Operae Veterrimarus, Mendacis

Когда весь город затих, утопая в ночном сумраке, Байлонг вдруг проснулся, ощущая странную и настойчивую тревогу внутри себя — словно бы душу точил прожорливый червь. Разрастался, крепчая, сдавливал сердце всё сильнее, трепыхавшееся в грудной клетке. Но страх изматывал — и Байлонг, пожав плечами, снова рухнул на подушку и провалился в сон...

Гнетущая темнота, до горизонта — всё занималось только безграничным ничто. Сны ещё никогда не были такими, всë ощущалось слишком… Настоящим.

И, было что-то ещё. Инородное, не принадлежавшее подсознанию принца — точнее, ощущавшееся слишком целостным, слишком физическим, чтобы быть частью какого-либо образа, какое возбуждённое бессознательное могло бы воплотить во сне. Спустя некоторое время болезненного ожидания, кто-то будто будто бы зажёг свечу — тусклый, светлый огонёк обнажил контуры облика загадочного гостя. Сизо-зелёные одеяния, смутно напоминавшие мантию, странный металлический отблеск струился по ткани, будто ртуть, или, возможно, бензин. Острый, орлиный нос, тонкие, стиснутые губы, прищуренные глаза со жгучим, как угли, взглядом — и форма век почему-то отличалась друг от друга... Образ нависал над Байлонгом, будто потерявшийся в дебрях пустошей исследователь и забытый всеми обелиск посреди чёрной, невозможной усыпальницы, для универсальных напоминаний обо всём, что люди хотели бы забыть, но не имели права… —      Кто ты? Под звук рокочущего смеха вспыхнуло кольцо странных огней, чернота отступила — вокруг было не небытие, но смутно знакомый, очень тёмный камень, напоминавший обсидиан. Очертания когтистых рук расцвели пепельным тоном кожи, внешне атлетичное тело местами было неестественно сухощавым, анатомия этого существа категорически отличалась от всего, что Байлонг видел раньше... Будто наваждение, пылающий туман вдруг растёкся за широкой спиной незнакомца — пронеслось зарево смутного образа крыльев, их эфемерный перелив напоминал перламутровую кляксу поверх бытия...

Присутствие этого существа казалось неестественным, но по самым странной причине — будто оно должно было быть не здесь, и не так.

—      Я сейчас здесь, и остальное не имеет значения. Ты всё равно забудешь. —      Й-йян’та, тогда, зачем ты здесь? —      За тем же, зачем ты раскрыл в себе Signa Inani — само собой получилось, по чувству. Знаешь, когда двое очень сильно любят друг друга, они… Крайне ехидный пассаж был немедленно прерван почти что писком Байлонга, под завязку наполненным одновременно экзистенциальным ужасом и необъяснимой обиды. —      Н-но ведь не я её раскрыл! Это произошло без моей воли! —      Если бы ты не хотел, если бы не ответил на зов внутри — то этого бы и не произошло. Выбор уже был сделан — даже если ты его не помнишь. Байлонг застыл на месте, ошарашенный наглостью и фатализмом в каждом слове существа. Разве это действительно произошло по его воле, а не по случайности? Байлонг в панике мусолил в своей памяти хоть что-нибудь, что могло бы сказать — когда это могло произойти? Многие события в его жизни могли быть «теми самыми»… —      Какой из них — и когда?.. —      Никакой, — со снисходительной усмешкой произнёс пугающий собеседник, — Все из них, если отвечать точно. Три этапа — и были твоей Инициацией. Сначала появилось стремление, потом желание, и затем, нужда. И теперь — я здесь. Был тут и до этого, но ты удосужился меня услышать только сейчас, так что… —      Я могу узнать твоё имя, хотя бы? Я всё ещё ничего не понимаю. Собственные мысли, в том числе и мучительная тревога среди них, будто бы разом исчезли, уступая место только неприятно загадочным, чужим словам. Байлонг не был уверен, как отнестись к подобному откровению — де, сам обрёк себя на это, чем бы оно ни было. Но и не чувствовалось это как что-то истинное «плохое», пусть и ощущалось как нечто очевидно сложное. Ощущение страха перед таким положением, перед тёмной частью самого себя, какое преследовало его всю сознательную жизнь — прямо в этот момент, вдруг, исчезло, как по щелчку…

Тьма уже говорила с ним, и её голос — был не таким уж и страшным как Байлонг ожидал. Даже не злонамеренным, в чём-то даже, возможно, родительским?..

Необъятная внутренняя мгла, неизведанность, непонятностью чего-либо в ней происходящего, затаившииеся в ней демоны рассудка, к чему образ этого существа неразделимо приклеился, хоть и не мог знать вовсе — демон ли вообще был перед ним прямо сейчас, или нечто совсем другое. Был ли тот плодом воображения, или же чем-то осязаемым, реальным — Байлонг не знал наверняка, но некий внутренний голос настойчиво требовал, как бы там ни было, слушать его, и прислушиваться…

И к этому голосу, почему-то, хотелось прислушаться — хоть и было кристально ясно, что легче от этого не стало бы ничего. Скорее, только сложнее.

—      Выбирай любое, их много. Также, разные красочные титулы, которые я тоже себе не выбирал, но люди есть люди... —      То есть, ни одного своего имени у тебя нет? —      И хер бы с ними. А теперь, по факту проблемы, мне~ —      А если я тебя назову, как-нибудь? — тут же скоропалительно обозначил Байлонг, — Данфен, например? —      Ты меня хочешь назвать «сквозняком»?.. Назови, Я. И всё. После всего произошедшего, и сказанного, ничто из случаев в жизни Байлонга больше не казалось случайным — и такое имя почему-то показалась ему самым логичным выводом. С учётом того, чему его лично учил Синод, и что рассказывала когда-то мать — что-то мистическое само собой лезло на ум, хотелось выразить это, даже если это было заведомо бессмысленной затеей. Но Я только покривил лицом, словно наблюдая за припадком умалишëнного, и, вдруг — развëл руками. —      Но тебе нужно будет сделать другое, точно не награждать моё существование смыслом и названиями. —      Почему я? Байлонг пристально смотрел в глаза Я, будто пытаясь самостоятельно выкопать взглядом всю правду у него из черепной коробки — подавшись вперёд всем телом, желая как можно лучше услышать ответ. Тот, назидательно, почти надменно сложил руки, засверкавшие в оскале белоснежные зубы почти взаправду ослепляли... —      Не сказать, что была какая-либо конкретика, или претенденты на что-либо, но, волею случая — ты оказался лучшим вариантом, для~ —      Но почему я вообще оказался в «вариантах»? Разве Кхайбэ этого не знают? —      Я чем-то похож на них, недоумок? — Я резко фыркнул, словно у него засвербило в носу, с очевиднейшим раздражением, — Те, кого ты так зовёшь, несут свои роли и задачи, и жизни. Я — свои. Ты знаешь кого-то лично? —      Н-нет? —      Вот и не неси такой бред, блять — тьфу, у меня мозг начнëт вытекать сейчас~! Байлонг до боли в груди сконфузился и уже мечтал поскорее провалиться куда-нибудь поглубже под землю, чтобы не позориться больше. Хоть он даже и не понимал, как именно успел упасть в грязь лицом, чувствовал это более чем отчётливо…

