Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Байлонг, ма, т-тан'да..! —      Да что, ты, как черепаха, в самом деле! Ты ж первый раз в Дужедуму приехал, столько всего надо посмотреть! —      Если ты будешь игнорировать брички — смотреть будет некому. —      Я же уже извинился!.. И вообще, кучер был слепым дебилом — «из ниоткуда вылезли» — и жилой квартал, блять, видимо, тоже только сегодня из-под земли вылез! Байлонг вдруг затормозил, драматически схватившись за сердце, будто за одну прогулку состарился лет на сорок. —      Но да, ты прав. Что-то я запыхался… Зайдём сюда! Пропустим пару бокалов пенного, са? Чи-Шань устало повернулся, надеясь увидеть что-то достойное, но с уже заранее построенной картиной. Увидев предлагаемый вариант, Чи-шань мгновенно, будто само собой, скосил лицо «кирпичом». Неисчислимый поток ругательств пришлось активно сдерживать внутри себя — сократился он до одного слова, в которое было вложено много тихого желания дать своему подопечному затрещину, с силой лягающей лошади. —      Байлонг... —      Ну что, опять? —      Это бордель. —      Со'нн ка? А я хотел в библиотеке нажраться – как неловко бы сейчас получилось! Он с глубоким раздражением фыркнул, тут же с глубокой укоризной посмотрев на Чи-Шаня, по сравнению с лицом которого даже похоронная процессия показалась бы фестивалем жизни. —      Да и что за предрассудки, такие? В борделях народ всегда самый приветливый и весёлый. И вообще, это... Байлонг чутка подумал над правильным словом, пару раз прозаично причмокнув губами. —      Всё равно, что таверна. Одна из лучших! Заходи, хватит упираться — ты давно уже не маленький, да и я не тягловая лошадь. —      Ещё мне в публичный дом забегать с представителем Короны не хватало, ебнутая твоя башка! Вдруг нас узнают?! —      Да сдался ты этим пьяницам да любителям девок! Ма, не только девок… Байлонг осёкся, осознав, что сам себе портил оправдательный пассаж, и тут же изменил тактику, на самую надёжную. —      Са, ты можешь посидеть на пороге, подождать меня… Если ты так боишься хвостик подмочить, господин гвардеец. Принесу тебе сок, яблочный. А то, не дай бог – захмелеешь, сдохнешь, ма-а сэн!

Его ехидное выражение лица всегда жгло Чи-Шаня сильнее, чем раскалённая железка, и результат был, как и всегда, немедленным. Провокация была категорически успешна.

***

Поездка в Морхольт обещала как веселье, так и кучу приключений, как думал Байлонг, пока сидел в карете. Сложно было понять, как его родители впервые вовсе согласились на это, учитывая сколько у них предрассудков о Дужедуме и Моркольче…

«Повезло, наверное», – как это Байлонг для себя скоропалительно объяснил, но быстро задался вопросом, кому тут вовсе повезло, если ровно для предотвращения любых "увеселений" Чи-Шаня вынудили поехать с ним.

Помещение, окутанное парами алкоголя, табачным дымом и до вульгарности едким парфюмом. Компании и одиночки всех мастей расположились за шаткими столиками. По углам – люди с видом матёрых уголовников, то и дело переглядывались между собой, будто обмениваясь какой-то тайной информацией. Но с учëтом, что они в жизни шептали, судя по всему, только с больным горлом – разницы не было. Ещë чуть поодаль, в одиночестве – Авес, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди всех в заведении, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, но несмотря на это – как-то умудрялся оставаться полностью инкогнито для каждого посетителя, будто его никто не видел...

Он смотрел в упор на Чи-Шаня и Байлонга – с видом, будто он знал их уже сто лет как, и ждал от них чего-то...

Но взгляды всех остальных, включая двоих, будто сами огибали его. На столе перед ним – кипа ослепительно-ярких листовок о неком выступлении, «уникальном, и какому никогда не было и не будет равных – совсем скоро». Люди частенько подходили за ними – но никогда не смотрели на того, кто сидел за столом, и он сверлил заинтересованых неестественно пристальным взглядом. Все из них говорили, с почти детским энтузиазмом и любопытством: "Надо же, такого точно раньше не было"!..

Все до единого, говорили одно и то же. И Авэс бессловесно кивал в ответ, докладывая ровно одну листовку вперёд.

Остальные выглядели не так примечательно — рабочие мужики, завзятые пьяницы, пара азартных игроков. Вокруг столиков скользили Серпенти с подносами, и до смешного вызывающим декольте. Заметив новые фигуры – та, что за барной стойкой, тут же заострила внимание на только вошедших двоих. Они прошли дальше, к ней, присев на стулья – и тут же, сквозь шум таверны, понеслись едва слышимые шёпотки…

Большинство таких – расистские анекдоты, и что-то ещë, про Исёль-Утцев.

—      Dawno się nie widzieliśmy, kochanie! Nawet nie pomyślałem, że cię tu jeszcze zobaczę! Женщина раскинула руки в радушном приветственном жесте, пока Чи-Шань вопросительно посмотрел на малолетнего лингвиста с нескрываемой тревогой... —      Ja toż, Judita… Cóż, czasy rzeczywiście się zmieniają. Nie masz nic przeciwko, żebyśmy porozmawiali, kochanie? —      Oczywiście, moj złotei! — Юдифь вытащила из ящичка небольшую бутылку в плетёной «корзинке» с биркой, украшенной затейливыми узорами, — Mocny napar jęczmienny na specjalne okazje. Nie ma lepszego czasu niż teraźniejszość, prawda? Чёрная жидкость с терпким запахом ударилась о дно кружки. —      A kim jest ten przystojny okaz, z tobą? Ach, jak cudowni! —      Wcale nie, kochanie, tylko mój stary przyjaciel. Чи-Шань напуганным взглядом следил за двумя, с упоением обсуждающих тему, явно неприличную для Исёль-Утских, абсолютно всех, понятий, с почти что детской невинностью в лице. Ему даже не нужно было знать язык, чтобы догадаться... —      Tylko przyjaciel?... Cholera. Miły facet, po prostu przyjaciel — to zbyt duża strata. Na twoim miejscu wyszłabym za niego od razu… — Беатрис крайне двусмысленно посверлила Чи-Шаня взглядом, — Albo przynajmniej na szybkie pieprzenie… Чи-Шань вдруг, как Байлонгу показалось, с силой подавился собственным существованием — старокоронский он не знал в совершенстве, но достаточно, чтобы полностью понять фразу «szybkie pieprzenie». —      Извините, а вы о чëм тут говорите?... — Чи-Шань, алый как помидор, уже не мог позволить себе отмалчиваться. —      Да ничего такого, — и в ус не дуя, ответил Байлонг, — Я просто защищаю твою честь. —      Пока меня ебут глазами?! — тихо, но невероятно злобно, прошипел гвардеец. —      Бля-яха… — Байлонг на секунду застыл, будто растерял разум, смущëнный смешок, перешедший во сдержанную матершину, — Я забыл, что ты старокоронец знаешь… Przeproś. —      Чего, сука?! — потеряв последние крупицы выдержки, почти проревел Чи-Шань. —      Ой, блять, «przepraszam»! – он чуть было не подавился пивом со смеху, — Оговорился, чутка... Байлонг отвлёкся, сделав ещё один хороший глоток – и каждый был как полноценный катарсис, после долгих и неоднократных столкновений с "кустарщиной". Хмель бил в голову неслабо, хоть и вкус при этом оставался весьма запоминающимся — в, на редкость, хорошем смысле. Байлонгу было отлично известно, как много контрафактного алкоголя гуляет по Дужедуме, и о количестве самогонщиков, которое стало куда больше за последний год даже на глубоких окраинах. За этим никогда не следили особо пристально, никто не защищён от влияния человеческого фактора, и попросту жалкой системы сертификации – а потому, алкоголь, не отдававший спиртом, был как бальзам на душу...

