправдываясь.

Так сделай это. Убей себя, наконец. Хватит тянуть. Давно стало бессмысленно терпеть. У тебя нет действительно ценных качеств.

—      Это всë ложь.

—      Ты же знаешь, тебе никто не поможет.

—      Брось пытаться.

Ты ведь хочешь этого. Ты же так хочешь прекратить страдать, разве нет? Сколько ты ещë выдержишь? Для чего продолжать борьбу, которая никогда не закончится?..

Это ведь быстро. Ты не успеешь почувствовать боль.

—      Хватит позориться.

Ты уже знаешь, что ты такое. Ты просто мусор. И земля примет тебя, как пищу. Это было бы красивым концом...

Тебе легко найти замену.

—       Принеси пользу, хоть раз!

ТЕБЯ ТУТ ЖЕ ЗАБУДУТ.

—      У тебя нет таких обязательств.

—      Хватит этого тупого вранья!

—      Так умри.

—      Тебе нет места среди нас.

ЗДЕСЬ НЕТ ЛЮБВИ И СЧАСТЬЯ. ТЕБЕ НЕ НАЙТИ ИХ. —      Хватит играть с моими чувствами!

—      Хватит быть таким идиотом!

ЭТО ЛУЧШЕЕ РЕШЕНИЕ. ТВОË СОБСТВЕННОЕ, НАСТОЯЩЕЕ РЕШЕНИЕ. УМРИ, ПОКА ЕЩË В ЮНОСТИ – ПОРВИ ПОРОЧНЫЙ КРУГ, ДАВАЙ ЖЕ..!

—      Выродок!

—      Педераст!

—      Животное!

—      Шлюха!

—      Да пошли вы все на~! Оглушительный хлопок, вспышка — душерздирающий скрежет вырвал из забытия. Стояли на месте, в шоке, будто только что очнулись от чудовищного ночного кошмара. Тьма расступилась — и нечто начало уползать прочь. Сверкавшая ледовитыми искрами слякоть, растекавшаяся по краям воспринимаемой реальности — яростно, отчаянно сопротивлялась, будто пытаясь проглотить любой свет, заместить собой всё иное, но чем бы оно ни было, оно исчезло... —      Ты кого клоуном назвал, сопляк?! — выпалил Чи-Шань, сжав древко крепче, будто уже ожидая нападение, — Розгами бы оприходовать, как в армии делают! Никакой дисциплины! —      Са, успокойся! Мы так прирежем друг друга раньше, чем что-нибудь ещё успеет нас размазать!.. Извини, я не хотел тебя оскорблять, это... Вырвалось, прости. —      Я понимаю... Не в обиде. Оба замолчали, в попытках осознать произошедшее. Само сознание предательски пошатывалось и ныло, повсеместное ощущение непроходящего холода где-то внутри, словно души трепыхались под гнëтом зимней вьюги. Вокруг — только шипение угасающих, эфемерных голосов где-то издали. Едва окончательно угасло мучительное наваждение — и некий образ возник на ровном месте. Приземистый, совсем низкий, грубоватые черты лица, и замысловатые одежды — что-то среднее между жреческим нарядом и обмундированием механика...

Оба шагнули чуть назад. Даже в глубоком потрясении, было трудно ожидать благих перемен от чего угодно в этом месте.

