Operae Veterrimarus, Mendacis

Во дворец больше было не вернуться, и из Фучиками пришла пора бежать. Дорога до ближайшего города пешком — слишком долгая, чтобы не воспользоваться извозчиком, но прежде всего — запасы впрок. В первую очередь, двое решили пройтись до ближайшего портного, с надеждой, что это сможет помочь с «маскировкой». Но был очевидный нюанс — до портного трудно добраться, не сталкиваясь с людьми. Ввиду полного отсутствия хоть одного рынка, лучше и ближе чем центральный, со всеми нуждами — Чи-Шань и Байлонг решились пойти на риск. При каждом неизбежном, и, явно, очень наблюдательном, препятствии — Байлонг вставал к боку Чи-Шаня, чтобы безопасно перейти дорогу. Если кто-то шëл аккурат впереди — поворот в сторону ближайшеего переулка, или хотя бы стога сена, бочки, ящика, открытой калитки… Их везению мог бы позавидовать абсолютно любой — для всех окружающих, по какой-то причине, необъяснимой, они словно бы прекратили существовать. Байлонг уже имел пару-тройку предположений на эту тему, более чем убедительных…

Но он решил лишний раз об этом не думать и не стращать гвардейца излишней паранойей.

***

Домик, с вывеской, аккуратно разрисованной красками — наконец, перед глазами. На ней — миловидное, тщательно, словно бы с какой-то бережной любовью, выделанное изображение: клубка ниток, ножницы, и игла, под которыми красовалась надпись «Дом кройки и шитья — мастер Сёнджин». И трое — перед ним. Оставалось лишь войти…

По старой привычке, и регулярно опрадывающимся предчувствиям, Байлонг морально готовился перед входом — никогда ещë такие обыденные вещи не проходили гладко и по плану.

Сегодняшний день для него был полон страшной суматохи и шума — а инаугурация и вовсе стала причиной нервного срыва. Руки до сих пор дрожали, стоило вспомнить — но старая муштра никогда не позволяла таких вольностей представителям Короны, перед лицом попыток регицида... —      Не люблю я с людьми возиться, когда руки так т-тр-рясутся, — меланхолично бубнил себе под нос Байлонг, — но это работа, значит — надо... То и дело вспоминал столпотворение в тронном зале. Крики, всё громче, и потом — будто цунами, все ринулись вперёд, никто не останвливался; вопли об «отпрыске Шикью», «отродье», «подстилке демонов», и «малефикаров» — словно бы Синодские капелланы кричали лично через сотни людей за раз — до сих пор грохотали в ушах. И, что-то случилось — груды людей посыпались вниз, бездыханные тела давили убегающих живых...

Байлонг, прежде всегда избегавший категоричных мнений, и сам поверил во всё то, что они кричали. После этого — не поверить бы не вышло.

Он выжил, сейчас — ещё у дома. Никто не навредит. Чаоси исчез куда-то — да и пусть провалится куда подальше. Но грохот, вопли, ярость в каждой паре глаз — и ревущие крики паники и ужаса, сотни трупов, давящих всех, кто не успел убежать, снова и снова — образы, крутились в голове, не исчезая, не затухая. Запах пота и крови, печëного мяса, угля, сгоревших волос, случайные удары и пинки отовсюду, неутихающий рëв криков, уже превратившийся в белый шум…

Всë ещë, будто бы прямо сейчас, словно бы застряв в одном и том же злополучном миге — перед глазами, словно выжжено поверх, на мозге, душе…

Стук в дверь. Тихо скрипнули железные крепления, и двое, наконец, зашли. —      Духи да проведут! Что Вам угодно? —      Вы мастер Сёнджин, госпожа? — спросил Байлонг, ничего не подозревая. Спустя пару мгновений, её глаза широко раскрылись, и спëрло дыхание — чувство реальности происходящего полностью покинуло что её, что Байлонга. Не успел он и открыть рот — женщина, без единого звука, сорвалась в свою комнату и, размахнувшись, закрыла ширму, с грохотом... —      М-да, — Чи-Шань отреагировал с лицом страдальческим, будто бы это задело его до глубины души, — Что, блять, не так с людьми сегодня? Байлонг ушёл чуть дальше в дом, разглядывая обстановку. Огромный дубовый стол, весь в десятках ухоженных ящичков. Один открытый — для ножниц, и пустовал. На двери впереди — явно совсем свежая зазубрина. Байлонг прислушался ко звукам — тишина, абсолютно мëртвая. Глубокий вдох, ещё один...

Он протянул руку к двери, размышляя — каков шанс, что Сёнджин сидела в засаде и воткнёт ножницы ему в затылок, едва тот переступит порог…

Рывок, шаг в сторону — на удивление холодный полумрак тут же был нарушен солнечным светом из окна в гостинной. Взгляд заскользил по каждому укромному закоулку комнаты, и — чья-то скрюченная фигура, кое-как ютящаяся в углу, вдруг попалась на глаза. Где-то рядом с ней — звон, холодный блеск стали, будто зловещий мираж... —      Не подходи! Я… Я т-тебя по-по-п-полам разрежу! — надрывно вопила швея, но ножницы держала подозрительно крепко. Её руки тряслись, а голос ломался — но вот хватка на импровизированном оружии была слишком уж «профессиональной», как ему показалось. Байлонг принялся успокаивать напуганную женщину — приближаться к ней, пока она в таком состоянии, было явно максимально чревато... —      Успокойтесь, госпожа — я не враг Вам, и не хочу Вам вреда, — почти что убаюкивающе, продекламировал принц, — Положите оружие. Вы же явно не убийца. —      Где подтверждение твоим словам?!.. — словно в припадке шипела женщина, — Где гарантия, что ты сейчас меня не прикончишь? —      Если бы я действительно этого хотел — то уже бы давно напал, а не говорил, — мерно, с ледяным спокойствием произнëс Байлонг, — Госпожа, поднимитесь, зарэмас, и уберите оружие, Вас никто не тронет. Я к Вам пришëл за Вашей работой, и всё. Наступила тишина. Через пару мгновений ножницы рухнули на пол, следом — упала ниц и она. —      Молю, простите меня, господарь! Я не к-контролировала, что говор-ри-рила… После случая, т-то-того, на инаугурации, мой разум меня по-по-подводит… —      Танна, что именно там произошло, уточните? — тут же обозначил начало допроса гвардеец, по давней привычке. —      Те люди, на коронации… В-все мертвы, из-за каких-то ч-ча-чар. Байлонг почувствовал их тяжёлые взгляды на своей спине — этой толпы, никого из которых уже не было ни рядом, ни в живых. Чувство вины снова обрушилось ему на плечи — и остатки эмоций, за одно мгновение, вновь испарились. Отвечать на это — было равно, что голыми руками таскать горящие угли…

Чи-Шань глубоко вздохнул, и теперь смотрел со странным выражением — ни то напуганным, ни то заинтригованным.