Байлонг издал удовлетворённый шипящий выдох — глянул на Чи-Шаня, мельком, и тут же сконфузился.

—      Чи-Шань, тебе налить? —      Я на службе здесь!.. И, у нас вкусы разные~ —      Са, что насчёт водки? — Байлонг слегка ухмыльнулся, — Уж это точно не навредит службе, йян'та но ка? —      А это уже можно, — проурчал Чи-Шань с почти польщённым видом. —      Нужно! Пара часов прошла быстро. А пара – превратилась во множество. Окончив напивательство, спустя долгие часы красочной болтовни — весёлые, и немного раскрасневшиеся рожи выпали за дверь.

За окном – целый рой мотыльков, и все до единого огромные, мрачных цветов, словно бы сидели на совещании, на окнах, карнизах, горшках, ящиках — в аккуратный ряд, что-то интеллигентно обсуждая…

—      Отличное место... И контингент интересный, — бухтел гвардеец, продвигаясь по улице чуть ли не гуськом. —      Конечно! Я херни не посоветую, — ответил Байлонг, зычно расхохотавшись. —      Но я помру, если не выясню, откуда тебя тебя тут знают. Тут все зашептались, когда мы пришли, с'оккорэ... —      Это из-за рожи, твоей, легавой. Я всë ещë тут среди дворянства учусь, вообще-то – ты настолько нажрался, что ль, что уже и это забыл? —      И всë? —      Ма… Долгая история. Байлонг тут же помрачнел, отвернувшись. —      Видно, история далеко не так проста... Но мы и не торопимся никуда, с'оккорэ? —      Дело в том, что я… Ма, в сущности, «работал» здесь… Байлонг показал кавычки, произнеся слово «работал» – но от шока Чи-Шаня это не спасло. Челюсть словно бы почти слетела с суставов, и мимика сменила где-то выражений пять за несколько очень неловких секунд. —      Не надо на меня так смотреть, у меня была сложная жизнь~ т-ты уверен, что хочешь всё это слушать?.. Явно будет очень много соплей. —      Мне однозначно интересно услышать эту историю, с соплями или без.

***

Когда ему исполнилось семь, начались первые поездки на заграничное обучение — и среди однокурсников, однажды началась серьёзная перепалка, в которую Байлонг, по излюбленной привычке, был втянут по кругу знакомств. Среди такового, был один из давних знакомых Байлонга, что поставил состав педагогов перед фактом домогательств со стороны местного воспитанника, а тот, разъярённый, не желал молчать о краже у него ценной личной вещи. После чего, вдруг, «выяснилось», про его душевные заболевания, и про необходимость срочных "вмешательств" — о которых сообщили родственники уязвлённого казановы, работавшими на тот момент аккурат в деканате, и с солидными связями в Минздравсоцразвития. Об этом донеслась молва, впоследствии, и до Байлонга — и он сообщил обо всём своим собственным. У двух небезызвестных деканов, после пары деловых визитов Мияко в Минобрнауки Моркольче, немедленно отозвали право на работу в любых подобных инстанциях, и дворянский статус…

Но про уже произошедшие "вмешательства" со стороны воспитанников, какие Байлонг видел собственными глазами, обсуждений не поднялось.

И, без предупреждения — порог студенческой резиденции переступил кто-то с Фучиками и кто-то с местных дворян, в сопровождение нескольких солдат в чудовищно грузной, угрожающей броне, как их тени. Оба в чёрных, как ночь, накидках, обитых шерстью, у моркольча — золотая цепь и перстни, у исёль-утца — алая мантия и громоздкая белая трость со странными камнями, от которых постоянно веяло замогильным холодом даже на расстоянии. Студент рухнул ниц, едва завидев именно эту трость...

Причину этого раболепия перед безделушкой Байлонгу никто не объяснил.

***

Байлонг почти умолял не преследовать его и найти какой-нибудь способ избежать всего этого — своего отца. Он сам, глухой к словам обоих, безучастно наблюдал, как друга Байлонга уводят прочь, в неизвестность. Единственные вещи, которые Байлонг запомнил, сам не зная, отчего они так врезались в память — были странные обрывки какого-то длительного и напряжëнного обсуждения меж ними, переполненного необъяснимой агрессией, сожалениями и неизвестными словами...

Будто бы нечто заставило его запомнить. Нечто, внутри.

—      Надеюсь, что мы успеем решить вопрос без прецедентов... —      Влодэк сообщал лишь о гипотезе — а не о фактах, мы не знаем, прав ли он в своих догадках! Мы и нём самом-то, знаем с хер собачий. И всё это из-за безделушки? —      Оставь это Влодэку. Мы сейчас на чужой территории и мы, сейчас — не больше, чем гости. —      С каких пор вообще местные Прелаты, блять, творят такое, Сёнг-Ил?! Во что превратилась вся эта система их сучьих Министерств?! Аманн-хэ, так быть не должно! Мы сами себя уничтожаем, а ты гордо прославляешь эту ебучую гнусь! Если бы Понтифик был «в себе»~! —      Байлонг, моё имя Гебура, обращайся по нему. А понтифик был и остаётся «в себе» — поскольку никогда не вставал на пути Стражевьяры. Факт, что ты вовсе имеешь право знать обо всех этих вещах — это благословение и честь. То, что ты часть Рода Дайбуцу, тебя от смерти не спасëт, если ты будешь открывать рот, так, на его решения. —      Да позволь мне, блять, тебя вразумить, наконец!... —      Не ропщи на волю Кхайбэ-Цусима, Байлонг. Наша доля — служить Его воле, и воле Великих Духов, и их прямое явление это Синод. Влодэк — наш деловой партнëр, и эта мирская чëта угодна Синоду. —      Сука, прошу, избавь меня от этого блядословия! Это богохульство даже вовсе так выражаться, не говоря уж про то, что мы творим, сейчас! —      Я не рискую вставать на пути у "Алого Венца", и тебе тоже этого не рекомендую. Или для тебя, всë ещë, галлюцинация, быть может, смерть целого района в огне, едва миряне возомнили себя мудрее Экклезиархов?..

Тишина своих собственных неозвученных возражений, которая была слишком громкой, чтобы еë не запомнить.

—      Твоё молчание это самый верный ответ из возможных, Байлонг. Об этом, не тебе, и не мне, решать. С ним так или иначе ничего страшного не случится, Влодек уже решил вопрос, юуран-хэ. Синод не ошибается в таких вещах.