—      Наконец-то явился хоть кто-нибудь! — объявил призрак и начал раскатисто смеяться, — Вы не торопились, да? —      П-приветствую тебя, дух, — Байлонг начал, — Моё имя… —      Не так уж важны имена, знаешь, — тот нагло прервал, — Нам была нужна помощь, и вы пришли. Гея всё предсказала, как и всегда точно... Жаль, что никто не слушал её раньше. —      Са... А что именно вам от нас нужно? —      Вы, ребятки, явно не слишком хорошо знаете историю земли, на которой живёте, — фигура отвернулась с задумчивым видом, — Aequiliqus, Lapidefinitates и Unguentatus. Лучше всего их вы все запомнили, как оминидов, нодов и эонов. У Lapidefinitates, то бишь нодов — были трудные отношения с остроухими снобами. Много больно они о себе возомнили, так ещё и регулярно посягали на наши территории. И дело дальше пошло известным путём. Война!.. И, одна из самых ужасных. —      Но ведь это явно земля Unguentatus, — Байлонг постепенно избавлялся от своей тревоги, и её место начало занимать любопытство, — Почему ваши души застряли здесь? —      Так они засунули нас в эти матрицы — и всë! Куда бы мы делись? —      Какие ещё «матрицы»..? — тут же объявил Чи-Шань, — А простым языком, можно? —      H'wkatt… — реакция нода была предсказуемо саркастичной, — Я уже и забыл, что нынешний народ откровенно туповат. Обрадовался шибко… Волшебный ка-амушек. Который держит ду-уши. Достаточно просто? Гвардеец тут же пошёл в атаку в ответ на зубодробительную язвительность в словах электронного привидения. —      Слушай-ка, блять, сюда, табуретка бородатая, кто ты такой, чтобы нас дерьмом поливать?! Но нод полностью проигнорировал его слова, и всю последующую рокочущую ругань, словно и вовсе не слышал. Жгуче оглядел двоих, и горько вздохнул, предчувствуя новые вопросы. «Упрощать» он явно ничего не хотел, и вряд ли когда-либо это любил. —      Нас просто сделали частью её интерфейса… Мы часть разума этой машины, говорим, что она могла бы сказать — но это вопрос для иных времëн. Нужна помощь, потому что система тотально энтропирована… Глаз Байлонга начал заметно подёргиваться, всеми фибрами ощущая нарастающую, с каждой секундой, язвительность нода, которую он тоже, наверняка, никогда не любил сдерживать — но почему-то на этот раз отчаянно пытался. —      H'abuk, отравлена н-нехорошими сущностями. И только вам под силу это вычистить. —      Это с чего вдруг? — ворвался в монолог Чи-Шань, — Мы только что потеряли троих, опиздюлились почем свет есть, так ещë и помогать тебе должны, после твоего панибратства?! —      Место, пёс, без роптаний! — рявкнул нод в ответ, ошеломительно грозным тоном. И гвардеец до того опешил, что действительно почти осел наземь — к самому искреннему, пусть и истерическому, гоготу Байлонга, прежде чем одёрнуться, и притвориться, что этого позора не было. —      Во-первых, если никто не исправит, то ваш мир просто порвëт на части, без метафор и преувеличений. Во-вторых, Ба'эл-Шеддим вас терзали, но вы выдержали, и выход теперь у вас только один — окончить начатое! —      Погоди, кто? — тут же спросил Байлонг, — А что это за машина, хоть, вовсе? —      Наша гордость! — нод ударил себя кулаком в грудь, — «Т'хн'йаддаш Дэва», то есть «проект Новый Ковчег». Миллионы людей всех рас в едином союзе умов, но произошёл саботаж. Интерфейс оказался уничтожен, но остался запасной план, было бы глупо не продумать это, м'эй'нн? Правда, в итоге объявились вы, но... Так тоже, в общем-то, неплохо! —      Миллионы, в союзе~? П-получились?!.. —      Если однажды вернëмся на Анахронос, наладим быт этой планетки. Внутри интерфейсов быстро становится донельзя скучно — ностальгия пробирает... Удачи! —      С-стой, сука, объяснись~! Едва договорив очевидное, и вполне обоснованное требование — в сознании Байлонга что-то щëлкнуло. Он встал аккурат перед самим собой, в упор уставившись прямо в свои же глаза. Взор был — абсолютно не человеческим. Нечто, совершенно чуждое этому миру. —      Не время. Тебе ещë рано об этом знать.

И, как по щелчку — память растворилась в небытие.

***

Звон в ушах. Темнота. Земля, не мягкая, не твёрдая. Страх, сковывающий тело. Безумие стучалось в парадные двери сознания, вгрызаясь зубами в pia mater. Когтями в зрачок, языком по барабанным перепонкам, в треске ядовитой слюны звенели cмех и слёзы, гнев и радость, мучения и удовольствие. Всё смешалось в бесконечной какофонии — и эмоции стали едины, и разделения понятий бессмысленны.. Тысячи глаз, со всех сторон, каждый смотрит в глубины твоей души. Собственные открыты — но чёрный цвет остался, будто свет с тьмой поменялись местами. Закрыты — являлись цвета и свет, но странные, не такие как должны были быть. Но правил более не стало. Чистая, неочернëнная концепциями идея, самостоятельный разум, бесконечно ветвящиеся абстракции, растущие, живые и дыщащие, наравне с осязаемым и тривиальным, софистика обратилась в эмпирически познаваемое, болезненное, и становилось дорогой — ни вперёд, ни назад. Нет направления, всë вело в одно место — интуитивно известное, но не ясное. Где-то и что-то — в этом месте, были понятиями слишком далëкими от правил этой новой, совершенно не подчиняющейся понятиям человеческой трëхмерной логики, реальности. Мир этот напоминал что-то, что посещает больных рассудком людей, когда момент помутнения разума доходит до своего зенита — но куда ярче, осознанней, очерченней. Они видели себя со стороны, слышали свои и чужие мысли — не было ничего, что принадлежало бы только тебе. Преодолевая барьер в виде жестокой и пугающей реальности, избавляясь от всех фильтров восприятия, где слепота стала незаметной нормой человеческой действительности — открывается форма существования, не имеющая ничего общего со смертностью и плотским, но всё же ясная любому смертному и ощущаемая плотью. Каждый Одарëнный, начинающий или профессионал — хоть однажды, но терял рассудок в ловушках планарных парадоксов Эфира, в попытках найти силу, помощь или ответы. И очень немногие смогли найти в себе духовные силы, чтобы Эфир не проглотил их навечно...