—      Са, это действительно как-то так и было, — словно прокламируя, оттараторил Байлонг, — На меня ринулась толпа, что-то произошло, и… Ма-а, как видите, я остался жив, а остальные — не слишком. А про «чары», я знать ничего не могу. Он, будто бы поглощëнный неестественно пристальным взглядом Сёнджин — неотрывно смотрел ей в глаза, не в силах даже понять, зачем. Он никогда не видел настолько чудовищных глаз у человека прежде. Не в силах даже вздохнуть — всë чудился запах роз перед лицом… Что-то странное приходило в голову само собой, ощущение, что взгляд в каком-то смысле его «оковал» — становилось только отчëтливей. Не в личностном, не в сексуальном смысле, даже не метафорически — с каждой секундой взгляда Сёнджин, Байлонг всё больше ощущал, что некая воля извне уже подписала ему приговор, однозначный, без любых обжалований.

Сердце его, отчего-то, как показалось — билось всë тише, медленнее…

Наконец, он вырвался из забытья — протянутая вперëд ладонь, в помощь ей встать, и, как формальный знак примирения. Та с подозрением рассматривала её пару мгновений, будто бы ожидая какого-то подвоха. Осознав своё положение — она, помедлив, приняла помощь от Байлонга, всё ещё с опаской поглядывая на него, будто чувствовала, что отправится на тот свет в любую секунду.

Ощущение чего-то «завершëнного», «финального» — снова, въелось Байлонгу в самую подкорку мозга. Он чувствовал это - и был почему-то полностью уверен, что Сёнджин заметила это первой.

—      Что ж, госпожа Сёнджин — мы глубоко извиняемся, что заставили Вас испугаться… —      Инай да, господарь, всё в порядке, — промямлила она, — П-позвольте спросить, че-че-чем я могу Вам помочь? —      Нужна новая одежда. Нам обоим нужно «сменить имидж», са. Деньги не будут проблемой. Она прожужжала что-то — никто не расслышал, что — и побежала к ящикам. Немного в них покопавшись, она выхватила оттуда длинную ленту, длиннее, чем вся Сёнджин целиком, с разметкой, и попеременно со старательными, с виду безудержно хаотичными замерами чего-то на теле Байлонга, затем так же с Чи-Шанем — она бегала ко столу, макала белое гусиное перо в чернильницу и выписывала результаты замеров, по пять-шесть единиц за один подход, не прекращая что-то бормотать... Всë это — с почти что экзальтированно быстрыми движениями еë рук окромя десятков пронумерованных выдвижных ящичков, аккуратно составленных друг на друга. Она наверняках вспоминала расположение каждой вещи, что лежала в этом подобии шкафа с помощью сложной системы обозначений: примерное соотношение длин рукавов, талии, ног и плечей, цвет, дороговизна, пол клиента и назначение наряда, и, вкупе с очевидно удивительной памятью Сёнджин — эта система, похоже, неимоверно ускоряла для неё работу…

Хоть и Байлонгу не было ясно, как это всë вовсе могло работать.

—      Вот так… — почти шёпотом, протараторила швея, — Это должно с-сгодиться~ г-господин, Вы можете воспользоваться моей к-к-ко-комнатой, чтобы переодеться. Гвардеец поглядел на пахнущую свежестью рубашку мгновение-другое — и, безо всякого стеснения, стянул с себе скарб стражника, оголив, усеянное шрамами разных размеров и форм, тело. Байлонг, и, как был уверен, Сёнджин тоже, почувствовали почти прожигающий плоть стыд, а сам Чи-Шань — на моментально вспыхнувшее алым лицо своего кавалера лишь зыбко, почти с довольством, рассмеялся. —      Может, ещё хером, как платочком, перед нами помашешь, «герой девичьих грёз»? — в попытке делать вид, что не находится с гвардейцем в одной плоскости бытия, прошипел Байлонг. Тот лишь фыркнул, и оставил ремарку без ответа. Аккуратная белая рубашка с незатейливой вышивкой на воротнике показалась ему достаточно комфортной. Но всё же, несмотря на новую одежду — выглядело это крайне смешно, и причина была очевидной. —      Неплохо, — оценил Байлонг, — Но у тебя на лице написано, что это не то, что ты носишь. Даже идиот не примет тебя за обычного гражданского. Может, что-то ближе к твоей обычной одежде?.. —      Одежда одеждой, а безопасностью пренебрегать не стоит, — с апломбом философа, отвесил Чи-Шань, и быстро таковой потерял, — Может, хер с ним? Мне и в моих портянках вполне комфортно... Он поблагодарил женщину, отчего та зачем-то рассыпалась в попытках избавить свою персону от «незаслуженной», как ей казалось, «благодарности» — и ушла в комнату, проведя там минут пять. До ушей Чи-Шаня и Байлонга донеслась тихая матерщина на тему дороговизны и страхе что-то «сорвать» с ткани… —      Сама учтивость... — обронил Чи-Шань. Она вернулась с новой стопкой вещей — выглядели экзотически, мода совсем не местная, и вручила их Байлонгу. Он занял недавнее место Сенджин — и невольно исполнил и её роль, обронив пару-тройку звонких матерков по поводу «дороговизны» и шанса что-то «оторвать»... —      Стильно, но для маскировки — очень паршиво, — выпалил Байлонг, едва вышел на обозрение двоих, под кивки Чи-Шаня, — А может, есть маска, или что-то похожее? Буду привлекать внимание постоянно, но и узнать никто не сможет. «Спрячь на видном месте». —      У меня… Как раз, одна, лежала. Оч-ч-че-чень старая — но я готова еë отдать, если нужно! У неё нет особой ценности... Тут же, засуетилась вокруг ящиков. Спустя минут десять, она выудила словно доисторическую коробку — где лежала массивная маска из невесть чего, ни то камень, ни то дерево, ни то ещё что-то. Байлонг выудил загадочную вещь из короба — и, ему почудилось, всего на долю секунды…

Будто бы кто-то по ту сторону глазниц маски поприветствовал его, с энтузиазмом узника, вспомнившего про свободу.

—      Когда закончим с этим, что будем делать дальше? — вдруг спросил Чи-Шань, страдая от скуки. —      Закупаться пойдём, на рынок, — Байлонг зевнул и снова упёрся взглядом в стену.

Монотонное, меланхоличное молчание, и — прервано, стуком в дверь.