Что-то в словах Я просто заставило его осознать глупость всех подобных выражений — и, в целом, осознать не самое большое знание «матчасти».

И будто в ответ на это желание — вспыхнул фантасмогорический перламутровый вихрь, где посреди ядовитого сияния огней — разом исчезли оба, Байлонг закрыл глаза, и снова разомкнув веки после — вскочил, будто ужаленный, с постели в холодном поту. Он хотел было подумать, что это был очень странный сон — и что настолько стремительное пробуждение явно внесёт непозволительно много сумбура в начало очередного дня, который и так ничего хорошего не предвещал...

Но первый голос, что он услышал — в его голове, дал понять, что это был совсем не просто сон. Уже знакомый — и всё такой же невыносимо мнительный и брюзжащий.

Байлонг приступил к утреннему моциону. Пока искал разбросанные по комнате вещи, параллельно размышлял о том, что делать со всем этим хаосом по всем углам, мысленно раскладывая по полочкам всё, что он думал или знал — и то же повторял с вещами, убирая их в сундук, в шкаф, избавлялся от мелкого сора, аккуратно, чтобы никто из местных служащих и дворян не заметил, выкидывая его в окно. Все эти пророчества, мистика, какие-то регулярные недомолвки и безумные заговоры — цензурно было не выразиться при всём желании, и не было даже ясно, что из этого было обычным помешательством, а что — настоящей проблемой. Но помочь построить план, разобраться, или даже и вовсе найти решение — Цучихимэ могла бы помочь, как Байлонг всё ещё отчаянно надеялся...

Но чего-то не хватало. Не было вывода, не была ясна цель. Практически ничего не становилось в целостную картину — но вдруг, в голову пришла интересная мысль.

—      Где найти Врата Геенны? Он повторил вопрос вслух, явно намекая, что Я наверняка мог бы подсказать хоть что-нибудь полезное, но в ответ — раздалось только раздражëнное цыканье и тяжёлый вздох... —      Я не скажу тебе то, чего ты сам не знаешь. Я просто часть тебя, а не что-то новое. Но ты же не просто так вспомнил об этом, не так ли? Подумай, что привело к этой мысли. Что она должна тебе дать? Байлонгу дорогого стоило не провалиться в припадок от ярости и обиды — но прекрасно понимал последствия испорченных отношений с самим собой и, уже и без того непоправимо сломанным, собственным рассудком, потому, пришлось просто найти способ остыть и собраться с мыслями. Настолько глобальное — хоть и скрепя сердцем, он вынужденно отложил на потом, до визита к Цучихимэ, и, быть может — она могла знать достаточно, чтобы дать сколь немного более прозрачный ответ…

Вдруг — постучали. Створка дверей покоев распахнулась — Йесод, тихо что-то прошепелявив Байлонгу, пока тот разумом был полностью в иных материях.

—      Ма-а, владыка Байлонг, Вы уже бодрствуете! Змечательно, мне не придётся вытаскивать Вас из… — Йесод крайне театрально прокашлялся, — У Вас сегодня очень много дел. Байлонг вдруг скривил ещё более удручённое лицо, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь важное на сегодняшний день. Но ничего, кроме собственных, уже более чем глобальных, перипетий, в которых он полностью погряз — не приходило на ум. —      Вы не помните? Кхайбэ-Цусима, за что мне, блять, всё это… — старик вдруг снова прокашлялся, — сегодня инаугурация, господарь! Улыбка Йесод выглядела настолько натужно, что даже слова Влодека о его «миролюбии и филантропии» выглядели бы правдоподобнее — с сердцем очередной жертвы ритуала в чешуйчатой, холодной ладони. Ещё секунда этой улыбки, и глаза Байлонга бы начали иссыхать от всей едкой иронии в ней — потому, он решил скорейшим образом ретироваться в обеденный зал... Коридоры были практически пусты — даже стражи не было на месте. Лишь немногочисленные слуги всё ещё сновали на своих рабочих местах. —      Пустовато как-то… Не успел он закончить с принятием пищи, как Йесод потащил его куда-то — неизвестно, куда, с практически помешанным видом. —      Главное не волнуйтесь, господарь. Люди могут отреагировать агрессивно, если почувствуют Ваше смятение. —      Тьфу ты, Шикью, успокоил — спасибо большое! —      Вы должны выйти в люди максимально собранным, чтобы всë прошло гладко — я желаю Вам только добра, господарь. —      Мне как-то не по себе… — пространно пробубнил Байлонг, даже сам не до конца понимая собственных слов, — У меня дурное предчувствие. —      Значит, что Вам не всё равно на своих подданых, а потому, Вы — по всем задаткам, хороший правитель! Байлонг вздохнул, списав свои ощущения на обыкновенный мандраж перед важным делом — инаугурация, всë-таки, всегда была тем самым событием, к которому каждого августа в Исёль-Ута готовили с пелëнок. Посвящение в жречество представителя Короны было едва ли не более важным, чем сама коронация...

Власть Синода всегда существовала в Исёль-Ута превыше любой политической, задавая саму парадигму власти — и это всегда было крайне наглядно.