Но никто из них не знал точно, что именно был Эфир, и когда он начал своё существование.

Ко гнилостно-зелёным, калейдоскопическим небесам, прорезаемых сиянием и вспышками огней и искр всевозможных оттенков — возносились руины городов, что никогда не могли быть где-либо на свете раньше. Росли и распускались, словно цветы, чьи стебли были камнем, а бутоны — мясом, всё ещё помнящих себя тел давно умерших жителей, но лишённых возможности окончить муки. Неспособные умереть, но живые внутри одной секунды агонии, тянущейся вечно, города — шевелились, ревели и шептали, плакали и смеялись, пока тысячи их колючих, изогнутых шпилей и башен пронзали небосвод, терзаемый спазмами миллиардов воспоминаний забытых людей, сплавившихся воедино в несуществующие, новые образы...

Гипотетические, вероятные жизни, шансы, идеи о возможных «будущих», из бесконечно перемешивавшихся лоскутов всех «прошлых».

В окнах невозможных домов сияло цветное пламя, что завораживало взгляд, манило к себе с какой-то неведомой, огромной силой, как мотыльки рвутся ко свету — но приближение почти наверняка несло риск стать частью безграничной живой массы. На остовах болезненной почвы, колоссальными исполинами парившими над другими такими же, покрупнее, и, что, казалось, даже имели какое-то направление, форму, геометрию, или же сознание всё ещё могло успешно углядеть в них знакомые черты — в угрожающем блеске, сияли дома, башни, площади и дворцы. Одного лишь взгляда на них, истекавших кровью, или гнилью, или подобной жидкостью, её цвет не позволял сравнений с чем-либо иным так или иначе — было бы достаточно, чтобы навсегда лишить рассудка...

Но угасание рассудка здесь означало бы смерть. А смерть давно перестала существовать в этом месте — и муки того, что всё ещё здесь существует, ничто не прерывало.

Вокруг гаргантюозных живых городов — сновали в воздухе загадочные огни, маленькие и большие. Временами они задерживались, будто примечая наблюдение за собой со стороны — и странными звуками сообщались с другими огнями, будто бы обсуждали чужаков. Один из таких — подлетел к двоим, и замер. В его присутствии, пелена безумия, что разлагала разум обоих, ощутимо ослабла...

Но подозрения и опасливость быстро заняли место более неестественных мучений.

Чи-Шань и Байлонг выхватили оружие, но это была бессмысленная затея — что двое осознали до постыдного поздно. Огонёк, объявившийся перед ними из воздуха, будто бы укоризненно покачал несуществующей головой. Байлонг не успел даже пикнуть, как кинжал выпал из ладони — живой огонь окутал его тело и наполнил глаза. Спустя мгновение, перед ним встала его собственная точная копия. Симулякр рассмеялся, на маниакальный, одержимый манер, механически, будто хотел издать звук, который не умел. Остальные разошлись вокруг, не зная, что следовало бы сделать. —      Этот… Слышит? — ответил чужой разум, с его, пылающим, телом, — Сколько лет не было плоти… Оригинальной. Не копии... Надо снова привыкать. —      Что т-ты такое?.. Отражение собственного лица исказилось в уродливом, кривом оскале — но руки, неотличимые от соьственных, почему-то приметно дрожали. Не-Байлонг попытался пройтись, полностью проигнорировав вопрос. Пошатывался, неловко и почти смешно расставлял ноги в стороны, пару раз чуть не упав наземь — но быстро окончательно приспособился к обладанию телом. И, вдруг, переменилась поза — гордая, почти что озлобленная, агрессивная; взгляд, полный всепожирающего, неистощимого эго и неприступного, расчëтливого равнодушия...

Байлонг словно бы смотрел в зеркало, какое не могло показать ничего, кроме изъянов и всего худшего, что он мог сам о себе представить.