***

Мужчина привёл двоих в свои покои — до слепоты дорого обставленный кабинет; мебель из чёрного дерева, обивка из кожи, множество драгоценных безделушек — Серпенти гордо окинул своё воплощённое напоминание о великом достатке взглядом, а затем, обратился к гостю. —      Приветствую в моей скромной обители, — как-то крамольно улыбнулся мужчина, положив руку ему на плечо. Он стоял недвижимо, будто статуя. Был ли то страх или что-то иное — Байлонг не знал. Он даже не шелохнулся, когда вельможа коснулся её тонкой шеи. Казалось будто он мог переломить ей хребет надвое, даже не заметив. Байлонг задержал свой взор на обоих чуть более — вдруг отстранился, безмолвно подошёл к окну и уперся руками в подоконник, что-то тихо прошипев себе под нос — опущенная голова, сгорбленная спина, и гнетущее желание закричать, хоть и нельзя, ни в коем случае... —      Моё имя — Влодек. Будем знакомы.       За окном — мрачный и прекрасный город. Горожане торопливо шли по улицам: дамы в изящных платьях, корсетах и с зонтиками, в изысканными украшениях, мужчины — в накрахмаленных фраках и пиджаках, виднелись котелки, цилиндры, трости. Вдаль шли ухоженные мостовые, что порой заливались помоями. Лепрозорий, когда-то, был совсем недалеко отсюда — богатые особы хотели от него избавиться, портил вид...

И это случилось, по совпадению. Но сгорело много больше, чем лишь одно медучреждение.

Город только недавно пережил волну потрясений: страшный пожар, уничтоживший целый район, затем, война, а после — холера. Город хрупок, болен, безумен. Пропитан кровью и гноем. Улит алкоголем и мочой. Завален трупами и бумагой...

Но так он, снова и снова, бесконечно перерождается, и становится чем-то ещё. И потому, он так прекрасен.

—      Красиво здесь... —      Несомненно. К слову… Мне нужно понять, с чем я имею дело. Юноша не отреагировал. Глаза Байлонга округлились. Мелкая дрожь начала бить тело... —      Раздевайся. —      З-зачем это? —      Одна из частей моей работы, одна из лучших~ Была, одной из лучших — управление парой-другой крайне престижных публичных домов. В одном из них будешь работать ты. —      Но зачем это нужно? Я н-ничего не сделал! —      Ты не просто сделал, а ещё и сказал очень не тем людям очень неправильные вещи. Если бы не было ряда договорённости меж Епископальной Церковью Моркольче и Синодом Цусима, то тебя бы просто пристрелили, как бешеную псину. Тебе следует быть благодарнее. —      Я н-не хочу быть... Этим! Я вообще здесь был, как студент! Перед лицом промелькнуло чёрное марево накидки Влодека — удар по лицу заставил парня рухнуть на пол. —      Об этом надо было раньше думать, прежде чем открывать рот на представителей иностранного дворянства и красть, мелкая блядь! Теперь, твою дыру будут иметь все, кто за это заплатит, пока цена всех судебных урегулирований, которые из-за тебя начались, не будут полностью оплачена! Если ты посмеешь ещё раз ослушаться, то тебя не просто выебут, а четвертуют к хуям, и кишки отправят родственникам!.. Ах, да. Они же мертвы. Прошу извинить, за неучтивость! Слёзы побежали по щекам. Тонкая струя мочи укрыла половицы. Байлонг мрачно замолк, закусив губу и, будто невзначай, сжался, будто уже собираясь прыгнуть за злополучное окно. Трость в ладони Влодека едва слышно затрещала...

Он скосил на неё взгляд, и выдохнул, будто его прежняя ярость просто улетучилась.

—      Что ж, неважно... Многие заплатят за твою работу очень хорошую цену. В твоих интересах выполнять её качественно. По оплате долга, у тебя будут не только деньги, но и расположение всех наших дворян!.. Если твой рот будет занят чужим хером, а не лишними разговорами. Он дрожал, стиснув зубы, и, вздымая голову к потолку, продолжал хныкать. Стражники выдали поношенные тряпки — обещая «приличную одежду» уже внутри здания. Мужчина цыкнул и погнал юношу прочь — после, тяжело осел в кресло, держась за голову. Стеклянный звон, блеск фужера под робким светом свечей — под звук тихой матершины... —      Ты раньше казался мне... Другим, Влодек. —      Более сдержанным, возможно? Верно, но вечно столько сложностей возникает будто из ниоткуда!.. Порой, слишком, даже по моим меркам. —      Не просто ублюдок... А ещё и гнилой насквозь. —      Вы что-то сказали, господарь? Я не расслышал, голова разболелась в последнее время... —      Ничего важного. Просто мысли вслух. —      Sławno. Раз мы с этим закончили, может, мы оба вернёмся ко своим делам, господарь? У меня их, увы, всегда чрезвычайно много.

***

Ранняя весна. Оттепель, тихими, аккуратными шагами пробиралась по мощёным мостовым. Морозный ветер, словно освистывавший изящные дома, навевал озноб. После минут пятнадцати непрерывного торопливого шага, трое добрались до пожухлого массивного дома с широкими окнами — он больше напоминал дворец, пусть и уродливый, нежели бордель.

С фронтона здания свисал пафосного вида кирпично-красный стяг с гербом, и, рядом — огромная вывеска: «Bursztynowa Wilczyca».

За время, пока Байлонгу довелось там провести — в ноздри навсегда въелся запах алкоголя и вульгарного парфюма, лица пьяных и перевозбуждëнных мужчин, без капли стыда прижимавших к себе обслугу. Девушки окружили юношу, сопровождая надоедливые расспросы о прошлом "оборванца" сочувствующими охами и вздохами. Этот случай был ни с чем не сравним — никто и никогда не получал столько внимания и сопереживания, как получил из тогда незадачливый студент, и было легко заметить насколько быстро его голова пошла кругом. Ему дали отдохнуть день в уютных покоях, что никто не занимал, а на следующий — девушки провели ему полный курс «сексуального образования»...

После нескольких дней теоретического обучения, он знала всё, и даже больше, и оставалось лишь самое страшное — практика.

***

Сначала — поцелуй, как учили. Он несмело прикоснулась к губам мужчины в возрасте и тот быстро перехватил инициативу. Его мозолистые руки обхватили юное тело, на удивление нежно лаская спину, шею, грудь, и вдруг — припал к шее, жадно впиваясь в плоть, будто хотел сожрать. Он пытался расстегнуть кафтан — «делай это медленно, провоцируй на нетерпение»...

Сработало очень быстро. Мужчина повалил его на постель, та тихо заскрипела от тяжести двух тел. Раздевать любовника не пришлось — его одежда и так ничего не прятала.

Покрывал всё тело изобильными поцелуями, с увлечённостью соскучившегося пса, спускаясь от губ до груди. Очень повезло, что первый мужчина оказался столь «обходителен» — но Байлонг ожидал всё, и даже худшее...

Страх за его жизнь заставлял наблюдать за происходившим через дверную щель — но это не переставало казаться только более отвратительным.

Начал спускаться ниже, лаская живот, отчего парень рефлекторно схватился за его голову. Тот хитро улыбнулся, и обернул язык вокруг его члена. Громкий стон. Головокружительные и необъяснимые ощущения, смешанные ярость, отвращение, возбуждение — это длилось, казалось, целую вечность, но мужчина вдруг прервался...