В маленькой комнатушке со стенами цвета хвои был лишь тусклый свет бумажных фонарей — но даже в этом полумраке ослепительная, мистическая роскошь сундуков и ларцов с освящёнными реликвиями не могла себя утаить. Но помещение пребывало в гнетущем запустении — пыль, паутина, запах плесени; словно бы насмешка судьбы над порядками государства — столь архаичного, консервативного, ограниченного…

Почему только сейчас это начало казаться таким, правда — Байлонг сказать бы не смог.

Ткань одеяний в сундуках источала душистый запах благовоний. Вещи были чудовищно тяжёлыми — со всеми атрибутами, которые весили как два принца в целом. Украшения, амулеты, регалии, увесистые шкатулки с макияжем, маслами, чем-то ещё… И, посреди прочего, белила. —      А это ещë зачем? В традициях такое обозначалось только для женщин-жриц, со'ннан’ка? Йесод, впервые за столь долгое время его взаимодействий с Байлонгом, долгих лет — настолько явно замялся и просто умолк, чем только подогревал интерес, равно как и без того буйствовашую, тревогу. В груди отчего-то немного защемило — небольшой дискомфорт, который словно бы воспламенил все дурные предчувствия за раз, хоть и был, казалось бы, мелочью. Всë нутро, словно выворачиваясь наизнанку, говорило однозначно — это важно, это знак, и совсем не благой.

Но что, даже если и правда — могло вовсе случиться дурного, от обычных белил?..

—      Понимаете ли, господарь, Ваши, как бы их назвать, особенности внешности и вкусов, они… —      Говори, уже. —      Вы отлично знаете, господарь, насколько тут народ суеверный и очень узколобый. По дворцу поползли слухи, с того самого дня, Вы знаете — это было пресечено, но контролировать мысли простого люда мы не можем, как бы нам того не хотелось, са. И с появлением у Вас этих отметин на теле, всё стало только сложнее. Байлонг хмурился всё сильнее, пока Йесод говорил всё меньше, и всё больше оправдывался невесть за что — но в какой-то момент, Йесод без стеснения описал, что частенько можно было услышать что окромя замка, что при дворе, за все годы эти, и ранее…

И пересказ мнений был крайне честным, во всех «грязных» подробностях.

—      «Якшаюсь со злыми духами»?! — Байлонг тут же вскочил с места и начал наматывать круги вокруг сиденья, — «Двойники, злой рок, проклятия, педерастия» — что это за херня, Йесод?! Какого хуя мне никто не говорил об этом, что обо мне всё это время думали?! Ирония заключалась в том, что в чём-то это было правдой — хоть и далеко не в таком виде, но Байлонг слишком хорошо мог понять, откуда, и как, появлялись такие предубеждения и стереотипы. —      Традициями никогда не возбранялось!.. Ракпонмыанг когда-то вообще взял моду использовать драгоценные камни в наряде, а раньше это дозволялось только женщинам — кто-то из этих выблядков разве ему что-то сказал?! Он наворачивал круги окромя античного кресла, остервенело чертыхаясь, и злобно бубнил себе под нос — будто бы не видя практически до смерти сконфуженного слугу аккурат подле двери, с белилами и тяжëлыми коробами с нарядами в руках... —      Синод весь из престарелых пидорасов состоит, которым по вкусу только детей ебсти, блять, а тут, де, я — «злой рок навлекаю, нечисть, влия-яние Мо-оркольчей»!.. Да гори, оно, всё, сука, в~! —      Господарь, это всё, разумеется, правда — но разве это имеет какое-то значение для Вас?.. Пауза. Байлонг уставился на него прожигающе — и быстро осел на сиденье, болезненно вздохнув. Йесод был прав — ни он, ни сам принц не спобны решать за других людей, во что им было правильнее верить.

Даже если это касалось прямого насилия над «иноками» и искоренения всего нетипичного.

Если кому-то в народе бы заблагорассудилось устроить линчевание над нарушителями традиций — их бы ничто не остановило, если желающих соберётся достаточно много. В массах всегда решает количество сиюсекундных желаний, а не индивидуальные тяготы — никто не слышал о решениях «народных», популярных проблем любым другим, более «гуманным» способом...

Нерадивого «отщепенца» было легко найти где, и когда, угодно для толпы усталых от жизни батраков — и Байлонг знал, насколько легко было таким «отщепенцем» оказаться.

—      Са, просто разотри эту смесь тогда, чтобы никто не придрался. Если народу проще увидеть во мне женщину, чем человека с другими вкусами, то кто я такой, чтобы выбирать народ, йян’на'нэ?.. —      Это очень мудрый подход, господарь. Вы полностью правы.

***

Теперь — выход Байлонга в свет. Перед доисторическим, могучим сидением на колени — насыщенный, преисполненный силой звук, в единой композиции: гуцинь, сюнь, пипа; инструментов, что знакомы каждому коренному Исёль-Утцу — как проходил почти что каждый ритуал сколь немного торжественный в стенах Храма. С этими звуками слилась сама судьба царства, неся вперёд надежды и опасения, все счастливые моменты и все чёрные дни. С ней сменялись эпохи, одна за другой. В этой музыке сокрыта душа Исёль-Ута…

Но теперь, звучала так наигранно, слишком помпезно. Фальшь в каждой ноте, которую Байлонг раньше никогда не слышал. Даже не думал, что она возможна.

Готовый связать свою судьбу с судьбами тысяч и тысяч людей, чтобы править ими и вести ко «светлому будущему» юнец — перед одухотворённой толпой, где каждый смотрело прямо в глаза, шептал молитвы, неописуемое напряжение в каждой морщине. Он боялся пошевелить и пальцем. И, вперëд — вышла мать-настоятельница, готовая огласить начало ритуала. Уже знакомое лицо дало возможность чуть улыбнуться, хоть что-то, за что можно было уцепиться...

Но в толпе начались подозрительные шёпотки и косые взгляды, устремлённые на наследника престола. Причина не была ясна.