—      В Эфире не должно быть pugnaras, — озабоченно проворковал доппельгангер, — почему pugnaram здесь? Такое забавное… Чувство. Не дано Æthyrili чувств – иррациональны, и неэффективны. Но тела pugnaram, с эмоциями, гормонами, нейромедиаторами… Истинное удовольствие! —      Не нужно с ним говорить, — Чи-Шань отгородил Байлонга рукой, пронзительно следя за каждым движением существа, — У наших слов могут быть последствия. —      Но он единственный, кто может рассказать нам что-то об этом месте, — ответил Байлонг, взяв гвардейца за плечо, — Мы и так оказались в этой дыре, безо всякой возможности выбраться. Хуже это точно не сделает. —      Воля твоя, — раздражëнный, тяжëлый вздох; хватка на оружии ослабла, — Но будь бдителен. Мы не знаем, что эта херня такое. —      Бдительность, да...? Pugnaram, как и всегда, cтремятся к эффективности и отрицают свою неполноценность. Не Æthyrili противник этим, агрессия невозможна. —      Где мы находимся? — Байлонг опасливо подошёл ближе к объятому этефламмой не-себе, стараясь не делать резких движений, — Мы должны что-то сделать, но никто из нас не знает, кого или что мы должны искать, и даже вовсе зачем. Тот оглядел свой оригинал с ног до головы. Хитро, но крайне ломанно усмехнулся, будто бы пытаясь отхаркнуть ком из горла. Он подошёл почти вплотную и уложил подбородок Байлонга на свою ладонь, в странном, почти заигрывающем жесте; Чи-Шань тут же дёрнулся и выставил вперёд оружие. Тот, кому он хотел пригрозить, казалось, даже того и не заметил. —      Юношеский пыл. Жажда знаний. Наивная вера в благо. Такое… Экстраординарное психотело. Как неуместно для этих здесь находиться! Æthyrili – здесь со врëмен, как были лишены физических тел. Эти — могут наблюдать наш личный ад. Он отошёл поодаль и раскинул руками, окинув пламенеющие и гниющие небеса почти ностальгическим взглядом. —      Эти, теперь, понятия не имеют, кто Æthyrili вовсе. Эти смогли переиграть Æthyrili тактически в прошлом — но все недочëты были учтены. Эти истончили планарные грани, истощили ресурс, погубят землю и светило, что этих обеспечивает, и новая власть — этих спасëт от гибели. А эти — спасут Æthyrili. —      О чëм ты вообще? —      Новый компонент в мета-планарной нарративной сигнатуре, est-реверберант. Запереть Энтропию на необозримо долгий срок — спасти расу, включая расы этих. Взаимная выгода, и помощь в развитии этим. Æthyrili сделают из этих совершенную форму жизни. —      Ты, что, сделку предлагаешь? Омерзительный, неестественный смех, тело Не-Байлонга затряслось в судорогах. —      Нет. Этот не решает за всех, практического применения сделкам нет. Æthyrili поставят ультиматум, когда эти нанесут себе же около-фатальный удар — и эти будут спасены, по условиям означенным ранее. Только Æthyrili способны спасти нулевой планар от самих же этих. У этих — нет даже представления, как шаток стал... Станет, привычный мир, этих. Не-Байлонг вдруг сгорбился в оглушительном, ревущем вопле, будто бы в отчаянных попытках удержать своё тело от чего-то. Спустя пару мгновений, дух с яркой вспышкой вылетел из тела, и оно растворилось следом, оставив лишь воспоминания о множестве слишком странных, сложных, но очевидно глобальных и мрачных словах...

***

Двое тащились чрез неописуемые земли на последнем издыхании — и, спустя неизвестное время излишне репетативных, хоть и ничего вокруг не повторялось, блужданий, наткнулись на некто, прямо на дороге, с задумчивым, меланхоличным видом сидевшего на булыжнике: в пёстрых одеждах, странных даже на манер этого места – массивный балахон из ярких, тканевых заплат; сапоги, тщательно вычерненные и лакированные; изукрашенные краги и обручи; странный наряд, но самой странной частью всего образа существа была его голова; на её месте — маска, за которой не было видно лица, под каким углом ни посмотри, кроме ослепительного пламени и масляного пятна, расплывавшегося по воздуху...

И едва двое подошли ближе — как иные цвета попросту исчезли из реальности, растворившись в грязном зареве эфемерного масла.