Вся компания дёрнулась от неожиданности, Сэнджин потеряла концентрацию за секунду — и словно бы превратилась в чайник, который вот-вот взорвëтся от внутреннего давления. Голос, хорошо знакомый — донёсся из-за двери... —      Госпожа Сёнджин? Вы дома? Я хотел бы оказать визит, проходил мимо! Пусть его манера и категорически изменилась, но не вспомнить того, кто Байлонга прилюдно унизил, он бы сам не смог — Хесед, который, как оказалось, с недавних пор — научился очень радушно взаимодействовать. Он снова оказался непозволительно неподалёку, причём, как и раньше, чрезвычайно невовремя. Если он увидел бы здесь принца, то после — могло случиться всё что угодно, и явно, ничего хорошего. Покинуть дом уже не выйдет — вход был только один. Они так или иначе непозволительно рисковали, пытаясь добраться до дома швеи — во второй раз, удача явно бы их оставила, потому — спрятаться, и молиться, что пронесëт и поныне, смотрелось, как недурная перспектива... —      П-по-по-подождите у две-ве-вери, пожалуйста! — крикнула швея, и, подбежав к троице, перешла на громкий шëпот, — Тысячи извинений, но вам нельзя попадаться эт-эт-этому человеку на г-глаза! Заклинаю вас всеми Кхайбэ, не ш-ш-шу-умите! Уволокши гурьбу за раздвижную дверь, с удивительной для такого формата работы силой — Сёнджин захлопнула створку, и, стремглав, ко входу. Вдруг, чертыхнувшись, осознала грохот от собственных сандалий, почти что гуськом — снова, к входной двери. —      Мать-Земля да проложит дорогу, госпожа Сёнджин, — одетый в синюю расписную робу мужчина стоял на пороге, учтиво, но очень жëлчно улыбаясь, словно бы в непозволительно давнем ожидании, — Искренне рад видеть Вас. Он уже явно сюда заходил раньше, с просьбой сшить ему наряд для свадьбы, всë время настырно пытаясь завязать с ней разговор на отвлечённую от работы тему. А его взгляды и слова казались столь двусмысленными, что Байлонг начал подозревать далеко не соседские, и не рабочие интересы. Но эти догадки меркли перед фактом, что он — уже жених для кого-то, так что было бы странно полагать, будто вельможа хотел от неё чего-то большего, чем наряд...

Впрочем, Байлонг уже был слишком уверен в лицемерности Хесед.

Сёнджин стеснялась смотреть ему в глаза, невольно обводила взглядом — и Хесед явно не оставил это без внимания. —      Почему же вы отводите свой взгляд от меня, госпожа — не хотите меня видеть?.. —      Н-нет, господарь Юнгуа, — тут же осëкшись, протянула Сёнджин, — Я просто… —      Тогда, вы не будете против, если я задержусь? —      Ма-а… К-конечно, проходите, господарь — Вы х-хотели, стало быть, справиться о наряде? —      Са, — сказал он кратко, пока его улыбка начала уже больше походить на лицевой паралич, нежели на вежливость. —      Ма-а, я… Я р-работаю над ним! — она, быстрым шагом пройдясь до стола, драматично рухнула на него ладонями, — Прямо сейчас, вот, р-ра-работаю, са… —      Сука тупая… — пробормотал он, небрежно озираясь по сторонам. —      Вы что-то с-сказали, господарь?.. —      Я молчал, госпожа! Она всё время пытался разглядеть в окнах кого-нибудь, но никто не проходил мимо. Улица была почти безлюдна. Она, казалось, была озадачен чем-то — явно кого-то ждала, и это могло касаться её крайне навязчивого гостя. Вдруг, он выудил что-то цветастое из-за пазухи... —      Госпожа, мой скромный подарок — это немного, но, прошу, примите его. В его руке — изящное растение с роскошным бутоном. «Лесной Опал» — баснословно редкий цветок, и достать его практически невозможно, если не знать точно, где такие растут…

Или тех, кто способен себе позволить их вырастить, в оранжерее, продав за круглую сумму.

