Operae Veterrimarus, Mendacis

Единственное направление, где можно было с уверенностью затеряться, куда никто не рискнёт последовать за Байлонгом и Чи-Шанем — Восток, по землям Старого Исёль-Ута, где одни и те же дороги всегда приводили к разным местам, словно пути и тропы бы постоянно менялись, под темп шагов своих исследователей. На КПП, как и раньше — двое угрюмых гвардейцев, которые никого и никогда не пропускали за ворота без прямого распоряжения Короны. Но Байлонг уже распоряжался властью Короны в достаточной мере, чтобы не тратить время на объяснения и формальные разрешения на бумаге. Стражи пропустили обоих — и никаких вопросов не последовало...

Скрежет петлей — и глухая тишина после. Ни ветра, ни птиц, ни жужжания насекомых, словно бы за этими баррикадами любая прежняя реальность попросту заканчивалась.

Одинокая деревенька в глуши, какими усеяна территория Восточной префектуры, о которой принято лишний раз и не вспоминать. Впечатление было заранее дурным, но хуже всего было не от видов – но от тишины, которая оставалась непроницаемой. Поселение находилось в низине, основная тропа была легко проходимой, но крутые повороты и обточенный до состояния лезвий камни ущелий и оврагов, вопреки здравому смыслу — словно бы звали к себе, и ноги сами собой норовили споткнуться, сойти с очевидной тропы... Но двое шли по направлению места уже около часа, и с тех пор — ни единого звука. Ни птиц, ни зверей — лишь давящее на душу запустение. Говорить хотелось, хотелось говорить вслух, на любую тему — но что-то на задворках разума безостановочно твердило, что эту тишину было нельзя нарушать, что бы не случилось, и душа металась меж двух огней — и эта тишина быстро начинала казаться чем-то самоосознающим, чем-то с намерениями, с волей и желаниями, терзаемый необъяснимой паникой ум словно бы уже покинул тело и катился в невидимую пасть, в чрево этой прожорливой, всепоглощающей тишины... Вдруг — трава под ногами начала хрустеть. Двое взглянули — не трава, но останки зверей. Земля была усыпана старыми костями, будто ягоды на плодоносящем кусте, посреди громадных голые остовов деревьев с облезшей, сизой корой. Каждое лишнее движение заставляло те немногие воспоминания от местной флоры и фауны обращаться в тучки зловонной трухи. Желание продвигаться дальше улетучивалось, пока облако пепла вокруг стремительно густело...

Дышать, через несколько минут продвижения через импровизированное кладбище, стало невозможно — но не из-за пепла.

Странное, густое марево в воздухе целиком вытеснило цвета неба и затянуло горизонт — удушающий смрад вездесущего гниения пронизывал окрестности. Неестественные огни вдалеке, явно были не от селения, но от чего-то много больше. Нечто, будто колоссальные паучьи лапы, в огнях: белых, сизых, изумрудных, ядовито-жёлтых. Может, это были пальцы давно истлевшего титана, погибшего здесь же, и больше того селения раза в четыре. Может, это были башни, архитектуры столь неправильной и неземной, что их даже не хотелось сравнивать с каким-либо зданием... Раздался звук: ни то рёв, ни то плал, или вовсе чей-то крик, даже больше походило на громкий хор голосов, не людских, не получалось и предположить, кому мог принадлежать такой голос, или что могло здесь издавать такие звуки. Нарастали и стихали, в дисгармонии — источников было больше одного, чем бы то ни было... —      Мне это совсем не нравится… — голос Байлонга заметно задрожал, — Ма, обойти это место стороной было бы весьма неплохо, йян'та но ка? Неестественное нечто, напоминавшее паука, словно хтонический мираж, проскользнуло куда-то прочь — словно и не было. Байлонг не хотел уходить, чувствовал, что просто нужно выяснить больше, узнать, что здесь происходит. Чувство долга, и, не меньше, стыд перед Чи-Шанем, вынуждали его идти вперёд, не поддаваться страху...

Как бы страх ни был силён — стыд всегда терзал тысячекратно больнее.