Под довольное кряканье и пару смущённых смешков, раздался звон расттёгивавшегося ремня.

Его смех звучал столь невинно, что не получалось даже подумать, что этот человек был способен причинить кому-то вред — о каком с тревогой предупреждали остальные работницы. Заместитель "кого-то-там" в горсовете, получалне много — и эти деньги нередко тратил именно здесь. У него была своя семья — жена и маленькая дочь. Его жена явно не могла его удовлетворить, и Байлонг, как и местные работницы, крайне надеялись, что то, что он делал со своей дочерью, не отразится на его злополучном друге — он сам, правда, никогда не мог понять, о чëм речь шла вовсе...

Но становилось слишком страшно от одной мысли, могло бы что-то подобное произойти, едва тот зазевается.

Мужчина быстро набирал темп. Кровать тряслась и громко скрипела, голоса эхом отзывались по комнате, укрытой пеленой света алых фонарей. Непонятные ощущения — болезненные, приятные, странные, пугающие…

Байлонг крепко стиснул зубы, чтобы удержать вдруг накатившие слёзы.

Вдруг, мужчина поцеловал юношу в живот, собрал вещи, оделся и тут же — вне покоев, за порог, словно порыв ночного сквозняка. Похоже, что кончил он куда-то "мимо" — и, как остальные говорили, это было и "невероятным везением", и "невероятной выгодой"…

Он сам, всë же, не до конца понимал, что могло быть хорошего обо всём этом вовсе, и Байлонг полностью разделял это непонимание.

***

Все куртизанки были неописуемо горды за новоприбывшего — пройден первый опыт, и клиент остался крайне доволен. А помимо прочего, ещë и выкатил крупную сумму на фуршет «для всех». Байлонг не хотел праздновать, был не в настроении, и слишком уставший...

Но это явно бы никого не волновало. Стоило бы не нарушать чужое веселье, и помочь другу забыться, насколько выйдет.

Стол был заставлен печёным мясом, закусками и бутылками крепкого, и не очень, алкоголя. Обсуждения были, порой, далеко не так хороши, как бы хотелось, в основном упирались в «рабочие» темы: этот «кончил почти сразу», этот «чуть член себе не сломал, пока входил», другой — «нажрался и вырубился, и заблевал всю постель»…

Иногда это действительно казалось очень забавным. Возможно, это было делом привычки.

—      Сегодня знаменательный день для нашего нового, — Беатрис резво подняла чарку в воздух, пивная пена окропила стол, — Сегодня он стал мужчиной! Twoje zdrowie, moj droge! —      Twoje zdrowie! — взревел хор женских голосов. Алкоголь тёк рекой, а закуски улетали со стола за считанные минуты. Застолье продолжалось всю ночь и до самого утра. С рассветом, когда загремели древние колокола великих церквей, вся компания валялась по залу, где не попадя. Все знали, что работа в похмелье была настоящей пыткой...

Но ни Байлонга, ни его друга со студенческой скамьи, ни их общую, уже, подругу по несчастью, и управляющую, Юдифь, от пьянства это не остановило.

Под ночь, явились двое — некий рослый мужчина в возрасте и при наряде, и ещё один, одетый ещё стократ краше, и будучи ещё старше чем его спутник. Едва зашли — напряжение в воздухе показалось почти что осязаемым. Лица всех в секунду побледнели, и — ниц, каждый, кто вовсе был в зале. —      Добрый вечер, дамы и господа, — объявил вельможа, отвесив небольшой реверанс, — Ваш гость, Венцеслав Светозарный Август-Черворэце Второй, суверенный владыка земель Старокоронских, великий самодержавный князь владений Высокакреви и Пырвеимени, и прочая, прочая, прочая. Окажите ему достойный августейшей персоны приём!

Стол, за который собирались сесть он и вельможа — за мгновение стал чище слезы младенца, а все, кто заседал до прихода Венцеслава, словно испарились на месте. У стен публичного дома теперь стоял полный отряд гусарской гвардии, а рядом — величественная бричка. Не было во всём Моркольче такого человека, что любил азартные игры сильнее, чем великий князь…

Вопросы и сомнения в такой привычке — давно не звучали, по весьма очевидной причине.

Но всего один посетитель остался. Чуть поодаль, в одиночестве – Авэс, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и в жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди всех в заведении, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, но несмотря на это – как-то умудрялся оставаться полностью инкогнито для каждого, будто его никто не видел.

Он смотрел в упор на Венцеслава – с видом, будто он знал его уже сто лет как, и ждал от него чего-то...

Но взгляды всех остальных, включая двоих, будто сами огибали его. На столе перед ним – кипа ослепительно-ярких листовок о неком выступлении, «уникальном, и какому никогда не было и не будет равных – совсем скоро». Никто не смотрел на того, кто сидел за столом, и сверлил заинтересованых неестественно-пристальным взглядом. Князь и министр, с почти детским энтузиазмом и любопытством, выпалили: "Надо же, такого точно раньше не было"!..

И Авэс бессловесно кивнул обоим в ответ, доложив ровно одну листовку вперёд.

—      Что желаете, Ваше Высочество? — произнесла Юдифь, чуть дрожа. —      Выпить. Всё, что можете предложить — то и несите. Байлонг чуть было не врезал себе ладонью по лбу от шока к равнодушию всех к ситуации – и лишь благодаря выдержке, виду никак не подал. Но каннонада матерной речи, легко читаемые в его, словно воспламенившемся, взгляде – казалось, довели до микроинфаркта половину работниц заведения, и его собственного компаньона... На стол упали две бутылки ячменного пива. «Złote Maki, лучшее во всём Моркольче – лучше не придумали», – как гласила печатная бирка с пивоварни. Выпив по чарке-другой, они принялись раскидывать карты, за приглушëнной беседой, которая быстро превратилась в почти что один сплошной иронический пассаж... —      Это опять припизды Влодека, верно? — процедил Венцеслав, провернув туза треф в ладони. —      Да, Ваше Высочество. Он по-прежнему считает, что сможет найти «больше способов» удержать страну от хаоса. —      Ага, добавив больше, — старик фыркнул, и вельможа прозаично кивнул в ответ, — Мне ведь явно мало дел, окромя как разгребать его дерьмо по всему княжеству. —      Почему Вы не желаете его отстранить, владыка? На его счету уже куда больше огрех, чем вообще любая инстанция может себе позволить. Ещё пара таких фокусов – и весь Главмин пойдёт под раздачу. —      А ты сможешь мозжечок свой от дел отстранить, скажи? Тебя ж до сих пор от повозок укачивает. Возьми его, да уволь, из черепной коробки. И скажи ему, обязательно, что он должен был быть патриотом-монархистом, что Корону подставлял, и вообще ему повезло, что без "мокрухи" – чтобы потом проблем не было, с недопониманием. Острый взгляд Венцеслава был словно удар по лицу для Захариаса. —      Этот вертухай заведует работой, которую никто лучше него не сделает. Но это уже никак уже цензурно не назовёшь. —      Так Вы тоже заметили, Ваше Высочество?.. —      Да нет, конечно — как же мне, суметь, дурачку крестьянскому? —      Прошу извинить, владыка, я не об этом. Вы тоже подозреваете, что интересы Влодэка не совпадают с Княжеским Интегративным? —      Главмин-то, и меня – волновать должен? Влодэк может быть хоть триста раз терористом, но он, хотя бы Договором Норд-Гвязды и Постановлением от 34-го Бялы-Ласа, сделал для моей, лично, безопасности больше, чем эти накрахмаленные огузки в кабинетах за годы выслуги, вместе взятые. И это даже близко не все его заслуги! Князь зычно просмеялся и помотал головой, будто от невероятно хорошей шутки. —      Заинтересованность, его, в эффективности работы политмашины даже не может быть поставлена под сомнение, хоть он и делает это всё... Специфично. Но надо всё это прикрыть, пока не случилось худшего. —      Ваша воля. Для меня лично незаменимых не бывает. Итак, что будем делать сейчас, Ваше Высочество?.. — министр ухмыльнулся, грохнув чаркой по столу, — Как и всегда, импровизация? —      Хорошо меня знаешь, Захариас. —      ...Нет троек, увы! — выпалил он нарочито громко, и подозвал жестом Юдифь, — Что ж, лично Вам, Ваше Высочество, предлагаю эту девчушку. Наше лучшее приобретение. Как от сердца отрываю! —      И что предлагаешь мне с ней делать? Трахнуть? — князь засмеялся рокочущим, как гром во время жестокого ливня, смехом. —      Да хотя бы в служки, о солнцеликий господарь. —      Известно тебе, что со здоровьем моей любимой княгини, — Венцеслав почесал рыжую, пышную бороду; в его глазах проскочила яркая искра, — Бесплодие. Потому, можем взять её на попечение. Думаю, что из неё может получиться княгиня... Если постараться. — Превосходная мысль, Ваше Высокоблагородие, — поддержал идею Захариас.