—      В-великие Духи… — швея опешила и пару мгновений не могла заставить себя даже пошевелиться, — Он п-рекрасен… Благодарю Вас, г-господарь. Едва бутон оказался в чужих руках — Хесед стал вести себя более решительно — он вдруг взял её за руку и прижался к её пальцам губами, подразумевалась явно нежность, но швея вздрогнула, словно бы укололась об иголку. —      Ч-что вы…? —      Великие Духи даровали вам неземную красоту, госпожа Сёнджин. Ровно как этому цветку. —      Нельзя так обм-ма-манывать женщину, господ-дарь… Я не молода, и не-не красива. —      Но это истинно так — я не лгу! Всё ещё терзали сомнения — неужели этот человек, вдруг, остепенился, и действительно желал чего-то серьëзного? Или всё это просто игра, и показное великодушие?.. —      В-вы пришли не ради наряда, ведь так? —      Вы зрите в корень, госпожа Сёнджин, — Хесед заливисто рассмеялся в ответ, — Я позволил себе некоторое лукавство. Он не стал говорить ничего более — явно дожидаясь, когда швея спросит сама. Застыл на месте, будто бы нагнетая и без того нарастающее каждую секунду повисшее в воздухе напряжение... —      Если так, то… К-к-ка-ка-акова цель Вашего визит-та? —      Вы, конечно. —      Ч-чем же я… Заслужила, В-вашего внимания? —      Видеть вас — отрада для моих глаз. Вы прекрасны. Ваш кроткий нрав так мил мне… Я бы хотел сделать Вас моей. Навсегда. —      Н-но у Вас уже есть невеста, зачем вам я? Г-господарь Юнгуа, Вы же вельможа! — лицо её стало красным, сконфуженным, будто бы на грани слëз, — Ваш статус… Цзиньши бессловесно прервал Сёнджин, взяв её за руки, мгновенно сократив дистанцию — его взгляд был кротким, но слишком пристальным. Швея выглядела не смущённо — она боялась. Самого ли Хесед, или чего-то связанного — но всё её тело будто искало способ провалиться куда-нибудь подальше... —      Нет никакой жены, госпожа Сёнджин, и это уже не имеет значения. Мы уедем отсюда. Сможем начать всё заново, в другом городе. Деньги для меня не проблема — мы сможем жить безбедную, счастливую жизнь, заведём детей. Идите со мной, госпожа — и покажу Вам весь мир, или хоть целых три таких. Байлонг старательно прислушивался к разговору — пытаясь сдерживать очевидное отвращение к происходящему. Чи-Шань, похоже, смотрел с похожими чувствами — хоть и с явно большим равнодушием. —      Тебя, хе-хе, пара из мужчины и женщины так напрягает, что ли? —      Пара из напуганной женщины и завзятого хонмьян-ар-вэй’чи, — тихо процедил Байлонг, — Отчасти, я даже сочувствую. —      Так, погоди, — Чи-Шань новострил уши, с самой сосредоточенной физиономией, будто в процессе самой глубокой аналитики, — А это ты как понял? —      А ты слышишь, как он с ней говорит? — злобно скалясь, процедил Байлонг, — Это всë типичные «алые обещания»… —      Я слышал, как молодняк общается с девками, на «алых фонарях», когда сам был офицером, ещё. Нихуя всё это не стоит — и все это знают. Но тут звучит серьёзнее. Он пытается охомутать барышню, но барышня явно этому не рада... —      Не показалось, значит… — Байлонг помрачнел, — Он действительно верит в это, что говорит с той, кому он интересен. Блять, это просто как игра для него... У Байлонга тут же задëргался глаз. Грохот ударов хвоста оземь становился непозволительно громким, для попыток двоих спрятаться. —      Вот это всë, красочное и романтичное — просто обычный отыгрыш, как с проституткой... Почему она не понимает? Почему, он себе такое позволяет?! —      Так он южанин, а она на «фонарях» не гуляла, — отрезал Чи-шань, — Это всё непросто понимать. —      А что тут, сука, сложного?! — с почти что детской обидой в голосе, выпалил Байлонг. —      Сёнджин с «чёрных» Родов, она про манеру дворян знать не может, что её искренняя реакция и показывает. Дорогой и деликатный подарок, и сразу обещания — так делают с дорогими вэй'чи. —      Кажется, Хесед нередко балуется «богатыми развлечениями» — отчеканил Байлонг, с ядом почти в каждом звуке голоса, — Таким гнилым ублюдкам, как он — не захочет просто так дать даже течная сука. Чи-шань невольно поёжился от количества ненависти в колкой ремарке принца. —      Блять, даже для меня это звучало жестоко. Почему ты так взъелся на него?.. Он же сколько при дворце работал — вроде, спать с кем-то вне двора законы не запрещали. Хесед, тем временем, уже без стеснения прижимал женщину к её же рабочему столу — её собственный голос стал почти неслышим. —      Хватит играть со мной, госпожа. Мне больше неинтересно наслаждаться Вами издалека. Вы слишком~! С грохотом бумажная дверь почти вылетела из створок — и вылетел, с ошалелыми глазами, Байлонг, едва не сбив небезызвестных, с таким видом, будто увидел перед собой причину всех зол человеческих. Затем, не спеша — вышел Чи-Шань, тяжело вздыхая и оглядываясь по сторонам, размышляя о том, почему всё опять так по-идиотски для него сложилось… —       Откуда ты, б-блять~? Лишь чудом, и силой муштры, преодолев ступор, Байлонг — с глазами, полными неподдельного гнева, не кинулся на Хесед с кулаками. Тот, судя по нездорово обомлевшему лицу, похоже, подумал, что объявился призрак растерзанного толпой принца. —      Из своей матери. А Вы, «сторонник моральных ценностей», чем занимаетесь?.. —      Г-господарь Байлонг, м-ма, — мужчина случайно пискнул посреди речи, и, прокашлявшись, продолжил, — Не лучшая встреча, при таких обстоятельствах — но определённо счастливая! Кхайбэ йо, для нашей страны явно ещё не всё кончено! —      Не строй из себя святого, выродок, — Байлонг хищно оскалился, —      Я тебя не простил за публичный позор, так а ты ещё и насильник, оказывается.... —      Байлонг, он… — выражение Чи-Шаня, из холодно-презрительноно, резко обернулось в гнев, — Что он, блять, сделал…? —      Чи-Шань, ты, блять, со мной там был! И, какие деньги, у него — после того, как с двора вышвырнули, явно Чаоси подкинул, за пару «услуг». Теперь, думаешь, себе и наложницу купить? —      Г-господарь, при всём моём глубочайшем уважении — Вы, там, головой ударились?!.. Остальная информация — нескладно, но, наконец, смогла осесть в голове, через пелену сконфуженной ярости. —      Танна, о каком сговоре Вы говорите? Я не был во дворце ни сегодня, ни вчера — узнал лишь только недавно, что произошло… Всё это! —      Я ни одному твоему, сука, слову, не поверю, пока ты не докажешь, что ты действительно не участвовал в этом перевороте. Взгляд Байлонга прожигал насквозь. Хесед нервно сглотнул, будто чуя дух разъярëнного, и всë такого же принципиального Сёнг-Ил за спиной его сына… —      Са. Я просто хотел забрать мою возлюбленную отсюда — очевидно, что страна скоро придёт в анархию. Но, раз Вы живы… Он глубоко вздохнул — ни то от облегчения, либо что разговор о «изнасиловании», наконец, утих... —      У нас ещё есть время. —      Да хватит уже, мы не вей’чи, для этих россказней. Если ты здесь просто ради своих, «исподних» дел — то так и скажи, а не пизди троим в лицо. Чи-Шань невольно, но очень злокозненно захихикал, заметив, как вздрогнул Хесед от одного только слова — а дальше, продолжил чеканить слова, будто под диктовку написанный акт. —      Твою непричастность к этому сговору — кто-то может доказать? —      Спросите работников монетного двора. Они скажут то же, что и я. И более того, я могу предоставить Вам посильную помощь в урегулировании нынешней «ситуации» — если потребуется... Глаза Чи-Шаня и Байлонга закатились так сильно, что они бы так смогли увидеть свой череп изнутри. Сёнджин — вдруг, взглянула на Хесед, как на новую подушку для иголок, которую было нужно срочно опробовать… —      Что ж… Тысяча тоо-кэ. Не слишком много, но и не мало. Я надеюсь, это поможет Вашим начинаниям. Не в моей манере благотворительность — но помогать Владыке Байлонгу, всё же — дело чести, и, также, мой долг... —      Ты хочешь наше молчание купить? Так нас скоро вовсе в Фучиками не будет — не беспокойся. Может, и в Исёль-Ута. Я не хочу мараться об тебя и твои дела, на выходе, са. —      Господарь, Вы не можете! — Цзиньши чуть ли не взвизгнул, — Кто угодно сможет занять трон, если принца не будет! Гражданская война будет неминуема!.. —      За Байлонгом прямо сейчас ведут охоту, а прямых доказательств чего-либо участия нет, — Чи-Шань вышел чуть вперёд, перехватив внимание на себя, — Расследование займёт очень много времени. А на сцене уже Фаньхуа ‘ара Цзянмай — единственная власть в Фучиками, которая сейчас реальна, и очень нравится массам. Вы предпочитаете Байлонгу красивое самоубийство? —      Разумно, господин Чи-Шань — я признаю, — Хесед резко переменился в лице, — Но откуда Вы знаете обо всëм этом? —      Мэт’та омойтта, господарь — но это Вас ебать не должно. Нам пора уходить, а хотите остаться в живых — тоже собирайтесь, сейчас же. —      Вы вздумали мне угрожать — ещë и после моей благосклонности?!.. —      Это не угроза, — Байлонг, будто невзначай, посмотрел за окно, — Вы явно тоже заметили этот гул на улице. Сюда идёт толпа.