***

Высокие деревянные стены, частокол. Сквозь болезненное марево виднелись пятна на древесине — кровь. Множество выбоин, царапин — крайне глубоких, ни то от мечей, ни то когтей. За стенами послышался чей-то напуганный возглас — маленькое окошко, выточеннное во вратах, приоткрылось. Там, за стеной, стоял кто-то смутно похожий на человека, как один живой шрам — будто нечто отгрызало от него кусок за куском, и в насмешку оставило в живых... —      Кто такие будете? — басовитый голос звучал донельзя напряжённо, — Зачем вы припёрлись сюда? Сгиньте! Мы вооружены и чужаков не любим! —      Мы путешественники, — ответил Байлонг, — Что здесь случилось? —      Ничего не случилось, проваливай! Здесь чужакам делать нечего, у нас нет работы и нечем кормить!.. —      Может, мы бы могли помочь, если бы Вы хотя бы рассказали~? —      Чжонлонг, это я! — вдруг объявил Чи-Шань, — Мы в одном полку служили, не признал, что ль? —      Наконец-то... — голос мужчины за баррикадой дрогнул, — Кхайбэ йо, знакомые лица! Тебя где носило столько лет, Чи-Шань? Вдруг, ворота зашумели. Створки начали медленно распахиваться, и весь хлам, что стоял подле, с грохотом посыпался на землю. Перед троими стоял тот самый мужчина с огромной улыбкой и опечаленным, остекленевшими глазами, в которых лишь богам известно, сколько было страданий. У него не было одной руки и ноги – только наспех сделанный деревянный протез, и культя, перевязанная бинтами в старой крови. От воина за версту несло гноем. Байлонгу со всей искренностью захотела сбежать отсюда, как можно скорее, и не оборачиваться. —      Проходите, о милостивые господа, — ехидно отвесил Чжонлонг, — При чинах, погляжу, нарядный, так поднялся!.. —      У тебя парень спросил, что тут случилось, да и я тоже с тем же вопросом. Помощь нужна, какая? —      Я отведу вас к старейшине, он вам расскажет всё, что нужно знать. Не мне обсуждать. Рад видеть, та'а-ло! Воин попросил пройти по лестнице, стоявшей рядом. Вокруг ворот, что тут же бросилось двоим в глаза – щедро насыпанное кольцо из каменной соли. —      Это ещё что за ересь? — Чи-Шань со странным выражением лица покосился на изобилие белой пудры вокруг. —      Она не может пройти через него~ Вам всё расскажут, ты так не поверишь! —      Связному Хван-Хавон, что расскажешь о «невероятном», лян? —      Ма, это другое совсем... Такого и ты не видел. Это не шутки.

***

Деревня выглядела как обиталище чистой агонии. Повозки, битком заваленные неузнаваемой грудой мяса. Огромные ямы, пылающие огнём со смрадным, приторным запахом — туда сбрасывали их содержимое. Порой, из-за углов выползали немногочисленные звери: собаки, с рёбрами торчащими сквозь болезненно бледную плоть, где шерсть уже облезла. На улицах, в окружении других людей на рваных покрывалах – они выглядели ровно так же, как эти оглодавшие, болезненные животные.

На главной площади – огромная виселица, что уже держала шеи троих. С виду – не местные, и почему-то, всë тело у каждого — в десятках глубоких рваных ран, кое-как заживших, будто от нападения бешеного зверя.

Байлонг всё ещё помнил про старую историю, когда Исёль-Ута наводнили культисты «Гнилого Господа», распространявшие своё ужасное поветрие, что обращало мёртвых и живых в гнилостных чудовищ. Царь Тхуан Избавитель победил их и изгнал культ с родных земель… Здесь ситуация, судя по всему, была схожей — но без чьей-либо красивой победы в конце. Здесь, люди не жили — просто коротали время до гибели. Пустые, безжизненные взгляды. У этих человеческих остовов не было шанса на жизнь, и они явно это отлично понимали…

Детей и стариков тут не было. Быть может, они погибли первыми?