—      Великие Духи предрешили судьбу наших дней — как и доселе, как и должно. После эпохи Багрового Копья, наконец, пришла новая, которой ещё предстоит получить своё имя. Отпрыск мудрейшего царя Сёнг-Ил, да сохранят его душу Великие Духи — когда настанет час, да поведёт нас вперёд, к уготованному будущему. Озлобленное напряжение толпы становилось всё более ощутимым. Гул голосов нагнетался всё сильнее с каждой прошедшей минутой... —      Будь то будущее нашей мечтой или нашим кошмаром, да сохранит нас наш будущий царь, и да не дрогнет рука его пред нужным, праведным, мудрым решением. Да принесёт он нам мир и да сокрушит врагов наших. Пред ликом Кхайбе-Цусима, да будет провозглашён… Цукуёми прервали крики из толпы. Напряжение достигло своего пика, люди бунтовали и скандировали лишь два слова — «долой урода». Байлонг осмотрел себя — белила осыпались, и самонадеянная попытка скрыть отметины с треском провалилась... Время словно бы застыло, дрожа — или, может, сам Байлонг. Секунда — разъярённые горожане ринулись вперёд, снося всё на своём пути, неумолимо и безжалостно. —      Кто из вас смеет судить волю Кхайбэ-Цусима?! Как вы смеете уподобляться зверью на святой земле?! — не теряя апломба, взревела Цукуёми, но в её теле виднелась дрожь. Она чуть заметно пятилась назад — её слова ничего не поменяли, никто даже не слушал. Не двинуться, пред лицом живой волны, надвигавшейся, поглощая всех, кто не успел сбежать сам…

Сотни вопящих, искажённых гневом лиц слились в одно ужасающее создание, готовое рвать и метать — воплощённая смерть ещё никогда не принимала такой формы.

—      In cacumine steterunt, iustitiam imploraverunt, ut peccata sua ignoscerent — gladios suos in corpus hirci expiatorii defigentes…

Прежде чем толпа разорвала бы его на части, у Байлонга было меньше чем минута — одна, чтобы любым образом спасти свою жизнь. Он не слышал — слова Цукуёми, что сами собой срывались и с его губ одновременно…

—      Ultimo clamore e gutture interfectorebim, ultimo spiritu — unem venit verbum «abiat». Et omnes ceciderunt inanimes quasi herba excissa: homines et bestias, pecora et aves, pisces et silva creaturae…

—      Смерть выродкам!..      —      Долой угнетателей!..      —      Враги народа!..

—      Sicque silentio mortis — unicam testis et iudex eorum estuum.

Грохот. Все рухнули ниц, не издав ни звука. Нестройный, хаотичный гул внезапно лишённых жизни тел — и гора трупов вознеслась перед троном. Их остекленевшие за мгновение глаза, обвисшие конечности — рассыпались тела, сбросили шерсть и кожу, теперь — иссушённые мумии. Воздух наполнился удушающим, сладковатым смрадом вяленого человеческого мяса. Частицы высушенной плоти, сверкая, парили в воздухе, подобно рою светлячков, оставшихся после рассвета…

Абсолютная тишина — и тысячи мертвецов перед глазами. Байлонг вдруг усмехнулся, кратко, нервно. Он не поверил, что слова могли сделать подобное. Но и взрываться было нечему.

—      Байлонг, беги отсюда! — крикнула Цукуёми, — Синод скомпрометирован!

***

Непроницаемый гул и тьма накрыла вереницу мыслей. Нечленораздельный бред срывался с содрогающихся губ, тело — едва сохраняло равновесие. Смешки, без смысла, без шутки, взгляд метался хаотично по всем сторонам — не было ответа, куда бы не смотрели — что делать. Байлонг делал теперь бесплодные попытки размышлять над тем, что нужно ему — даже не уже делать, а вовсе лишь — что нужно, в целом. В глубинах дворца, людей, ни живых, ни мёртвых уже не было — кто мог, те разбежались, даже не услышать чьих-то душераздирающих воплей, какие можно было бы ожидать в такой ситуации. Но вопросы: почему не было его родственников, стражи, почему не было советников, и никого из высших чинов, как полагалось на инаугурации, лишь сам принц, уже хорошо складывались в полноценную, пугающую картину…

И ответ — получался сам собой.

—      Йесод, ты же должен был быть на коронации!.. —      Молчи, и слушай внимательно. У нас — катастрофа. Байлонг и сам не осознал для себя, как он смог понять обезумевшее бормотание Йесод, который налетел на него из ниоткуда, в какой момент, осознать — что именно произошло. Не заметил, что спросил, и как именно Йесод ответил, где был сейчас Чаоси. Не обратил внимание, что слуга уже давно убежал прочь. Лишь только — невыносимо сильную боль за грудиной, и землю, что разом сбежала из-под ног…

***

Он со всех ног побежал на третий этаж — глаза горели ненавистью, яростью, болью. Кабинет заседаний царского совета был, как и положено, заперт — но вполне можно было расслышать, что было за дверьми, через замочную скважину… —      С ним уже должно было быть кончено… Он бы уничтожил нас всех. Здесь нет мест сожалениям. Человек говорил это явно не кому-то супротив, как ни странно — словно бы себе. Но донеслась лëгкая поступь очень быстрых шагов, раздался чей-то ещë голос — заискивающий, вкрадчивый, отчего-то тяжëлый, давящий на уши. Явно кто-то с Хван-Хавон — и, опытный...

И невероятно знакомый, как ни странно. Кто это был?