***

Княжна Изабелла поначалу пришла в почти первобытную ярость, но быстро некоторая «странность» Байлонга, ни на секунду Юдифь не оставлявшего, решила этот вопрос. Женщина едва ли не во мгновение успокоилась и приняла гостью, и более того — стала удивительно рада заняться воспитанием девушки как своей родной дочери. Сила этой «странности» росла всё больше и больше — и позволяла Юдифь творить любые, даже самые сумасбродные вещи, совершенно безнаказанно, будто бы всех это только умиляло... Но, разумеется, она видела лишь то, что ей говорили, и скромные выводы, на основе этих же слов. Она не могла знать и половины того, что происходило на деле, вокруг неë. Знали лишь Венцеслав и Изабелла, пока Влодэк, как и ранее, всегда был где-то недалеко, наблюдая, планируя, экспериментируя… «Настоящая власть в Морхольте, — как чернокнижник очень любил напоминать при первом знаке сомнений, — никогда не принадлежала людям, и не могла. Она была внутри них, как сосуд»... «Настоящий источник власти», — как мужчина снова и снова декламировал всем своим оппонентам, — «Чистое Либидо, прародитель всего, что было, есть, и будет…

И Морхольт есть первозданные владения изначального, божественного Либидо. И мы — исконная династия Его».

***

Байлонг вдруг отвлëкся на внезапный звук — громкий шелест, будто вихрь и множество листьев. Стая мотыльков вдруг взметнулась с крыш. И, в недалёком переулке промелькнул знакомый силуэт… —       Ма-а… Это часом не…? — пробормотал Байлонг, тут же будто потянувшись вслед ушедшему. —      Ты что там увидел? Байлонг!.. Рванув вперёд вслед за подопечным, Чи-Шань попытался его остановить, но вдруг понял, что попросту бежит вместе с ним. —      Мы за чем бежим, вообще?… —      За давним знакомым. Погоня продолжалась какое-то время — и силуэт свернул в переулок. Пара рывком влетела в незнакомый дворик — тени и след простыл. —      Да за кем ты носишься, дебил?! —      Сейчас узнаешь, — загадочно процедил Байлонг, тут же после обернувшись к алькову вдали, — Выходи на свет, Захариас. У меня к тебе разговор. Во тьме что-то зазвенело. Тонкий блик лунного света отразился в затенённом углу... —      Мать-Земля да проложит вам дорогу, господарь, — ответил скофуженный министр, застанный врасплох, — Co wy wszyscy robicie na ulicach o tak późnej porze? Naruszenie godziny policyjnej, wiesz? —      Извините мой нескромный вопрос. Что Вы забыли тут, пан? — остро спросил Байлонг с неприкрытой злостью, будто бы уже сделал все выводы сам, заранее. —      У меня здесь есть связи, друзья, господарь. Для меня неожиданно, что Вы тоже здесь. —      Посреди трущоб, у чиновника? У Дужедумских дворян эгалитаризм вдруг стал популярен? —      У Исёль-Утцев неисчерпаемо предрассудков о Морхольте! — Захариас резко ступил вперëд, руки за спиной, в лице холодный и едкий апломб, — У меня здесь личные дела, и мои знакомые отсюда, в них включены. Вы — нет. —      Раз здесь из-за друзей — ничего, если скажешь нам, как их зовут? Байлонг мрачно наклонился в сторону отомодари с улыбкой, ставшей в момент неописуемо злорадной и пугающей. —      Это конфиденциально, господин Байлонг, — тут же выпалил министр, смотря принцу неотрывно в глаза, и даже будто бы перестав дышать на пару секунд, с лицом бледнее костной пыли. —      Ой, надо же, какая жалость. Чи-Шань, смотри — он, тут, похоже, переворот замышляет… —      Да никогда бы я не посмел такого делать! — будто в секунду озверев, зарычал Влодек, — Никто не имеет права обвинять меня в предательстве Родины, да ещë и без малейших доказательств!… —      А ну-ка успокоился, и сказал, что ты тут делаешь, — тут же яростно вмешался Чи-Шань, закрыв собой Байлонга, — Немедленно, раз ты «не предатель Родины». —      Прошу простить меня, — мужчина тут же рухнул в земном поклоне, чем и извиняясь, — Владыка Сёнг-Ил и господарыня Марико попросили меня приглядеть за принцем, пока он в отъезде. —      Ма сэн, предположим!.. — почти торжествующе воскликнул Байлонг, — И зачем? —      Они беспокоятся о… «Дурном влиянии господина Чи-Шаня на принца». Байлонг тяжко вздохнул, скривив озлобленное лицо и словно бы попытался дать послу пощëчину взглядом, и злобно сплюнул на землю, сжав кулаки... —      Ма-а, молодец, какой, нарисовался... —      Наверняка, твоя мать настояла, Байлонг! —      Да зуб даю, блять, что он пиздит обо всём! — гаркнул Байлонг. —      Да я не спорю. Я всё-таки тоже заметил, пан Захариас, что Вы сами плохо справляетесь с «дурным влиянием». —      Прошу прощения за наглость, но прошло уже много лет, с тех пор как Вы начали, а заметили Вы что-то только сейчас, — ухмыльнулся посол, — Может, Вы хотите видеть во мне то, что боитесь признать в себе?.. —      Меня уже раздражает эта фамилярность, — прошипел Байлонг, — И то, как политиканы обожают уходить от вопросов!.. —      Вновь, простите за наглость, господарь, но господарыня Марико, да охранят вовеки её Великие Духи, явно хочет, как лучше. И, как вижу, её опасения были небезосновательны... —      А ты ничего не перепутал, перед нами так тузом крутить, голубая кровь? — прорычал Чи-Шань, — Ты из нас кралечек, своих, любимых, вообразил? Может, мне тебе понта подрезать, к нам, смертным, спустить? —      Господин Чи-Шань, я даже близко не имею свойства воображать! Но если поднят вопрос содомии, люди знающие задаются вопросом о~ —      Hej, wy! Кто-то окликнул компанию, не дав Чи-Шаню превратить лицо Захариаса в часть дизайна мостовой — после этого резко прерванного драматичного пассажа, троица обернулась. Перед ними, будто из воздуха явившись, стояла группа головорезов. Плащи, странное оружие, замызганная в грязи, но явно качественная материя одежды, матëрость в лицах, пустые и холодные взгляды, крепкий хват на оружии и мертвенное спокойствие в каждом движении и слове — всë говорило о том, что это были профессионалы, а не простые бандиты, создавая отчëтливое в впечатление, что некто «заказал» кого-то из троих… Вокруг, снова, будто в предзнаменование, на каждом фонарном столбе, как будто ожидая – по огромному мотыльку. Захариас на долю секунды улыбнулся, и с уверенностью вышел вперёд... Самый опрятный с виду, явно главный, смотрел в упор на министра, словно бы и не было иных вовсе. Его явно узнали, и не торопились нападать. Остальные стояли чуть поодаль и, похоже, ждали команды. Возникал вопрос — почему именно они не торопились. Ни Захариас, ни эта троица не были похожи на кого-то, кто действительно стал бы заморачиваться «переговорами» в таких обстоятельствах... —      Да ну нет, блять, нет! — пролепетал Байлонг, — Тебе это зачем?! Ты, блять, видный чиновник, а не бандит! —      Бандиты вымогают деньги, а я их зарабатываю, — до боли буднично, ответил он, — Dobra, nie chcemy żadnych kłopotów... Мы можем решить это проще! —      Ile chcesz? — озлобленно отрезал Чи-Шань, мгновенно уловив намёк. —      Jaka z ciebie mądry pan. Powiedzmy, sto dwadzieścia księżyców, a zapomnimy o tym drobnym nieporozumieniu… —      Sto dwadzieścia?! Chciwie pedałzy — to śmieszne nawet dla maruderów! Sam odbębne wam łykawçy tylko po to, gówniarzy pierdolnie! — заревел гвардеец, будто бы эта сумма и только, оскорбила его лично. —      Господарь Байлонг, Господин Чи-Шань, Вам явно не стоит об этом беспокоиться. Не стойте столбом — и проучите этих недоразвитых. Все выхватили оружие — и Байлонг отчего-то стал глубоко испуганным и одновременно разъярëнным. Оно выглядело древним, до боли затейливые украшения на каждом сантиметре лезвий — эти исторические артефакты наверняка прошли через множества поколений, и были украдены аккурат из чьей-то личной коллекции…