—      Чи-Шань, нам не стоит здесь находиться. Нам нужно уйти, немедленно, — прошипел Байлонг. —      Ни за что, — Чи-Шань ответил мгновенно, будто даже отрепетированно, — Им нужна наша помощь. И я не уйду, пока не сделаю, что возможно. —      Герой доморощенный, блять... Нам бы помог, сначала!.. Гвардеец не обратил на эти слова никакого внимания — только с печалью и сочувствием осматривал то немногое, что осталось от деревни. Чжонлонг вёл путь к центру поселения — где ещё остались нетронутые сооружения. Вскоре, двое дошли до мощёной грубым камнем площади, где находились несколько сооружений: парочка высоких деревянных домов, что явно принадлежали богатому семейству, и каменное сооружение, ни то крепость, ни то храм. На вершине шпиля, при покосившейся крыше, находилось некое пустое крепление, место для колокола тоже было пустым. Вероятно, его, и знамение Цусимской Церкви, сняли и переплавили – непонятно, зачем…

Но если всë дошло до разрушения святынь – у этих людей уже давно не было никакой надежды.

Слухи распространялись быстро по столь небольшому поселению, а потому, вокруг уже собралась маленькая толпа зевак, что с любопытством и подозрением осматривали новоприбывших. Седовласый, немного полный старик уже стоял в преддверии здания, ожидая гостей. Он опирался на небольшую трость – такую же худосочную, как и местные жители. —      Проходите внутрь. Я так счастлив, что Кхайбэ провели вас к нам. Поверь, мы все счастливы видеть тебя, Чи-Шань. Но к сожалению, мы не можем ничего предложить – так что я пойму, если вы решите уйти. Байлонг обернулся, чтобы поглядеть на собравшихся — они и правда улыбались. Слабо, едва-едва, и невыносимо болезненно, но — улыбались...

Но это было больше похоже на оскал, злорадный, нежели попытка проявить добродушие.

***

Внутри было на удивление уютно. Фонари обдавали комнату мягким, умиротворяющим светом пламени. Посередине – массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Чуть поодаль, у стены – книжные шкафы, на которых книг практически не было — в небольшом очаге, они уже догорали. Рядом стояла Тригонкалвес, такая же слегка полная старушка, размешивавшая что-то в котелке, порой потирая трясущиеся руки. Окна были забиты досками. Около противоположной стены стояла грубоватого вида кровать с пушистым одеялом…

На ней красовались алые пятна, небрежно прикрытые простынëй.

—      Яэко, рай-хэ, у нас гости. Эти люди хотят нам помочь. —      Спасибо вам! Спасибо! Женщина уронила ложку и стремглав побежала к пришедшим. Со слезами на глазах она рухнула им в ноги — и громко закашляла, возможно от слишком громкого разговора для своих лет, вдруг выплюнув сгусток крови... —      Н-нашей благодарности нет предела! —      Яэко, прекрати. Не нужно так унижаться. Мы все знаем Чи-Шаня. Старушка поднялась и извинилась. Она явно слишком много времени провела в отчаянии, в страхе за жизнь. И теперь, у неё, наконец, была надежда – как она увещевала, со слезами на глазах…

Но что-то не ладилось.

Мужчина усадил компанию за стол, поднеся им стулья, и, представившись как Маоцзы, принялся рассказывать. Сотни писем к царю не дали ничего. Никто не отвечал. Люди не знали, как себе помочь. Единственный воин, храбрая душа Чжонлонг, стоял на страже у стен, и по сей день... —      У бедняги недобор конечностей, но есть силы держать оружие. Удивителен он... —      Самый крепкий духом из всех, кого я знал, — меланхолично прожужжал Чи-Шань. —      Семья Куанмай – впрочем, всегда была особенной. Его младший брат – живой пример. Он занимался лазаретом, с тех пор, как ты ушёл. Небольшое недомогание – было началом. Дальше – люди отхаркивали кровь, их кожа облезала от одного касания. Младшему брату Чжонлонга, Тао, пришлось рисковать собственной жизнью и собирать все части тел умерших ради поиска лечения. Но юный алхимик сумел создать раствор, способный убить патоген, и поддержать иммунитет заразившихся. Но и тогда многим пришлось сильно рисковать, выбираясь далеко за пределы деревни ради компонентов для раствора — на это уходили недели… И, пришла Она. Убивала людей, выпивая их кровь досуха, всегда только под покровом ночи. Камни и сталь она ломала, будто тростинки, чуяла лучше любого пса, речь – подчиняла волю, а сердца – разрывала, даже не касаясь. Жила – в странном сооружении, что выросло сам собой из-под земли, словно гриб после дождя. И едва пришла впервые – даже мëртвые проснулись, и присягнули ей на службу. С тех пор – каждый умерший поднимался обратно, пытаясь сожрать всех, кого видел… —      Прошу, помогите нам, — взмолился старик, — Голодные и немощные, мы даже больше не можем прокормиться, весь скот передох, а растения на этой земле больше не растут. Нам нужно узнать больше об источниках этой инфекции. Иначе мы просто вымрем... Чи-Шань вновь выразил своё величайшее желание оказать всю возможную помощь. Байлонг только тяжко вздохнул, всё же уважая его решения, но желание покончить со всем этим побыстрее острой иглой вонзалось в его разум. Старик приметил его сразу же, но повременил с расспросами. Теперь, когда выбор гвардейца был очевиден, он всё же решился, на пару-другую. Ему не доводилось видеть никого, вроде него — на заявления про «моркольчанскую моду», ответил лишь что таких вещей вовсе никогда не знал. Байлонг был шокирован — ведь «Моркольче и Исёль-Ута находились в очень давних, дипломатических взаимоотношениях», но Маоцзы ответил, что совсем далёк от политики. Помимо того, их поселение находилось на задворках страны, изолированное от всего, а потому, до них всё доходило в последнюю очередь...