—      Вы уверены, что этого довольно? Звучит весьма самонадеянно… Даже как-то больно глупо и необдуманно, для кого-то с Вашей «предысторией». —      Кому, как не вашему начальству знать, насколько легко провернуть эту «самонадеянность»? Сёнг-Ил сам создал слишком удобное положение для Рода Дайддатсу — а люди здесь слишком скудоумны, увы, чтобы понять последствия. Стоит лишь указать на кого-то «странного» — и они обвинят его во всех и каждом из своих грехов. Ма, такова участь плебеев..! —      Вот, как? Такая полемика действительно всегда работает на «плебеев», са. Вы, похоже, желаете обозначить «новую элиту», господарь советник? Это прямой путь в либо диктатуру, либо в бандитизм. Раздалась тихая, саркастичная усмешка, скрип сиденья, шелест одежды, скрип и стук чего-то металлического о дерево. —      И те, и другие, всегда умирают быстро, к слову — не сами. Да и я не слышу какого-либо зрелого плана. Вы, не, слишком ли, заигрались в политику, господарь Чаоси? Быть может, Вам пора в пансионат? —      Iuris Ecliptica вас всех готовила к этому, и ты обязан подчиняться моим решениям, Репентициар — вот тебе ответ. Не строй из себя великую умницу, если жить хочешь. —      Профдеформации, знаешь — дело тонкое. Не настолько, конечно, как твои планы… Но с чего ты вовсе позволил себе решить, что именно ты — подходящая кандидатура? Гинн-но-Кхайбэ — так или иначе, пастыри, а не политики. —      Пастырь, а народ, что стал тупее скотины — нуждается в пастыре. Им нужна икона, Ланьчжань. Им нужен тиран, который будет их богом и их чудовищем — тебе ли не знать, малефикар в «завязке»? У меня оказалось достаточно времени, терпения и сил, чтобы суметь предотвратить одну из самых больших ошибок за историю Исёль-Ута — но вы все решили меня не слушать. Одержимые консерватизмом всегда плохо кончают... —      Принца — и звать ошибкой… Ты всë так же дуешься, что тебя самого не пропустили на трон — может, тебе просто сиделка нужна, а не царство? —      Быть может, вы все бы говорили иначе, знай больше о первоначальном замысле Фаньхуа, о его мотивации — желании объединить все цивилизации под своей эгидой, дать нам свободу от поруки бумаг и унижения чужаками..! —      Попросту потому, что его когда-то давно обидело всë человечество, как и тебя? Попытки доказать, что ты далеко не такой мягкотелый лизоблюд, каким тебя сочли в Синоде — вас это с ним роднит. Мотивы Корона — построены на желании вывести народ к истинному процветанию и величию. Остальное — помешательство и поиск виноватых, Чаоси. —      Если ты по-прежнему не желаешь увидеть правду в моих словах — это только твоя инфантильность, и уж точно не моя! —      Я, всё же, стою, и объясняю большому ребёнку, что мировое господство — это не решение личных проблем... В чём разница, между мной и Фаньхуа, допустим? —      Разница в том, что Фаньхуа привëл Хван-Хавон к реальной власти и богатству, а ты — по сути, просто сбежал под крыло Короны, когда по твою душу объявились Инквизиторы. Объяснишь это чем-нибудь ещë, быть может, кроме «моей инфантильности»? —      Быть может, однажды, сам поймёшь. Вот только не приходи плакаться, когда Фаньхуа обрушит всю страну в геенну, потому как слишком разочаровался в чëм-то. Ты уже давно упустил момент для покаяний, так или иначе, Чаоси. Нет... Таумиэль. Ты — более не имеешь права на существование, и на человеческое имя. —      А ты кто такой, псина, чтобы мне такое заявлять?! Ты, шавка Синода, будешь в бога играть?!.. —      Я точно не бог, и не дьявол, Чаоси. Но, лично для тебя, в аду уже подготовил уютную серную яму. Кто-то, с чудовищным воплем, влетел в дверь, где-то в зале. Байлонг попытался двинуться — но тело ему не подчинилось, и голос его разом обратился в неслышный выдох, едва только стоило и подумать, чтобы закричать... Он прекрасно понимал, как много и быстро мог наделать дел, которые потом при всех силах мира было бы не расхлебать, потому — пришлось практически силком держать себя же, ополоумевшего, от ярости, и подальше от зала заседаний, а свой рот — надёжно закрытым...

Быть может, Сет был этой силой, что уберегла Байлонга — сложно было сказать.

Из-за двери, тем временем, раздалась грохочущая поступь кого-то из солдат — скрип стульев, сдвинутых резко и за одно мгновение, это посещение явно было большой неожиданность. Едва различимо — хихиканье, сдержанное, но невыразимое ехидство тихо просмеявшегося Лианмэня можно было будто почувствовать даже через стены. —      Их цель избежала расправы, — раздался уже новый голос, почти неразличимый от грохота доспехов и шума сквозняка, — Настоятельница тоже в порядке. —      Сарэ?!.. Это невозможно! — советник тут же вскочил, послышался громкий скрип стула, его голос звенел от ярости и отчаяния, — Найдите его, и убейте, он не должен покинуть замок! Вы не понимаете, что творите, идиоты!.. —      Это ты кое-что очень не понимаешь, выблядок. Голос Ланьчжаня не выражал гнев — прозвучала характерная нотка ядовитого гнева, лишь на считанные мгновение его сломался, а, после, охладел — такой же равнодушный, гулкий и ехидный, чем-то до смешного похожий на церковный речитатив...

Это был Йесод, его манеру было не перепутать. Но было так странно узнать его настоящее имя спустя столько лет его службы...

—      Нам пора. Директива: Кетер и Мальхут — нужно устранить. Первый — перед вами, не теряйте время. Вы все прекрасно знаете, что у меня, и у вас, сегодня, на кону!..

***

Байлонг знал про окольные пути — к выходу из дворца. Стражи нет нигде, и неизвестно даже, жив ли был кто-то вообще. Он бежал к чёрному ходу — по камню пола стучали маленькие капли, гулкое эхо одышки звенело чрез пустой и холодный коридор, давя на череп, как стая комаров над самым ухом... Доисторические ставни скрипнули, порыв прохладного сквозняка на пару секунд вернул какое-то странное, утерянное давно чувство, и Байлонг так сильно захотел остаться — хотя бы чуть-чуть, насладиться этим ностальгическим, смешавшимся с неописуемой болью и неопределëнностью, хаосом, счастливым чувством… —      Ты же не думал, что всё будет так просто, малыш? Подсечка, удар — на землю. Байлонг не успел отойти и десятка метров от дворца — над ним уже нависла тёмная фигура в уже до оскомины знакомой униформе. Чëрно-золотые рукава — вдруг, показалось таким смешным, как Хван-Хавон были прежде опорой, щитом и мечом Короны…

Подумать, что же изменилось так тошнотворно сильно — очень хотелось, но не сейчас.

—      Боюсь, это твой последний вздох. Ничего личного. Ассассин размахнулся ножом, но Байлонг дёрнулся в сторону — лезвие столкнулось с землёй. Байлонг, впопыхах — разговорил напавшего, и тот, как ни странно — будто бы был только за. Похоже, из больного любопытства — что сам Байлонг вовсе мог сейчас сказать интересного для того, кто хотел только его прикончить, вместо того, чтобы попытаться сбежать. Попытка убеждения напропалую, что смерть наследника престола привела бы к катастрофе — не сработало. Предложил заплатить вдвое больше — разумеется, ничего не дало…

И, ещë один способ — из разряда тех, что обычно не озвучивают при других. Секс продаёт очень многое, в любой ситуации — могло бы и сработать.