***

Дорога далее шла на рынок, на знаменитый Чиисай-Дан — самый крупный в городе торговый квартал, аккурат на центральной площади Фучиками. Там было совершенно всё, что только можно было найти в Фучиками, да и во всём Исёль-Уте — если не дальше. Назывался он так — за знаменитые, огромные алые навесы, что скрывали прилавки под своей тенью…

И так же, за репутацию самых частых кровопролитий в истории Исёль-Ута в одном месте — при дурно известном Царё Тёхэне, и воцарении Элкхтхкха, умело обративших его в свою марионетку. Эту же алую ткань — прежде стелили, чтобы реки крови не так бросались в глаза.

Стоило лишь пересечь массивную триумфальную арку из векового красного дуба — в нос сразу же ударил целый круговорот ароматов. Тут был и запах свежего мяса, и свежесваренного сыра, то сладковатый и немного солёный, то стойкий и пробивающий ноздри. Запах духов, апельсиновый, как свежескошенная трава, с примесью медового нектара, ароматы мускатного ореха, сандалового дерева. Ароматный мясной бульон и свежие булочки — прямо из окон трактиров и пекарен. Пахло горячим металлом, горящими углями и искрами — множество кузнецов работали над своими боевыми произведениями литейного искусства и здесь же продавали. Ароматы всевозможных трав и специй — будь то базилик или перец, тимьян или имбирь… —      Что-то мне поплохело… — пробормотал Байлонг, хватаясь за нос. После закупок основного провианта и других важных для путешествия вещей, Байлонг предложил приобрести что-нибудь и у алхимика — наслышанный о чудодейственных препаратах, порой откровенно незаменимых. Блуждания по рынку в поисках алхимиков, разумеется, оказались самыми долгими и утомительными — не потому даже, что их было слишком мало, напротив — каждый домик седьмой принадлежал «почти-что-сертифицированным» ведьмам, чародеям, ведунам и астрологам… Вот только ценники — были чрезвычайно болезненными, даже для солидного бюджета — и Чи-Шань с Байлонгом крайне долго и тщательно примеривались к будущим расходам; несмотря на типичную, среднюю сумму, и явную возможность любого приобретения — желание сэкономить всегда было в крови Исёль-Утцев, как и любого человека в большом городе на свете.

***

Натура коренных Исёль-Утцев — в первую очередь была завязана на понятиях чести, достоинства и весьма категоричной морали. Но если копнуть немного глубже — то обнаруживается строжайшая дисциплина, привитая буквально каждому Исёль-Утцу с пелëнок, эмпатия ко всем землякам, и порой, хоть и в максимально единичных случаях — к иноземцам, которые стали близки...

Последние — зачастую видели в поведении среднестатистических Исёль-Утцев неописуемое и необъяснимое расточительство, недостаток воздержанности, даже откровенную импульсивность…

Действительно это выглядело так для каждого, кто не видел искреннюю Исёль-Утскую натуру — готовую на любые жертвы ради своих близких, земляков, страны, нации; правда, была и одна очень примечательная деталь, которую со стороны было, углядеть невозможно, не зная Исёль-утцев лично, и близко — вся эта помощь и жертвенность действительно неограниченна, если это укладывается в возможности и здравый смысл. Коренные, что родились сразу же внутри подобного уклада — не задумывались, каждый знал, что земляк не станет просить невозможного. У таких просьб — казалось бы, не больше, чем словесных обращений, в Исёль-Уте, была ощутимая, почти что сакральная важность — и огромные последствия при неуважении к ней. Эта ответственность — всегда отлично прослеживалась даже в отношении к любой работе и товару…

Но сутяжнические махинации ради экономии в монету-другую — это никогда не предотвращало. Только делало их более завуалированными и напоминавшими изощрённую словесную дуэль.

***

Спустя, как Байлонгу показалось, уже полгода — перед глазами объявилась интересного вида лавка. На вывеске, всë так же, кропотливо выкрашенной, был изображён пузырящийся бутылёк с подписью «Дом наук и медицины, алхимик Хонгвэй». Чуть ниже красовалась блестящая золотистая надпись, вручную: «Кто бы что ни говорил — мои снадобья самые лучшие»...

Всё бы ничего, если бы с торца дома не стояла афишетка, которая каким-то образом на себе удерживала где-то сотню бумажек с письмами от всевозможных людей.

Сама афишетка, с надписью «Для обращений», побитая, чем-то испачканная и оцарапанная с каждой возможной стороны — соседствовала с ещë одной, с деликатно выточенным обозначением: «Уст. по ук. Царя Сёнг-Ил; на осн. Большого Кодекса Префектуры Фучиками: «О махинациях с целью фин. выгоды»… —      Да ёб твою мать... Кто бы сомневался, что мы припрëмся именно к нему, — тихо прорычал Чи-Шань, хлопнув себя по лицу. —      Личные счëты? Или настырный бывший? — ехидно протянул Байлонг. —      Очень даже личные, са — я лично этого говноеда, под кордоном, к Его Превосходительству вëл… —      Я чего-то не знаю? — сконфуженно процедил Байлонг с толикой неприкрытой встревоженности, — Или это секреты «лица при исполнении»? —      'Нанда-о, просто одно очень весëлое воспоминание со службы. —      Йян'датта н'ии'са? Кулаки было весело чесать об его лицо, с'оккорэ? —      Са. Категорически, — со странным, садистичным смешком, выпалил Чи-Шань, — Ма, там не сказать, что секретно. Просто старый хер, который себя самым умным возомнил, и много чего натворил, помимо продажи «фуфла» народу... —      А подробнее?