—      Кого ещё, горемычного, занесло? — существо обратилось ко двоим, — Перегуляли, аль просто, кому, дорогу перешли? —      «Ещë»? — уточнил Байлоннг, — Ты тут уже давно? —      Увы, да, но это неважно, — существо отвернулось, но маска продолжала неотрывно смотреть пустыми глазницами в сторону обоих — Забудете. Нечего, мне, с вами лясы точить. —      Хера себе, забудем, — тут же брякнул Чи-Шань, — Такую страхолюдину, попробуй забудь. —      Это верно, — существо тяжко вздохнуло, — Но я умираю, потому — кыш. —      Как понять? — настырничал он, — Выглядишь весьма… Живым? —      Да, и нет. Когда бога забывают — он умирает. Не будь я богом, сиди я здесь, ничегонеделаньем занимаясь? — существо усмехнулось. —      Бог..?! —      Вроде бы я сказал об этом достаточно громко, — ехидный смешок, — Мне всегда казалось, что акустика здесь всегда была безукоризненной. Можно услышать даже то, что вовсе никогда не звучало! Улыбка растянулась по не-лицу божества, или же так просто показалось. Странный комментарий явно было решено проигнорировать, не сговариваясь. Причины на это явно были крайне разные, но желание не продолжать тему возникло, очевидно, у обоих. —      А кто конкретно? — спросил Байлонг с явным интересом, — Точнее, чей? —      Прозорлив парень, не отнять. Мой народ почти вымер, с тем и мой культ, как и память обо мне. Потому, по профессии я умираю. Умирать, но не умереть — это моя прямая обязанность! —      А имя, имя-то скажи? — вставил Чи-Шань, — Двое, которые знают, уже лучше, чем нисколько, нет? —      Лучше, но мало полезного. Но есть, да — Алеа-Мизерем. Называли прежде Сар'Эрвья, потом Царь-Терция, потом это превратилось в Ба'эл-Шеддим. О, такая смешная путаница, когда люди боятся неправильного ответа больше, чем понимания, о чём говорят!.. Как будто простой набор звуков способен погрузить их в муки за гранью описания, едва они хоть один скажут неправильно! Алеа-Мизерем, будто под влиянием мрачного вдохновения, продолжал рассказывать всё с большим апломбом и нездоровой увлечённостью, полностью игнорируя нарастающий дискомфорт своих слушателей. —      О, припоминаю ещё парочку, очень забавных – Князь Кукол, Сердце Помешательств... Самые смешные, как по мне! Люди та-ак боятся их называть! —      Это всё твои имена?.. — с необъяснимой тревогой, почти что шёпотом, спросил Байлонг, и Чи-Шань явно терзался тем же вопросом, — Все эти культы мертвы?..

—      Имена того образа, под которым люди смогли меня запомнить, но никак не связанные со мной лично. Но если говорить точнее – я ничего из этого, но раз уж большинство так решило, то почему бы и нет?... Это мне не помогает, но и никак не мешает.

—      А кто ты, тогда, на самом деле?

—      Всё, что могло бы быть, или появится, вместо тебя.

Алеа-Мизерем прохрипел фразу с театрально-зловещей интонацией, и тут же раскатисто расхохотался. На протяжении где-то минуты, он молчал, с довольством наблюдая за кривящимися всё больше лицами сконфуженных и встревоженных, на грани паники, двоих невольных путешественников меж мирами.

—      Мои дети, Церебрассимулис и Инноминанима, пообещали, что вытащат отсюда. Но они возятся так долго, что я уже всерьëз подумываю, шальной мыслью, что им вовсе надоело возиться, — усмешка, со странной горечью, — Или они просто друг друга загрызли, не сумев работать вместе, что тоже возможно. Даже больше, чем мне бы хотелось думать.

—      А здесь, как, бог может оказаться? — спросил Байлонг, — меж богами тоже такие жестокие споры бывают? —      Ма-а, мне всегда казалось, что боги такие же, как и люди, — Чи-Шань вдруг прихрюкнул, — только последствий у ошибок для них нет.

—      Ещë как похожи, и ещë как есть, — Алеа-Мизерем звонко рассмеялся, — Меня бросили сюда, потому, что у богов шансов на ошибки очень мало. Я попал под горячую руку — скажу так, но был лишь тем же, чем и не был никогда с самого начала...

—      А чем ты "не был", тогда? — Чи-Шань прозаически хмыкнул, — Если абстрагироваться от всей этой бессвязной чуши, это звучало почти как если в твоём заключении здесь была твоя вина. Если тебя сюда именно швырнули, то, видать, это тюрьма для всех, кто был чем-то, чем "не должен был". Алеа-Мизерэм, с толикой меланхоличности в статичном и неизменном не-лице, молча поднялся с места в ответ, отвесил небольшой поклон — и отправился куда-то вдаль. Вдруг, взгляд маски поднялся куда-то к несуществующим небесам.

—      Всё, что я, и не-я, пришлось вспоминать с ничего — в этом правда, и твоя ровно та же, не так ли, Чи-Шань?

Масляное пятно в воздухе дрогнуло и потянулось по сторонам, шире, дальше, по граням пестревших бликов неестественного света, отсутствовавшего света...

—      Впрочем, если некое "я" уже есть, то оно всегда было, и была ли, вовсе, нужда?.. Есть, кому "быть", и некое "нужно", но кому могло быть так надо?

Звуки мелодичного, рокочущего речитатива заставили землю дрогнуть, оглушительный рокот ревущего ветра — Байлонг и Чи-Шань попятились, но не могли оторвать взгляда от картины перед собой, даже шелохнуться. Под болезненный скрежет самой реальности, или не-реальности, воспалённая облачная высь посреди фантасмагоричных пустошей, закружилась в сияющей воронке, сочась маслом и искрами, откликаясь на каждый звук стиха Алеа-Мизерем...

—      Не должно быть ни того, не иного, нет ничего, кроме самого ничего по себе!