—      А ты отчаянный!.. Ты серьёзно, что ли? —      Са. У меня большой опыт. Я могу... Заинтересовать. Его рука опустилась между ног нападавшего, аккуратное, но уверенное движение — и это сработало безукоризненно быстро. Похоже, он был весьма одиноким, и такая перспектива не могла не соблазнить кого-то подобного... —      А ты знаешь, на что давить, сучка. Са, почему бы и нет?.. Меж деревьев, в глухом одиночестве — торопливо расстегнул штаны, его член стоял уже наполовину. Было удивительно, насколько точно Байлонг предсказал его поведение. Это было, словно бы, даже слишком просто... —      Ма-а, а ты не врал! Мне давно так никто не сосал... Резкие, отрывистые движения, инстинктивные, полные неописуемо глубокого, слишком давно неудовлетворённого желания. Его слова, уродливые, пошлые — почему-то даже заводили. Тем приятнее было понимать, какая сила была в руках Байлонга...

Собственная, природная сила — без капли «волшебства». Но подчинявшая умы отчаявшихся, слишком охочих до секса, мужчин, быстрее, чем мог бы любой обряд или тауматургическая формула

—      Давай, вставай раком, сучка!..       Больно. Мерзко. Унизительно. Но не хуже, чем было раньше. Было сложно сказать, было ли дело в умениях партнёра, или в отношении к нему — но процесс, всё же, нёс только страдания. И всё же, ощущение такого ничем не объяснимого контроля, власти, понимания, что этот мужчина растерял последние капли аккуратности, внимательности, и был так уверен в себе — разжигали возбуждение Байлонга таким образом, как он не мог и представить, что вовсе возможен. Они сменили позу — взгляд ко взгляду, он стучал хрупким телом Байлонга о ствол дерева с упоением, с почти что гордостью, и явно наслаждался стонами от каждого нового жестокого вторжения своего члена меж постоянно сжимавшихся ягодиц. Этот мужчина, с его глупой, безмятежной физиономией, жилистыми пальцами впивался в бёдра, горло Байлонга, грубые, мозолистые ладони терзали слишком нежную, уже покрасневшую в кровоточащих царапинах грудь. Этот мужчина чувствовал себя альфа-самцом, лучшим из лучших, богом среди людей, эта эмоция, почти религиозный экстаз — читалась в лице, и она была знакома. Байлонг не мог не улыбнуться, с удивительной искренностью, этому идиоту, который был тем, кого действительно посылали выполнять такие задания, действительно доверяли «устранения»... Кровь кипела в жилах, сердце, казалось, стучало быстрее, чем могли бы трепыхаться крылья мухи — всё естество готовилось к финалу, и «партнёр» уже был так близко к оргазму. В его глазах — пустая, бездумная жажда, ощущение, возможно, того, насколько же он был доволен свою жизнью, доволен собой...

Это было удивительно романтичным, эпическим концом для такого жалкого ублюдка. И Байлонг не мог не улыбнуться снова — едва острая, голодная сталь показалась из-за спины.

Он даже не считал, сколько раз лезвие воткнулось — просто продолжал, даже когда угасли и последние хрипы, последние спазмы мышц уже расслабленного тела. Даже на языке чувствовался до боли знакомый металлический вкус — трудно было сказать, это был чужой пот или всё-таки кровь... Неприятное чувство на языке — чужой лобковый волос. Почему-то Байлонг задержал внимание на нём куда дольше, чем стоило. Слёзы лились сами собой — смешиваясь с алыми пятнами на лице, а себя, своë тело — Байлонг не чувствовал вовсе. Тяжесть в руках, будто налились свинцом — возможно, просто последствия секса, а может и что-то ещё. Кристально чистый разум, без капли эмоций — словно бы он не поднимался с члена свежего трупа, словно бы в носу не стоял запах крови и спермы, словно бы никаких эмоций и быть не могло после...

Нет, всё же, наружу порывалось что-то. Очень слабое, почти незаметное — но весьма неприятное. И, смутно знакомое.

Байлонг торопливо стëр кровь одеждой еë же владельца. Остальные следы — свалялись в комья грязи, убирать было бессмысленно, и времени на это не доставало. Секунда прострации, и — рывок, бегом, к реке; рядом с таким местами — всегда есть чьё-нибудь тряпьë, как оказалось и на этот раз. Пятна нательные — кое-как стëрлись, и едва окончив избавление от вещественных доказательств своего чудесного спасения от смерти, с последующим убийством — бегом, до огромного укреплённого сооружения, чуть дальше от центральной площади…

***

Казарма. Гвардеец должен был быть где-то тут. Глаза Байлонга метались туда-сюда, вдруг, приметив — Чи-Шань, стоял у ворот и курил трубку с каким-то усталым, тревожным видом. Взгляды, наконец, пересеклись — и громадная, бронированная туша капитана царской гвардии чуть было не размазала Байлонга по земле... —      Я с ума сходил здесь, думал…! Мэй-хак, Байлонг, ты убил кого-то?!.. Видеть его настолько эмпатичным было так непривычно. Даже вовсе, его, видеть — будто сама реальность стала незнакомой, чужой. Но слёзы опять устремились из глаз, с громким хрипом. Разговоры, как бы ни хотелось, как бы ни было нужно Байлонгу объясниться хоть в чём-то — всё ещё были слишком неуместны, и равновелико опасны. Неизвестно, кому допустимо доверять — и насколько много народу: агентуры, вельмож, солдат, может даже уголовников, вовсе в этом было, или не было, замешано…

Не было сил думать. Мысли казались слишком тяжёлыми, острыми.

—      Меня предали. На инаугурации на меня напали, я… Смог сбежать. —      Кто предал? Кто напал? —      Да блять, не сейчас — надо безопасное место. Потом, уже, говорить. —      Байлонг, если я могу тебе как-то помочь, са, ты только~! Он молча взял гвардейца за руку — взгля вспыхнул чем-то необъяснимым. Решимость, страх, боль и какая-то ошеломляющая свобода от всего — смесь, сплошь из противоположностей, слепящих, даже испепеляющих.