А может, переданы лично, с неким замыслом — и не исключено, что именно его они сейчас и исполняли.

—      Мне кажется, что это плохая идея, — вдруг зароптал Чи-Шань, хоть и вышел вперёд первее всех, — Их трое, и они слишком хорошо вооружены для обычных бандитов. —      Да прибейте их, уже! — задорно выкрикнул Захариас, и тут же отступил куда-то в переулки, — И я заплачу за каждого!

Главарь стремительно понёсся вперёд — со скоростью, какой не могло быть у человека. Толчок — бандит мгновенно отпрянул, и, резвый выпад — по открывшемуся флангу гвардейца. Чи-Шань парировал, три оборота копья — молниеносно ударил в ответ, джамадхар заскользил по древку, скрежеща, снял тонкую щепу, вперëд — звон, лезвие отбито не менее быстрым ударом, оставив лишь порез. Будь он хоть немногим медленней — его горло бы было прошито насквозь...

Жар, гул в ушах, непосильная тошнота — ноги подкосились, и стук прежде грохочущего сердца казался всë тише...

Он давал ошеломляюще сильный отпор — клинки скрещивались каждое мгновение век, звон, искры, двое двигались, будто танцуя. С ослепительной скоростью, мародëр выбил оружие из рук — но его оппонент, будто цирковой жонглёр, умудрился схватить оружие на лету, за один крайне ловкий поворот.

Порез на груди был совсем неглубоким, но тело будто бы отяжелело.

Прошлая паника, ярость, решимость — исчезли, и дыхание начало утихать. Абсолютное чувство покоя укрыло тело, будто тяжëлая, теплая пелена — исчезли холод, страх, любые мысли…

Непроницаемый мрак накрыл всю улицу. У них больше не было ни одного преимущества.

Байлонг обернулся, мельком услышав странный, пугающий звук, будто бы отовсюду сразу. Его прежняя уверенность и решимость испарились, будто он понял что-то ужасное о произошедшем. Он хотел было поскорее забрать своё оружие и уйти…

Лезвие застряло. Он, пятясь, омертвевшими глазами неотрывно наблюдал за местом, где его оружие будто само решило навеки остаться, и ждал чего-то, в бессознательном порыве, предчувствуя происходящее дальше.

Воздух дрожал, как от невидимого пожара, вездесущего пламени. Байлонг был готов поклясться, что кто-то или что-то зовёт его глубже, в никуда — он слышал этот тихий, навязчивый шёпот. Уже вплотную к стенам, прислушиваясь — он стоял подле промозглой бездны, и она говорила что-то, с каждой секундой всё громче, отчётливее... Глаза, в которых разверзалась бездонная пасть безобразной, незнакомой бездны, пустые — смотрели на Байлонга в упор. Авэс, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди громил-мародёров, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, и его присутствие было необозримым, огромным, всеобъемлющим, и никто не мог увидеть его полностью – силует перед ними был не больше, чем маленькой линией, от реального, безграничного его присутствия...

Он смотрел в упор на дрожащего от ужаса юношу – с видом, будто он знал его уже сто лет как, и ждал от него чего-то...

Но взгляд будто сам огибали его, куда-то мимо. Мародëры кричали где-то по сторонам, он шёл на звук их голоса — но не мог больше никого найти. Речь — слишком далеко, слишком скомканно, и всегда где-то не там. Знакомый, но слишком неправильный голос потерявшихся соратников, то чей-то смех, эхом, где-то будто бы почти у самого уха, но постоянно — никого рядом...

Вдруг — красные, багровые искры, словно фонарь рыбы-удильщика. Грохот копыт, или может, сапогов, электрический треск, искры ослепительных, голодных огней, скрежет трущегося металла и пластика.

Уже не способный понять, куда — Байлонг бежал, сломя голову, пытаясь не кричать. Пытаясь не давать ужасу сковать тело, пока смех и неправильные голоса, чем-то похожие на речь его знакомых и незнакомых — преследовали непрерывно, и будто бы всё ближе; тщетно пытался отыскать хотя бы намёк на путь, зацепиться хоть за что-то, он оборачивался, рыча ругательства — нет, никого рядом... Спустя бесчисленные мили по переулку, он начал догадываться, что это может быть ловушкой без выхода. Снова — крики, за спиной. Истерический, чудовищный смех, грохочущий прямо ему в уши — чьи-то ладони оказались на его плечах. Из абсолютной тьмы — свет, все цвета, все палитры и тона одновременно...