Запах вина, благовоний, печëной говядины и мëда укрыл каждый видимый кусок отравленной земли густым, алым дымом — очертания слепящих величием храмов, дворцов и шпилей, живого пламени, напоминавшего что-то человекообразное, или что-то больше, чем человек, нечто другое, незнакомое, неизвестное…

—      То ничего, какое не-я и не-ты всегда содержали в себе!

Байлонг успел только моргнуть, как возле Алеа-Мизерем появилось двое существ, которые словно бы были там всегда, задолго до появления двоих вторженцев из материального мира, задолго до их рождения. Задолго до начала существования человечества...

По крайней мере, того человечества, к которому сами Байлонг и Чи-Шань относились.

Тёмно-серые, почти чёрные, расшитые серебром покровы укрывали кого-то, где нити сплетались меж собой, уводя взор в глубины, заставляя искать новые пересечения, пленяя разум меж узлами, которые появлялись, едва стоило подумать о них. Тысячи зрачков россыпью по бесчисленным переплетениям, тонким, будто паучьи лапки, и каждая улита кровью целых поколений, въевшейся в бесформенную, искусно тканую плоть, а их звон – заставлял дрожать в ужасе даже землю и воздух, он звучал так, и эти мысли о нём были вплетены в каждую ноту.

—      Никогда не будет простых и однозначных ответов даже на самый тривиальный вопрос. Мы все до смешного беззащитны в собственной неполноценности. Этими анекдотами порой приходится жить... А кому-то, согласно им, умереть. Детерминизм, пусть и предрешённость скорее лежит в неизбежной потере нити повествования, и поиске новых там, где их и быть не могло. Остальное — всегда такое непредсказуемое!

Второй — будто живой, сверкающий туман из смутных воспоминаний о каком угодно существе, одновременно чудовищно старом, давным-давно увиденном где-то, или оставшемся с детства на задворках сознания, и свежем, совсем недавнем, в одном слове или изображении, нечаявно пробудившем этот призрак внутри прежде недоступных граней ума; его присутствие было эфемерным, как порыв ветра, но не могло остаться незамеченным, увлекало в свои объятья, но не давало понять, почему. Cобственное восприятие будто бы не могло определить его к чему-то полностью, но замечало смутно знакомые очертания каждой вещи и существа на свете единовременно.

—Мы разговорились о более красочных дорогах, которые мы могли бы пройти, и скрасить нашу — мне показалось само собой разумеющимся! Может произойти столько новых, или могло бы произойти столько старых, случаев, стоит лишь задуматься о них! Кто может сказать, сколько раз им доведётся испытать дежавю за один случай, в конце концов?

И, хлопок — после, тишина и запустение, как и не было ничего. Стоило ему исчезнуть, как замешательство повисло в умах всех из группы. Они не могли понять, почему они стоят здесь — время в беседе полностью исчезло из их памяти. Дружно решив, что причин более торчать на одном месте нет — продолжили путь... Нашли цель, спустя какое-то время блужданий — или, может, цель сама нашла их. Явно почувствовав угрозу, всё схватились за оружие. Сквозь сталь вязкой слизью потекла чистая меланхолия, ненависть, отвращение — невозможное существование, лишь ради презрения и разрушения...

Они обнаружили путь в Бездну. И Бездна приняла их всех, с распростёртыми объятиями собственных кошмаров.

***

Растекающиеся по воздуху тени, что возникли перед ними недавно, начали приближаться. Медленно, словно растягивая момент страдания от ожидания. Очертания становились чётче. Вскоре сущности превратились в силуэты, отражавшие своих «охотников». Мрачный, размытый образ — только лишь хищная ухмылка белоснежных зубов и глаза кислотных, тошнотворных цветов выделялись на абсолютно чёрном силуэте... Воздух загустел, дышать стало трудно. Темнота временами изгибалась и пузырилась, порождая всполохи света. Не шелохнуться. Резкая боль — удар по лицу. Явился образ — дом, отец, с искажённым яростью лицом. Кулаки, снова и снова мерцавшие перед глазами…

— Bezwartościowa mała dziwka!

Чёрная масса вдруг устремилась в глотку, раздирая плоть изнутри. Жжение в горле нарастало, пока не стало вовсе невыносимым. Рвотные массы, смешались с землёй и разлетелись почти фонтаном, омерзительный запах, позывы продолжались, спазмы будто бы рвали горло на части. Пространство вокруг снова изменилось. Постель, шёлк касался беззащитной, зудящей кожи. Красноватый свет не нарушал полумрак, только искривляя любые образы. Вокруг — взгляды, десятки, голодные, жадные, возбуждëнные, в нетерпении...

Что-то снова затолкали в рот — дурнопахнущее, солёное, едва заметно пульсирующее.

— Podoba ci się to w ustach, dziwka?