***

Когда-то, здесь начали продаваться «Снадобья от Всех Болезней» — и разумеется, люди валом посыпались к прилавку, чтобы приобрести волшебную вещицу. Это самое снадобье, по сути, было ничем иным, как спиртовой настойкой имбиря, и некоторых других, весьма распространённых целебных растений, что произрастали на территории Исёль-Ута — некоторым, это снадобье действительно помогало, что только подогревало ажиотаж народа. Но дело было в том, что от действительно серьёзных заболеваний эта настойка была бесполезна. В ответ на претензии убитых горем обманутых клиентов — алхимик лишь разводил руками и говорил про «систематический приëм препарата». На любые претензии — возразить было некому. Но Сёнг-Ил, что давно уже старательно организовывал систему устранения фальсификата, буквально всем нутром почуял очень наглую махинацию. И, однажды приобретя пару-другую бутыльков через третьих лиц, он, и, тогда ещë, коллеги с Ordo Accolada Germetis из Синодской Инквизиции, совместно, и очень быстро, доказали, что эта «ядрёная смесь» — не особо лучше, чем чистое плацебо, и толку от неё не больше, чем от самого простого целебного зелья, каких всегда в избытке, а вот цена — очень сильно различалась… Хонгвэй на коленях умолял Сёнг-Ил не закрывать его лавку, обещал, что больше такого не повторится — где-то с час-другой. Сёнг-Ил, ввиду хорошо известного опыта Хонгвэя как зарекомендовавшего себя ранее эксперта, и того, как умело он провернул такую наглую аферу — решил сделать одно исключение, стребовав с него лишь одну вещь… Три партии препаратов для армии, за собственный счëт алхимика. Либо это, либо, как пообещал царь — старика разберут на реагенты очень обозлëнные от бессмысленной работы агенты с Ordo Germetis, даже не дожидаясь, пока это сделают обычные граждане — а зная их натуру, и те и другие бы сдержали обещание Сёнг-Ил без промедления и капли сомнений. Разумеется, после — хоть и о факте разбирательств представители агентуры умолчали, и в целом любые слухи пресекли на корню — Хонгвэй существовал на грани от полного разорения по сей день — и выживал лишь на частных контрактах из-за границы и, как ни удивительно, от Accolada Germetis, которым методы работы Хонгвэя показались очень креативными и весьма эффективными — к его собственному счастью и неописуемому везению…

***

Байлонг, словно нутром чуя дурное, стоял чуть поодаль, не торопясь заходить, когда внутри лавки прогремел взрыв. Из-за вывалившейся настежь двери понесло едким серозным дымом. Запах был такой, будто кто-то обронил ушат свежих помоев на, месяцами не стиранную, набедренную повязку. Байлонг с титаническим трудом выдержал рвотные позывы, немного пошатываясь… И следом, стремглав, на порог — сам пресловутый алхимик. Старик с проплешинами и язвами по всем рукам, шее и лицу, часть которых скрывала измазанная неведомой дрянью грубая, мешковатая одежда. На лице — массивный, потрëпанный респиратор, что уже проржавел от долгих лет воздействия ядовитых паров, отчего Хонгвэй выглядел как живая карикатура на безумного учёного… —      Ëбаный шакал, блять, что это вообще за реагент, сука, — лучше бы нассал в реторту, просто!.. Вдруг, мужчина будто бы принюхался, заметив сквозь клубы дыма что-то очень необычное — людей, которые стояли перед его магазином, без типичного набора для хулиганства, и даже какой-либо агрессии. —      Уматта'зарэмас, случилось… — прошепелявил старик, под собственный болезненный кашель, — Н-недоразумение, я пытался провести один многообещающий эксперимент, но, увы, он сорвался. Проходите, скорее — никаких следов не осталось, кроме небольшого запаха, не стесняйтесь! Пока двое оглядывали каждую полочку — Хонгвэй ещё долго выражал кипящую ненависть к некоему своему «нынешнему поставщику», попеременно с историями о стародавних временах, когда даже вода была стократ чище, а сейчас — де, редкостная гадость, которой даже посуду мыть побоишься. Байлонг его прерывать не слишком-то захотел, экспрессивная и увлечённая личность старика увлекала сама собой, пусть даже двое всë равно были здесь не за рассказами…

А вот Чи-Шань явно хотел дать тому по лицу, лишь бы он наконец заткнулся — но аккурат до полной потери терпения, алхимик остановился сам.

—      Ма-а, я заговорился совсем… Если будет вопрос, лишь пальцами щёлкните — я тут как тут! Сотни алхимических ингредиентов — летучие порошки, корни, листья, цветки, плоды, яйца и икра неведомых зверей, склянки с реагентами и чистым спиртом, что сами пахли тошнотворно, привнося в комнату ещё больше невыносимой вони. Поодаль — красовались закупоренные сосуды, с конденсатом на поверхности, с органами этих самых существ — печень, железы, языки, глаза, сердца, пальцы, когти и кости... Рядом с прилавками — стопки фолиантов, посвящённых алхимии, что было редкостью на продаже в Фучиками, слишком ценный товар, чтобы равнять его с ширпотребом, такие книги обычно хранились в личных коллекциях и частных библиотеках. Тут же — изящные горшки с загадочными растениями, некоторые едва заметно сияли; лестница, на второй этаж — судя по следам разлетевшихся дверных петель, с десяток сломанных и проржавевших замков, и въевшимся в стены кислотным пятнам — там располагалась злополучная лаборатория Хонгвэя... —      Нам нужно… — собирался начать было Байлонг, но алхимик тут же прервал его. —      Не говорите! Я сам всё вижу, — произнёс мужчина с такой уверенностью, что мог бы ей ослепить, — Вы явно путешественники. Что-то на дальнюю дорогу, са?.. Вдруг, Хонгвей замер — будто бы только сейчас приметив что-то чрезвычайно важное. Что-то, что он как-то полностью проигнорировал... —      Вы знаете, что надето на Вашем лице, господин?.. Двое словно поперхнулись воздухом от столь неожиданной специфичности в вопросе, ещë более — от непривычного тона в голосе старика. Прежде яркий, шумный и эксцентричный — говорил теперь тихо, монотонно, почти что-то с какой-то злобой — или, быть может, с желанием предостеречь, или сам был теперь чем-то напуган… —      Вам кто-то передал еë, кого вы не сильно-то и знаете, верно? И никто словно бы и не придал ей значения, будто «так и нужно»? —      С-са… — с явной тревогой ответил Байлонг, — А что это за маска, тогда? —      Никаких «откуда знаю» и «зачем спрашиваешь», са’о н’да? Мозговитый, ты, паренëк, таких мало… Всё же, многие считают, что такие ситуации — просто сказка на ночь для маленьких детишек. Слишком редкие, слишком одиночные и специфичные, чтобы считать их за что-либо весомое. Но Байлонг ощутил каким-то образом, ни то какая-то мысль, ни то нутро продиктовало — ему нужно узнать об этом больше…

И больше такой возможности моглт не представиться.