Он не смог заставить себя обернуться.

Сотни одинаковых, симметричных лиц; разная форма губ, носа, бровей, черепа – но совершенно одинаковых, синтетических волос, кожных покровов и глаз, наблюдали со всех сторон, с едва заметной улыбкой. Это была ловушка, которая словно бы и не пыталась притворяться чем-либо незлонамеренным. Демонстративно громыхала металлом, пластиком, латунью — словно бы вся улица была частью чего-то целого, разумного, и гордого собой в своей больной, ненормальной «инаковости»; незнакомый текст на непонятном языке на вывесках и знаках, ни на что не похожий; приятный запах чего-то, что не могло быть съедобным; воздух, такой же статичный и фальшивый, как и каждый миллиметр этой наглой, озлобленной, презрительной пародии на "настоящее“ существование... И это существование, фальшивое – не хотело ничего больше, как сожрать с потрохами "настоящее", получившееся против. Поглотить каждую мысль и идею что были и будут.

Предвосхитить их. Ассимилировать их. Создать из них идеальное произведение искусства, идеальную хризалиду для рождения истинного Симулякра — не-человека, кто стал быть, потому как не мог существовать.

Он смотрел пристально, не способный разглядеть ничего сквозь синтетический дым и зарево калейдоскопа слепящих цветов улицы. Он поднял взгляд, будто его напуганные, слезящиеся глаза стремились ко спасению по воле Небес... Выше – ничего не было, для его обезображенного ужасом вгляда. Лишь абсолютное величие. Абсолютное великолепие. Абсолютная красота...

Равно как абсолютный кошмар, абсолютная боль и абсолютное страдание. В небе над ним – было Это, и ничего, кроме Этого.

—      Co to kurwa jest?!... —      Musimy się stąd wydostać, i to szybko! Явились чьи-то руки. Тонкие пальцы, длинные, словно паучьи лапы; скрюченные когти, подобно орлиным, украшенные сусальным золотом; по поверхности синтетической кожи их ладоней стреляли блики искусственных огней...

И облако непроницаемого мрака, наконец, настигло своих жертв.

В одновременном, будто отрепетированном движении— их пальцы крепко вцепились в плоть, пронзая кожу, мышцы, кости — их вены наполнялись консервантами, ртутью, нефтью, с треском разрывая сантиметр за сантиметр сухожилия и мышечную ткань; жировая ткань сжималась и иссыхала, обращаясь в неподвижный силикат; с каждым натужным, отчаянным вздохом, их внутренние органы всё больше превращались в неопознаваемую кашу, напоминавшую мясные презервы; они более не могли кричать – но метающийся взгляд был полон боли и агонии; когда голоса их уже бесследно растворились в формальдегиде и поливинилхлориде, только их глаза – надрывно вопили, без единого звука...

Байлонг вдруг пришёл в себя с криком и в холодном поту, и не мог вспомнить, что произошло. Единственное – голос, непохожий ни на что, и похожий на всё одновременно, командовавший одно и то же, без остановки.

—      Этого не было. Забудь об этом. Этого не было. Забудь об этом. Этого не было. Забудь об этом. Этого не было. Забудь об этом. Этого не было. Забудь об этом...

***

До безумия пристыженный и подавленный Байлонг, после долгих уговоров Чи-Шаня — всё же согласился переночевать вместе, мотивируя это «возможностью загладить вину перед Чи-Шанем» — правда, не объясняя, какую именно. Сам дом — небольшая, старая летняя резиденция, выстроенная когда-то родственниками Юдифь. Была ею пожалована Байлонгу и своим коллегам в пользование, как «укромным местом», вдали от любой суеты города и рабочих будней — хоть и первоначально планировала вовсе её снести. Но Байлонг всегда был среди них известен, как способный убедить кого угодно и в чём угодно, так что никто не придал значения...

Но, зачастую, проверить, не уничтожена ли она ещё, Байлонг отправлялся лично — потому как никто и ничего не гарантировал.

Между вечно беспокойными двумя завязалась беседа. Слегка меланхоличный медный полумесяц, затянутый пеленой облаков, своим светом направил разговор в такое же русло. Замысел стал понятен тут же, спустя пару мгновений в этой тихой и умиротворëнной атмосфере — Байлонг перебрал с тысячу ругательств в голове, пережил микро-истерику, сдержал жажду убить всë, в особенности себя, а затем, попросту примирился, решив «а почему бы и нет»…

Теперь, только лëгкий, но слишком стойкий румянец на лице выдавал его мысли.

—      Скажи, ты терял кого-нибудь близкого? — он упёрся локтем в стол, рассматривая Байлонга полусонным взглядом. —      Мэт’та омойтта, а к чему это? —      Просто так. Мне интересно. Вот, что бы ты делал, если бы я умер? —      Сарэ? Этот вопрос прозвучал немного… —      Извини, если это больная тема. —      'Най. Тема не самая привычная, но ничего слишком странного. Я бы, очевидно, очень сильно горевал!.. —      А почему? Все умрут ведь, когда-нибудь… И, мы и не сильно близки, как мне показалось. Слова заставили его задуматься — и правда, почему? Неужели, он привязался к Чи-Шаню настолько, что имел к нему какие-то тёплые чувства? Или что-то куда серьёзнее?... Резкая вереница мыслей, будто сотня идей за раз, вспышка эмоций — и гвардеец тут же увёл взгляд в сторону, щёки заалели...

Но в глазах — горел глубокий позор и страх.

—      Ты порозовел… — Чи-Шань почти по-детски захихикал, довольная, ехидная улыбка выдавала его мысли, — Значит, да. Всё-таки близки. Тот, играючи, ткнул Байлонга в нос — тот резко поймал ладонь в крепком хвате в одно бездумное, механическое движение. Тихий, напуганный стон предательски сорвался с губ — и в секунду зажав рот другой, свободной рукой, Байлонг тут же будто бы вспыхнул, за секунду почти что отлетел прочь от Чи-Шаня. Казалось, он скоро бы лопнул, лишь от количества напряжение в его зардевшемся до неприличия лице — его взгляд блуждал где-то по полу, по стенам, по цветочным горшкам, где угодно, где бы он не столкнулся взглядами со своим очевидным объектом интереса...

Но было ясно, что они думали ровно об одном и том же.

Мгновение — ладонь Чи-Шаня опустилась ему на руку, взгляд был пристальным, почти что кричащим о неприкрытом желании. Он невольно подался вперëд, ближе, к губам — молча смотрел на них, с вожделением, пока его дыхание, сбивчивое, обжигало шею принца, лишь в одном движении от того, чтобы сорваться, сорвать с него одежду, подчинить… —      Это порочит честь царской семьи, это всё неприемлемо. Байлонг грубо произнёс слова, которые явно не хотел, и немедленно убрал чужую ладонь со своей шеи и опустил взгляд в пол — но ни тот, ни другой не смогли заставить себя покинуть комнату. —      Т-ты разве не хотел~? — Чи-Шань стоял в шоке, пытаясь подобрать хоть слово. —      Я не имею права вообще о таком как-либо думать, — со сталью в голосе ответил Байлонг, — И тем более, хотеть. Удалось осознать, что такие порывы вызовут явное отрицание, даже не отторжение — но отрицание. «Разумеется, это даже не подлежит обсуждению. В Исёль-Уте мужеложство порицается» — подумал Байлонг...