Не было видно ничего, все люди вокруг были похожи скорее на чудовищ, в голову стучалась одна и та же мысль — нельзя останавливаться. Запах пота, сигаретного дыма и перегара жёг ноздри...

Кто-то пристроился сзади.

—      Zaśpiewaj dla mnie!.. Twoja cipka rozciąga się tak ładnie…

На укрытое слезами и спермой лицо падала слюна и кулаки, ладони. Образы вокруг самозабвенно мастурбировали — наслаждаясь каждой секундой, и не собирались упускать шанса растянуть своё удовольствие как можно больше. Уже наполовину без сознания от усталости, но разум мог осознавать лишь две вещи — когда рот был забит, и когда собственный плач терзал горло. Искренняя, почти детская улыбка мучителя, разраставшаяся боль во всём теле. Давление мучительно нарастало — и, треск. Плоть, сантиметр за сантиметром, рвалась, глодаемая изнутри, разорванные лоскуты мышц. Боль, какую невозможно было представить и прекратить — но собственная была громче. Эта улыбка сползала с чужого лица вместе с плотью. Она выворачивала свои конечности, рвала кожу, пыталась вскрыть свои вены ногтями, задушиться, свернуть шею, выдавить глаза, умоляя дать ей умереть — но её воплощённая смерть оставила своего прежнего мучителя наедине с агонией, пока полчища насекомых сыпались в яму, сжирая плоть...

***

Пространство вокруг становилось всё уже, а тьму вскоре вытеснил металлический блеск — сократившись до размеров, не больше гроба. В ярких бликах растекались десятки лиц, тихо завывая в неестественном экстазе, и средь них — что-то знакомое; он не мог их не узнать — своих родителей. Но стены темницы не прекращали нагреваться. Поначалу лёгкое, тепло становилось обжигающим, а боль — всё сильнее; секунда за секундой, температура росла, и бессилие душило так же сильно, как и смертоносно жаркий воздух. Слёзы лились сами собой, молниеносно испаряясь с лица. Громкое, мерзкое шипение — раскалённый воздух наполнился запахом сваривающейся плоти. И голоса теперь почти ревели, всë громче, оглушительнее и надрывнее даже собственные крики, какие они прежде слушали. Воздух по-прежнему варил заживо — новая картина кошмаров. Знакомое до боли в каждой части тела лицо — омерзение в каждом сантиметре. Насмешки, тычки, удары ногами и кулаками посыпались рекой, всë больше и больше — этот человек теперь был везде, толпа лишь из него одного, и каждый смеялся с удовольствием, с искренней ненавистью. Но что-то плеснуло, блеск жидкости перед лицом — и, вспышка. Воспоминание вспыхнуло так же ярко, как и плоть с волосами...

***

Цепи, тусклый свет свечей и затхлый, сырой воздух. Рядом валялись груды костей — очевидно, бывшие заключённые. От их молчаливого намёка на ближайшее будущее, бежал холодок по спине. Вдруг, пламя свечей угасло на пару мгновений... Некто, будто зияющая дыра в пространстве в форме человека. Он взмахнул рукой — полёт в стену со скоростью метеора в стену. Как результат — пара ушибов, но ничего серьёзного. С осознанием положения, своей беспомощности — с губ сорвалась насмешка, пока взгляд со злобой впивался в существо. Безликий голос в ответ, будто шум ветра. Он прошёл вперёд, его лицо обнажилось от теней — остекленевшие, бездушные глаза прищурились, словно бы давая себе минуту-другую на предвкушение. И, вдруг, тихий, но словно бы впивающийся под кожу голос прошипел краткую издёвку. Вплотную к истощëннному и избитому лицу. Вкус страха, прямо на кончике языка, каким он желал поделиться... Палец продавливал плоть всё сильнее, будто то была лишь влажная глина. Зазвенели цепи. Конечность погрузилась целиком, чужой пульс раздавался эхом по всему собственному телу; и, как будто бы дало существу ровно то, что оно хотело знать. Трепет — впервые, за долгое время, наконе начал обращаться в ужас. Прежде бестелесный голос, обрёл образ грузного полураздетого мужчины, лицо изуродовано ужасным шрамом. Когда-то были сослуживцами. Те отношения, которые связывали их когда-то — нередко вспоминались, как дурной сон. —      Арэ но ян’ха га мимиоцзян нао цзя… Ли’ен’янхуо чо’цзян да. Собственное тело — распято на крестообразном столе. Разнообразные похабные выражения перемежались с вонзавшимися в плоть иглами — в тщательно подбираемых местах, где мучения от боли были бы максимальны. Но ни от боли, ни от удовольствия кричать не хотелось — нельзя было дозволить ему это слышать. Ни за что. Грузный мужчина истязал тело плетью, разрывая плоть мелкими, острыми зубцами. Удары становились всё чаще и сильнее, и укрытое щетиной лицо искажалось неясными, ужасающими эмоциями всё больше. Он кричал в истерике, продолжая хлестать, выбивая снопы алых, жидких искр. Но он ничего не добился — до ушей донеслось, как мужчина колотил руками по земле, кричал о своих чувствах, об их возвышенном и сложном содержании, которое необходимо было понять.