—      Маска попала к тебе, какова бы ни была причина, и не мне о них рассуждать. Говоря о Сердце Помешательств — просто беду на себя накличешь. —      И что мне это даëт?.. — сконфужено протянул Байлонг, — Допустим, знаю, теперь, как называется. И, от кого. А что дальше-то? —      Всë просто — твоя судьба уже определена. Тебе суждено быть среди Апостолов.

—      Да что ж, ты~! Ещë один!

Чужой, безумный взгляд и невозможный голос, заговорил заместо Байлонга — находясь на его же месте...

—      Вам всем уже было, блять, обозначено, что не время для гласностей. Если ты не хочешь беду кликать — то на кой хер ты напрямую объявляешь о том, где ей, сука, объявиться?!

Хонгвэй сжался, как испуганный ёж — пока реальность вокруг рассыпалась в аплодисментах, звуком подобным чистому, девственному снегу. Хонгвэй тут же рухнул ниц в отчаянных извинениях, аппелируя тем, что ему всегда было интересно, каковы возможности этих «живых легенд» — пока его плоть глодали тернии роз…

Маски, рëвом своим, надрывным, оплакивали его случайную глупость — пока резиденты Граней Рассудка пересчитывали убытки от очередной внеплановой чистки нарратива…

***

—      Чи-Шань, ты, часом, не знаешь о…? —      Чи-Шань? Очень знакомое имя~ Са, глава гвардии! Тот самый, что вëл меня под кордоном — надо же, какая встреча, господин! —      Хаккатэро но мэй га… Я тебе не простил твои «ловкие ручки» ещё, гнида, так что отвали, со своими сентиментами. —      Г-господин, я клянусь — это действительно было просто нед-доразумение!.. —      Ты взорвал самодельную химгранату, блять — «недоразумение»! И два часа зашвыривал дымовыми шашками патруль! Сами, небось, каждую минуту, с твоего балкона, падали, придурок?! Никто ничего не помнил и слова о маске. Вопрос о маске стëрся, как и еë образ, и существование. Сама маска — бесшумно и незаметно для всех, растворилась в плоти юноши. Словно бы так, и вправду, и должно было быть... —      Удивительная компания у вас… Чего там, кстати говоря, ваш друг делает? Байлонг тем временем, подняла крышку сосуда и с любопытством тыкала в консервированный глаз какого-то зверя. —      Нан'дарэ са? Мне интересно! Я такие вещи толь~ Ма, а это что? — под укоризненными взглядами владельца заведения и гвардейца воскликнул он, рванув к переливающемуся огромному бутылю, что стоял вдалеке. —      Не трогай! — крикнули в один голос Хонгвэй и Чи-Шань настолько синхронно, что смутилась сами с себя. —      Это серная кислота, уважаемый, — дополнил первый, — Сосуд весьма хрупкий, так что… Са.

***

Раздался стук металла о металл — явно ключ, с пары неврозных попыток погруженный в замочную скважину. Какой-то стрëкот, скрежет — и, скрип дверцы, из-за которой старик выудил три маленьких изящных бутыля... —      Йян’та, три «Эликсира Бычьего Сердца», идеально подходит для путешествий. Тонизирует на часов шесть, словно после хорошего отдыха, и укрепляет полосатую и гладкую мускулатуру, усиливает кровообращение. Кстати — его даже можно использовать, как профилактику сердечно-сосудистых заболеваний! Это будет вам стоить — тринадцать мада-кэ. Берëте? —      Тринадцать?! — почти зарычал от шока Чи-Шань, — Не то, чтобы я завзятый мот, какой, но не слишком ли скромно, господин Хонгвэй? Вы, извините, туда ссали? —      Господин Чи-Шань, я уже завязал с "дистиллятами" — это была разовая акция, и даже не подразумевалась к продаже! —      Она стала «разовой», потому что «контроль качества» Короны направил проверку сразу, уринотерапевт, блять, недобитый!.. Байлонг поразился таким низким расценкам ничуть не меньше — решил умолчать, разве что; пассажи Чи-Шаня ему бы переплюнуть не вышло даже при желании. Цену ожидал по крайней мере в два то'о-кэ, плюс-минус двадцать мада-кэ — так и озвучил. На это — печальный ответ алхимика о проблемах с репутацией, как он, весьма скромно, выразился. Он, конечно — «один из лучших специалистов Фучиками», но из-за солидной ошибки, он вынужден был «трудиться не покладая рук, чтобы сводить концы с концами, мало чем теперь отличаясь от каторжного рабочего»…

Среди Исёль-Утцев, предательство прощать не принято. А среди госслужащих в Исёль-Ута — и подавно.

***

Первый привал, спустя множество часов долгой ходьбы. Эликсир действительно помогал — но он не был всесилен. Байлонг сидел в палатке, пока Чи-Шань уплетал его похлёбку — рецепт, которому научили ещё во времена собственной службы Юстициаром. Он отдыхал, и — рассматривал небольшой кулон — то, что он помнил…

Кого помнил. И больше не мог никогда забыть

***

Мясников-фанатиков, одного за другим, безостановочно пускал под клинок — и, знакомое лицо. Их глаза встретились — желание закричать, воззвать друг к другу через резню и хаос. Ещё мгновение — и лесное покрывало из осенней листвы обагрила новая струя крови. Опавшая наземь голова прохрустела чешуйками сухой коры и листьев. Байлонг осознал, что у него не было оправдания — ей было не выжить.

Если бы хоть одна живая душа узнала о связи с ней — его лишили бы даже права дышать.

—      Первый раз такое мясо видишь, что ль? — с шумным хрипом, спросил у него соратник. —      Я… Са. Первый раз такой пиздец доводится видеть. —      Ма-а, это хуйня — то ли ещë будет! Они ж в селе засели — когда штурм скомандуют, вот тогда реально будет мясо. Ты не дрейфь, малец — ты в надёжных руках! Он огляделся. Противник вот-вот с треском проиграет. Противник — люди в обносках, почти безоружные, хоть и, видимо, полностью обезумевшие. Казалось, смерть Аяно заставила что-то щелкнуть в сознании Байлонга…

Их резали, как скот, с остервенением, гордостью — но неужели, оно всегда было так? В какой момент это стало настолько обыденным?

Крики стихли. На заставе, наконец, не осталось ни одного культиста — ничего ценного тоже не нашли. Юстициары ушли, оставив за собой гору трупов; не будут, здесь, никого хоронить — эти люди уже отлучены от Исёль-Утской церкви. Их имена будут преданы анафеме, покрытые вечным позором, их семьи — обречены на допросы с пристрастием от местных инквизиторов, их жилища — перевернут вверх дном в поисках обличающих улик — а их гибель, была бесчестной и гнусной…

И, зная это — Байлонг молча забрал с её шеи небольшой золотой кулон, чтобы оставить хоть что-то в память, которую никто не имел права хранить.