Но видеть его поведение таким, зная наверняка, что Чи-Шань всегда его привлекал, было тошнотворно. Душевная боль, которая вернулась по чистой случайности — едва ли не заставила рухнуть наземь.

—      Господин Чи-Шань, Вы совершаете опрометчивое решение. —      Позволяя своему слуге слышать такие слова, Вы ставите под вопрос его надёжность. Я дал поводы меня бояться? —      Чи-Шань… — кулаки Байлонга начали сжиматься крепче, а зубы — скрипеть, он был на волоске, — Ты можешь пострадать от этого. Я не могу позволить себе очернять твою честь такими непозволительными домыслами, я~! —      Да заткнись ты, хорош мне эти сказки рассказывать. Это всё чушь~! —      Закрой рот, ублюдок! Ты нихуя обо мне не знаешь!.. Чи-Шань дëрнулся, встав по стойке — застыл на месте, не в силах даже моргнуть. И, муштра снова дала о себе знать — Чи-Шань тут же упал перед своим будущим владыкой на колени в позе глубокого покаяния. —      Я приношу извинения за недостойное поведение, госпо~! —      Ещё раз, сука, ты скажешь мне «заткнуться», и я тебя прирежу. Пояснишь, какого хуя сейчас было? Впервые за всю свою жизнь испытывал столько гнева, как сейчас. Он больше не мог сдерживать своих эмоций — слишком многое осталось в памяти с лет совсем юных, и ныне разом навалившееся, заставило снова вспомнить те мучения, которые так хотелось забыть... —      Ты наверняка не знаешь, что это такое – когда тот, кого ты страстно любишь, называет тебя «грязной безбожной тварью» и «поганым содомитом». Каково это, когда ты больше не можешь даже увидеть его хоть раз — ведь когда вы встречаетесь взглядами, он плюёт тебе в ноги и разворачивается прочь... —      Знаю. Что это должно менять? —      А когда его окружение начинает поливать тебя дерьмом, равнять тебя с проституткой? Они пытаются вести себя вежливо, если сказать им нет — но ты видишь, как они пятятся. Кривят лицом. Сдерживают ругательства. Говорят крайне мало... И видят они в тебе чумную псину, после, — голос Байлонга переполнился горечью и презрением, — Мне, конечно, искренне жаль, что всё вышло так, но~! —      Да ты такой же, сам!.. Толк, какой, в этих словах? Понимать эти эмоции, или доказывать весомость эмоций как некой силы — было привычно, пока это не касалось собственных. Тело Байлонга начало подрагивать. Злоба, затем — гнев, смешанный с глубокой обидой. Он всё ещё терпел сомнения от других в безоговорочной верности правде в своих словах, равно как и от себя самого... —      Чи-Шань, я н-не такой!.. — Байлонг болезненно дёрнулся, — Никогда я себе не позволю даже помыслить о том, чтобы испытывать хоть каплю сомнения в тебе! Моя верность не знала и не будет знать границ, и мои чувства~! Байлонг не мог более терпеть — тут же встал в полный рост и крепко взял его за плечи. Природа всё сделала сама собой. Лишь один последний миг отделял их от признания. Начала чего-то нового… —      Ты не можешь знать, что я делал, а что нет — опыт у всех разный! —      Ты ничем от меня не отличаешься. Его рот приоткрыт, тяжело дышал, глядя пристально в чужие, озлобленные глаза. Пусть Байлонг уже понял достаточно — слова были лишними, любые — будут, лишними, и повисла тишина, осознавая своё неизмеримое желание совершить шаг в очевидном направлении – он всё ещё боялся. Страх был сильнее чего-либо ещё. —      Так что не убедил, — ядовито отвесил Чи-Шань, — Если каждый раз запариваться о том, что ничего и ни для кого не поменяет и строить из себя святого — то долго не проживёшь. Тебя либо человек прикончит, либо сам себя изведёшь. На ближайшую минуту-полторы — в попытках избавиться от желания провалиться под землю от приступа невыносимого стыда, Байлонг сидел молча. Каждая секунда этого молчания отзывалась ноющим, гудящим зудом в каждой мышце тела — попытки были заведомо тщетными, и не могли изменить ничего, и он не мог не согласиться в этом с Чи-Шанем. Возможно, самым болезненным в этом было понимание, что гвардеец был во многом прав — и с его жизненным опытом, даже не зная его толком вовсе, было слишком тяжело спорить. Байлонг слишком хорошо знал, как именно люди приобретают такие убеждения, и через что проходят представители власти, в особенности — силовых структур...

Спорить с офицером, и ветераном, о жизни и ценностях — не самая хорошая идея, по изобилию причин.

—      Я сожалею о том, что тебе пришлось меня терпеть так долго — я пойду, пожалуй. Да охранят. —      Байлонг, при чём здесь, блять, вообще~! —      Просто оставь меня в покое! Я не хочу разговаривать!..

***

Байлонг вопил на пике сил в подушку, избивал стены, проклинал всё и всех, ненавидел каждую секунду своего существования, разрываясь на части меж моралью и собственными чувствами. Его вопли было наверняка слышно через стены — но было не до подобных беспокойств. Стерильная белизна постельного белья укрывалась пятнами влаги, в полумраке они казались угольно-чёрными, будто каждая капля прожигала ткань. Посреди полотна бледной кожи, казавшейся такой же стерильной, тонкими нитями тянулись багровеющие полосы — прежде бесцветные, затем быстро расветавшие в алых бутонах, из малых, почти незаметных почек в бесформенные соцветия... Истерзанное усталостью и болью стыда сознание видело в них сад — маленькие, незаметные оранжереи, где только сам Байлонг мог видеть их распускавшиеся бутоны, и знать об истории за каждым лепестком, за каждым милиметром вспаханной для них плоти. У них не было запаха, только причудливо-солёный вкус, с некоторой горечью. Каждая эта маленьнкая оранжерея горела огнём, зудела, словно упрашивая стать чем-то большим, вырасти — и Байлонг думал, что ему тоже было бы неплохо вырасти. Перестать быть таким ребёнком. Таким доверчивым. Таким наивным. И маленькие бутоны этих бесформенных, таких вечно голодных и неблагодарных цветков шептали на своём, воображаемом языке, всё, что мог Байлонг думать. Они хранили в себе память, историю, каждую проблему, каждое решение. Каждый неудачный пассаж, каждую слишком болезненную санкцию очередного самосуда. Но среди этих десятков плантаций, где каждый растущий бутон такой скоротечный в своём существовании, такой незначительный — даже исчезновение этих алых, бесформенных соцветий означало только что-то новое, или что-то старое, или, возможно, предстоящее. Всегда был какой-то эфемерный смысл, невидимый дух некоторой идей, которую даже сам их садовод мог давно забыть — но они все были похоронены меж уродливых, зудящих краёв грядок, не как могилы, но монументы... Меж бутонов, похоронено любое осуждение, став их удобрением. Там течёт подземный источник, который засохнет лишь со смертью садовода. Цветы полны жизни, и хранили память, но они тоже исчезали быстро...

Как и любая боль, что когда-то стала началом для каждой такой мясной оранжереи.