Но всё могло быть иначе. Всегда так думалось. Своя вина за его боль снова разгоралась, вместе со скорбью.

Новый голос – женский. Больше не хотелось открывать глаза. Вокруг сгустилась тьма, перемежаясь со вспышками света. Поле боя, замершее целиком, в единственной секунде. Взмахи оружия и пальба в боевом исступлении. И лишь одна пара глаз смотрела прямо...

Картина – ожила. Сквозь брызги крови, под ноги – голова, с застывшим выраженим. Ещё улыбавшимся.

Закатившиеся глаза судорожно моргали, губы силились произнести что-то. Всё тело сотрясалось, будто в припадке. Крики и рыдания, в конце концов, сорвали голос — и рёв бессильной ярости обратился в злобное шипение. Всё, что получилось воспринять — крики того, кто был важен и любим больше кого-либо ещё, больше семьи, больше себя, больше жизни, больше бога…

***

Байлонг не захотел вставать с земли. Обхватив руками ноги и обмотавшись в собственный хвост, неподвижно сидела, порой всхлипывая, тело едва заметно покачивалось из стороны в сторону. Байлонг взглядом и разумом застрял в одной точке – он не смог бы пустить ни слезинки, или сказать хоть слово, даже если бы захотел... Чи-Шань впервые выглядел таким потерянным – болезненность в каждом движении. Отошёл подальше, чтобы никто не увидел истерики, но не услышать, вздрогнув, его оглушительный рёв и удар по подвернувшемуся ему дереву, было невозможно. Потом, кругами, недалеко, будто пытаясь переварить какую-то мысль...

Внутри обоих — голодная, едкая пустота.

***

—      Дело вы сделали на ура! — прозвучал голос нода, — Благодаря эт~! —      Заткнись нахуй и вытащи нас отсюда! — с озверевшей злобой в голосе, прорычал Чи-Шань, — Мы здесь закончили. —      Больше не держу, — заметно дëрнувшись, процедила призрачная фигура, — Истеричные, какие... Что за поколение?.. Машина, контуры древних зданий – во мглу, и спустя пару мгновений, бесследно растворились, вместе со всей пещерой, и истерзанная компания оказалась у той самой двери, за которой Байлонг нашёл проход в злополучное место впервые. Всë это теперь казалось не просто ошибкой – а практически прегрешением против всего живого. В особенности – против себя. —      Я… Пойду, наверное. Дома ждут уже~ —      Байлонг, я могу что-то..? Тот лишь тихо отнекнулся, лишь чудом сумев почти по-человечески улыбнуться — все остальные слова давались уже через колоссальное усилие, несопоставимое со скромным, примитивным смыслом в них. —      Не нужно, Чи-Шань. Тебе, явно… Тоже, время, нужно. —      Нам, кажется, в одну сторону, господарь, — задержавшись, вдруг проронил Чи-Шань. —      Со'о да. Они медленно побрели по дороге обратно к КПП. Не говорили ничего, лишь буравили взглядом дорогу. И, едва миновав гвардейцев-пограничников — Байлонг резко остановился. И, задрожал, рухнул на колени, закрыв ладонью лицо — он изо всех пытался сдерживаться, но ругательства и слёзы текли ручьём. Чи-Шань помог ему подняться, крепко обнял – и провалился в бесшумные рыдания следом... —      Похоже, теперь без субординации, господарь? Глупая шутка, похоже, сама собой сорвалась с губ Чи-Шаня. Байлонг чуть улыбнулся, вполне искренне — но ответ вышел всё равно куда грубее, чем ему хотелось. —      Последнее, что меня сейчас волнует, это субординация, Чи-Шань. Заебало уже всё это... Вообще всё. —      Вопроса нет... Мне стоит, возможно, оставить тебя в по~? —      Нет. Хотя бы ещё немного, побудь... Прошу. Мне это нужно. Как дошли до дворца — разошлись. С тех пор, Байлонг не выходил из своих покоев несколько дней подряд, чем вызвал много вопросов – но он ни разу ни на один не ответил. Спустя годы, этот слишком странные и невыносимые для правды случаи, забылись, как ночной кошмар. Никогда больше об этом вопроса никто не поднимал – делая вид, что этого вовсе никогда не было, пока Байлонгу не пришлось, однажды, заставить себя поверить.

Никогда прежде объективная действительность не вызывала такого отторжения и отвращения для его всегда, прежде, по-детски любопытной и настырной природы.