***

Кроме этой любви, любил Чи-Шаня до беспамятства. Никогда не отрицал — и считал себя «влюблённым дураком». Но причина крылась, скорее, в типаже, который, с давних пор, предпочитал — но охарактеризовать не то что не мог, скорее, не было причины, почему вовсе стоило бы такие предпочтения озвучивать.

Байлонг коснулся глубокого шрама около губы. Заболел, вдруг — хоть и зажил годами назад. Заболели, вдруг и иные: на спине, бёдрах, ягодицах. Действительно, ли, болят — или же это просто сила воспоминания, котрое по-прежнему похоронено где-то в его голове?

***

Пасмурный день, грозовые тучи сгущались над городом, готовясь оросить землю живительной влагой. Он, как и всегда в такое время, занимался бумагами, и вдруг — стук в дверь, аккуратный, но настойчивый. Затем — скрип петель, медленные, надменные шаги. Байлонг невольно поëжился — его нутро уже чуяло что-то дурное в намерениях неожиданного гостя. В дверях — тучная фигура, облачённая в броню городской стражи. Пламя свечи игриво плясало на металлических чешуйках брони. Мужчина зашагал вперёд, всё той же странной походкой, чем вызвал необъяснимое беспокойство. Мужчина смотрел Байлонгу прямо в глаза, с хитрым прищуром, словно бы даже не моргая… —      Мать-Земля да проложит дорогу, та’а-ло. —      Отец-Небо твой путь да осветит, Мамору. Дело, какое, или так, дремать идёшь? —      Я, к тебе, с разговором. Знаешь, та’а-ло — мне довелось понаблюдать за тобой немного. И я кое-что заметил, очень любопытное. Я даже не подумал поначалу, что могла бы быть какая-то закономерность, но всё-таки… —      Са, выкладывай, уже — что тебе надо?.. Что за игры начались? Некоторая толика тревоги, в речи, в движениях, некая примечательная аккуратность сдержанность у всегда куда более вспыльчивого по натуре Байлонга — не ушла от внимания Мамору. Широкая, больная ухмылка на его искалеченном шрамами лице с каждой секундой становилась всë шире — отчего он стал больше напоминать невозможное, гротескное существо из ночного кошмара в лихорадочном сне, нежели человека... —      Знаком с Хунбао? Парнишка местный, письма разносит? Статный юноша, са'о ма? —      Не понимаю — а мне что, с него? —      Я тоже так подумал. Но ведь надо, же, какое дело — каждый раз, когда он пробегает мимо, ты всегда смотришь ему вслед, закусывая губу… Мужчина всë так же кошмарно улыбался, делясь своими излише пристальными наблюдениями, взгляд не сходил с Байлонга ни на секунду — будто он с упоением питался каждым мгновением его переживаний. —      А сына кузнеца, Хунгвая? Мальчишка машет молотом, как его отец, а ты, какой сюрприз — всё так же глазеешь… И это — не последний пример. Мамору с явным торжествованием на лице перечислял огрехи своего сослуживца — и Байлонг окончательно понял, к чему всё идёт. Пробил лёгкий озноб, щёки предательски запылали. —      Та’а-ло, ты, похоже, очень небезразличен к мужчинам — особенно к тем, что помоложе… Кто бы знал, что ты ебучий содомит. А как превозносили твои заслуги сослуживцы — ты бы только слышал!.. —      Да ты хочешь от меня, блять, говноед?! Тот словно только и ждал этих слов — подошёл вплотную и положил руку ему на колено, резко обхватив, когти впились в плоть будто ножи. Байлонг дёрнулся, но не ударил в ответ, не смог решиться — почему-то слишком опасаясь того, что могло произойти дальше... —      Видишь ли, та’а-ло, у меня тоже есть маленький секрет… Я без ума от тебя, и уже довольно давно. Я всегда жаждал твоего внимания, почти с первого дня твоего перехода в столичный батальон гвардии. И когда я его получил… Я хочу тебя целиком. От взгляда Мамору у Байлонга по спине пробежали мурашки. Абсолютное помешательство; животный, хищный, будто бы уже душаший только лишь уставившись — как у голодного зверя перед заплутавшим, раненым кроликом... —      Я хочу заключить сделку — нет, даже, взаимовыгодное предложение. Ты станешь моей игрушкой. А я, тогда, так и быть — сохраню этот гадкий, постыдный секрет от остальных... —      Да как ты смеешь, гнида! — в ярости, Байлонг тут же вскочил с места и схватил наглеца за ворот, — Я бы ни за что~! —      Са, са… Значит, мне следует рассказать людям о том, что офицер Юстициаров — глазеет на мальчиков? — хрипя от удушья, цедил каждое слово капитан, — О, какой позор ляжет на всю твою семью, сложно даже представить. Тебя собственные родители прирежут на месте, едва услышат! Взгляд Байлонга изменился, стоило ему осознать слова помешанного сослуживца. Гнев постепенно угасал, остужаемый обжигающим хладом стыда. Краткое молчание, растерянный взгляд юного Юстициара заметался по комнате — хватка ослабла, и Мамору, откашливавшись, чуть осел, но ни капли не потерял во злорадстве... —      Молчание будет дорого тебе стоить, господин Байлонг. Видимо, мне придётся осведомить горожан… Какая жалость. Маоцзы отправился в сторону двери с кислым лицом, будто бы глубоко разочарованный. Щёлкнув суставами пальцев, он склонил голову чуть набок — хоть и не обернулся. Но Байлонг был поклясться, что видел эту отвратительную, хтоническую ухмылку, чувствовал, как тянутся уголки его вечно высохших губ… —      Тан'да!.. Я согласен. Не смей трепаться, и получишь, что хочешь, уëбок. —      Чудесно, — довольный оскал растянулся по его лицу, — Я рад, что мы смогли договориться…

У порога, он вновь глянул мельком на объект своего интереса. Вновь, этот чудовищный, звериный взгляд...

—      Чтобы ты не думал, будто это всё только о сексе — ты станешь официально моим воспитанником, и по рангу ты взлетишь быстрее любой птахи. Обещаю. Встретимся в Миримада Кантай. Ты запомнишь эти ночи навсегда, Байлонг. Ты будешь в надёжных руках.

***

Коготь скрёб кожу — старательно, усердно. Плоть кровоточила, ныла. Но возбуждение только росло. В голове звенела один лишь голос, чужой, вкрадчивый, одержимый...

—      Какая же ты послушная сучка, Байлонг... Как прекрасно твоё лицо, когда кожа блестит от слёз — мне нужно заставлять тебя плакать чаще!..