Лик смерти, выжженный поверх. Байлонг уже знал, что это было — и Чи-Шань тоже явно догадался. Было незачем объяснять.

—      Держи. И не отпускай.

***

Женщина при входе в постоялый дом по явной привычке ярко улыбнулась вошедшим в постоялый дом, известный на весь Фучиками своей непревзойдённой роскошью… —      Да осветит ваш путь Отец-Небо, милые господа!.. И, тут же поперхнулась словами, увидев главу городской гвардии и принца: взгляды обоих — смертельно серьëзные, а заданный вопрос, во привычно-рапортующей манере Чи-Шаня, нет ли свободной комнаты на «прямо сейчас», казалось, сделал весь и без того мрачный антураж запредельно ужасающим...

Или, возможно, они слишком выдавали всем своим видом, что они пара, и выглядели, будто искали постель на «секс на одну ночь». Что-то из двух — в может, оба.

—      Крайняя-дверь-по-левой-стене-от-входа-на-второй-этаж, та’а-ло! Чи-Шань поблагодарил её, полностью проигнорировав её зеркальную «солдатскую выправку» и ответ, превратившийся в полноценный рапорт, словно бы по рефлексу — и потащил Байлонга за собой, до нужной двери...

***

Он ни на минуту не переставал думать о том, что нужно делать дальше — ещё до того, как оба пришли в постоялый дом. Наизусть запомнил, что скажет Чи-Шаню, когда найдёт его, и когда уже двое бы зашли — а он чëтко знал, что пришли бы ровно туда, рано или поздно, что сказать и сделать придётся потом... Но всë подготовленное, все идеально продуманные словесные пассажи и даже пара отличных самоиронизирующих острот — всё растворились, за одно мгновение взгляда Чи-Шаня, полного какого-то почти экзистенциального ужаса. Байлонг не был верен своим чувствам к нему — после Фенга, уже бы не вышло таким «кичиться». И измена, и самообман, и полчище других огрех, которые Байлонг был вынужден теперь обдумывать — но всё, конечно, растворилось там же, где и все прочие планы действий... В этот конкретный момент, будь то отчаянием, будь то узурпаторством, какой ещё угодно грязью, которую Байлонг наверняка «совершал» — он действительно любил Чи-Шаня до беспамятства, и правдивее того, он бы не смог в жизни выразить никакими словами...

Но только в тот конкретный момент — а протянули бы эти чувства хоть немногим дольше, было слишком больно даже и думать. Слишком много вины. Слишком много дел.

Тянуть, как Байлонг и предсказал, Чи-Шань не стал, и забрал все необходимые вещи с казармы почти за пару минут. Добрались быстро, почти в полной тишине. В голове — не теплилась никаких глупых надежд, и даже обид на когда-то даные себе пустые обещания, которые Байлонг так и не забыл...

Лишь отчаянное желание выжить хотя бы ещё день — которое они, однозначно, делили на двоих.

***

Байлонг знал дорогу до жилища бабушки Цучихимэ очень хорошо. Попросил еë как-то о помощи в обучении — хотя бы чему-то, что могло помочь, но тогда — женщина сама отговорила его, зная, каких последствий внук натерпится от гнева Сёнг-Ил. Теперь же — она бы наверняка не отказала. Вопрос, всё же, был совсем не в «детском любопытстве», как раньше... Она, осознавая репутацию «старой карги с деменцией», и изгнанная собственным семейством, удивительно припеваючи жила на болоте в солидной хижине, где лишь одиночество было её неизменным спутником. Она всегда имела очевидное изобилие личных счëтов с Короной и каждым придворным по отдельности — но она такой же Исёль-Утец, и так же сильно не хотела бы, чтобы страна сгорела в огне. Иные «малефикус», даже самые анархичные — каких тоже было немало, и жили, всё-таки, по соседству, и с ними Байлонгу бы пришлось пересечься рано или поздно, тоже бы не особо хотели расставаться со всем, что составляло эту страну... Пусть и страна эта вытирала об их жизни и мнения ноги на протяжении многих лет, и увидеть её конец было для них большим соблазном, и Байлонгу и это тоже было слишком знакомо — но они, всё же, жили на этой земле, как и их мучители, и ценили Исёль-Ута не меньше. Но, разумеется, под совсем другим углом...

Они сами не признавали этого напрямую, да и никогда бы не стали. Но как Байлонг знал — любой анархист это бывший патриот, который устал терпеть ошибки своего государства.

Запах метафорического фитиля, привязанного не просто к Исёль-Ута, но, может, к Анахроносу целиком, был ощутим явно. И все осведомлëнные о недавно произошедшем, понимали — взрыв уже практически неизбежен...

Едва до Торгового Анклава дойдёт информация, едва, до Моркольче — начнётся политическая бойня.

***

Компания преодолела городскую черту, медленно приближаясь к Гиблой Трясине — небеспричинно получившей своё имя от местных. Путь был сравнительно недолгим, трое легко уложились в два часа ходьбы — пройдя до чащобы леса, нашли ровно то место. Зловонное до невыносимого жжения в носу, до самых пазух, болото, лениво разливалось среди холмов, неизменно, и всегда такое же, как и раньше. Множество крючковатых сучьев из грязной воды, будто измазанные тиной иссохшие руки — тянулись вверх, над поверхностью вековых мхов...

Количество бесследно исчезнувших здесь жителей города — уходило за сотню, за последние полгода.

Байлонг, с самым уверенным видом шёл впереди, старательно вглядываясь в дали трясины и непроходимых гряд деревьев, в попытках определить путь далее. Дорогу он не знать не мог, но вдруг — хрипло крякнул, потягиваясь, и взглянула на Чи-Шаня, очень пристально, будто бы обнаружив какую-то серьëзную проблему... —      Болота, загадочные бабули — она ж ещё и ведьма, да? Она нас не превратит в жаб?.. —      Она ничего нам не сделает — тут же ответил Байлонг, попытавшись превратить издевательский оскал в более-менее учтивую улыбку, — Это такие глупые предрассудки, Кхайбэ йо, тебе сколько лет? Не успел тот и ответить — как странное ощущение практически врезалось в разум — похоже, как ему, так и Байлонгу. Отчётливое ощущение присутствия — словно бы воздух мгновенно загустел и стал тяжелее, и назойливый звон в ушах. Вокруг — явно никого, не считая москитов и слепней размером с дубовый лист, и их, не сговариваясь, было решено старательно игнорировать, от греха, и понадеяться, что местная живность сожрёт друг друга раньше, чем двое станут звеном пищевой цепи... —      Ма, скорее бы вляпаться в ещё какую-нибудь ублюдскую историю… — прозаично обронил Байлонг, — Ненавижу ждать. Он энергично ринулся вперёд, к болоту, оставив Чи-Шаня позади. Раздавшийся громкий треск веток и шелест мха сразу после — был словно ожившая, прямо перед глазами, картина, с подробным описанием бесславной, и абсолютно идиотской гибели обой... Под ногами — неудачно, словно воплощëнная фата-моргана, скрывшийся под толщей листвы, подвернулся очень острый камешек. Грохот веток, матершина принца, глухой удар, оглушительный мат двоих, с Чи-Шанем напару… И, спустя несколько неописуемо напряжённых для обоих минут — Байлонг и Чи-Шань оказались на суше, старательно стряхивая с себя грязь. Совсем не радостная улыбка первого во всë лицо — сверкала ярче любого светила, пока он пытался оттереть от вещей, и только во вторую очередь — собственных, болотную слякоть…

Оба зареклись впредь не приближаться к покатым оврагам. Даже очень маленьким.

—      Это, блять, была команда какая, с'оккорэ? —      Прости, я не увидел этот сраный камень… —      Йян'та, а пятна — видишь? И я их тоже вижу. Спустя минуту, Чи-Шань вдруг дëрнулся, его раздражëнная отмашка и закат глаз сказали больше, чем любая реплика. —      Всë, хер с ними уже, не ототрëшь ты так ничего. Меня сейчас комар, один, всосëт, сука, полностью, пока ты с ними телишься. —      П-прости... —      Да пошли, уже, никто от грязи ещё не умер. Переживу, Кхайбэ да.

***

Вокруг цвела и здравствовала жизнь во всех её проявлениях — хоть и далеко не привычных жителю города, и далеко не приятных. Жабы-голиафы, размером где-то с голову взрослого человека, на таких же колоссальных кувшинках, гордо и оглушительно квакали на подозрительно человекообразный мотив, дополняемый гудящим, будто бы довольно-урчащим стрëкотом сверчков и цикад... С каждым новым пройденным метром — идти становилось значительно тяжелее, трясина становилась всë шире, а пугающие образы слишком огромных членистоногих и насекомых возвращалась на ум Байлонга от единого звука чего-то слишком громко жужжащего над ухом. Нервы начали быстро сдавать, и ощущение воображаемого зуда становилось непосильным…

Вдруг — загадочное, но легко опознаваемое сооружение наконец показалось посреди трясины.

Три крепких, длинных бревна, старательно оструганных, на манер треноги, и на вершине — рогатый череп. Невесть, чей, весь в письменах, каких-то амулетах, и венках из трав. Казалось, будто всполохи света мерцали в пустых глазницах, стоило посмотреть на него слишком долго…

Едва двое оглянулись по сторонам — ещë штук пять показались вдали.

—      Они тут для защиты, — невпопад выпалил Байлонг в попытке унять тревогу ни то у Чи-Шаня, ни то собственную, — Кто их ставил, и что они точно делают, са — уже не вспомню… Тяжесть тысяч взглядов из ниоткуда, и одновременно повсюду — но Байлонг выглядел удивительно сосредоточенным и спокойным, сравнительно Чи-шаня — что только подогревало и тревогу, и подозрения к себе. Что он, вовсе, чувствовал? Мог оставаться человеком в своих глазах, или хотя бы в глазах Чи-Шаня? Разве Байлонг не должен был страдать, сдирать ногтями плоть с тела в приступе боли, отчаяния? Почему внутри было настолько...

Пусто? Сухо? Тихо?

—      Чи-Шань, ты не чувствуешь это, са?.. —      Нан'ка? —      Как будто кто-то смотрит отовсюду, — глаза Байлонга панически бегали из стороны в сторону, — Или я просто галлюцинирую, йян'ма о? —      Ма-а… 'Най, ты слишком нервничаешь. Но я бы не сказал, что это странно. Место тут стрёмное, само по себе, са. Байлонг внезапно чертыхнулся, и, ускорив шаг, начал декламировать с почти фанатичным апломбом. —      Йян’та, мы почти пришли — чем быстрее мы придëм, тем меньше нас будет всë это тревожить! Скорее! Ощущение, как чей-то взгляд упирался в спину невольно подгоняло собственный шаг — и удержаться от бега было невыносимо трудно. Но Байлонг понимал, если побежал бы — незримый преследователь, если он действительно был, рванул бы следом...

И, лучше было не испытывать так судьбу.

Едва ли в состоянии подавлять безостановочно нарастающую панику, когда затихло даже вездесущее жужжание, и теперь отчётливо слышался звук чьего-то оглушительного, тяжёлого дыхания — Чи-Шань и Байлонг будто бы поговорили без слов, лишь взглядами. Это было действительно похоже и на обычные порывы ветра — но никакого ветра здесь быть не могло. Звук был другой, рокочущий, гудящий... И, раздались звуки грохота где-то позади, будто несколько крупных ветвей сломались одновременно...

На что это точно было похоже — так это на рычание чего-то несоизмеримо огромного.

Дом, огромная, странноватая хибара показалась впереди — Байлонг сразу же узнал еë. Двое, наконец, смогли позволить себе радость и свободу от уже неописуемой тревоги… —      Ты внезапно решил меня навестить, да ещë и в компании жандарма, юм'мёонн-хэ? — грянул почти что командирский женский голос прямо за спинами двоих, — Что ты там удумал, опять?.. Два беспросветно алых глаза — смотрели аккурат на них, неотрывно. Двое застыли, спëртое дыхание отзывалось пожаром в лëгких, рокот пульса в висках — Байлонг боялся даже моргнуть…

Что-то нависало над домом — и смотрело в упор на незваных гостей. Теперь, стало ясно, откуда доносился звук рычания через всю топь.