А некоторые вещи — не доходили вообще никогда.

—      Кстати про Тао – думаю, его уже позвали, прибудет с минуты на минуту. Алхимия — далеко не единственный его талант. Двери хлопнули о стену, внутрь влетел низкий, худощавый Тригонкалвес. Одетый в измазанную грязью запахивающуюся мантию до колен, давно поблекших от времени и агрессивных реагентов; на шее – крохотный медальон на цепочке, поблескивавший в тусклом зареве камина; нруках и ногах – бинтовые обмотки, плачевного вида; на носу, покрытом ожогами, — забавного вида пенсне, прикрывавшее золотистые глаза... —      Мать-Земля да проложит Вам дорогу, господарь, — громогласно объявил он, — Вас не смутили наши манеры? —      О-отец-Небо да осветит твой путь, — ответил Байлонг, осёкшись и застыв в сконфуженном ступоре, — Зачем так формально?.. —      Вы же из аристократии! — немного резко, будто оскорбившись с глупого вопроса, ответил алхимик, — Са, у нас многих, как вы, с пидорасами равняют, надеюсь, что Вы к ним не относитесь! —      А какое отношение моя половая жизнь к этому имеет? —      Очень большое. У нас не приняты такие вещи. Это против божьей воли, — отчеканил Маоцзы, в голосе прозвучало грубое требование, — Объяснитесь, будьте любезны. Как-то вы больно любезные, и красивые, вместе ходите. —      Может, сначала Вы поясните, – вмешался Чи-Шань, — С чего такие вещи у ребёнка спрашиваете? Это нормально, по-вашему? Байлонг едва заметно ухмыльнулся – в уважение к «уже не такому твердолобому» подходу гвардейца. Он даже хотел высказать ему похвалу за долгожданный умный подход – но сам факт такого комплимента почему-то казался чем-то болезненно невозможным, словно какая-то аллергия… —      Только спрашиваю, Чи-Шань, нет ли чего ненормального, – озлобленно и пренебрежительно, отвесил Маоцзы, – У нас в государстве всю эту грязь, зарубежную, не любят, и не приемлят. Или ты в нашем государстве сомневаешься? —      Недавно говорили о том, что политика сюда не доносися, а сейчас~! —      Первый царь Исёль-Ута – это бог Исёль-Ута, и все обязаны чтить его законы, — Яэко почти что прыгнула пред громадой в доспехах, с ненормальной искрой во взгляде, — Это о праведности и морали. Это не политика, а суть нашей жизни, и чистота наших душ. —      А если бы он вашим монархом был, просто не представился? —      Мы всегда узнаем наших монархов! Всех остальных святотатцев, которые мнили себя выше Кхайбэ-Цусима, искоренил Преосвященный Синод. Как и Икигай. Потворщики еретиков и содомитов... —      При чём здесь вообще Род Икигай?.. —      Мой муж хорошо знает, причём здесь конкретно ты, Чи-Шань 'ара Икигай. И я тоже знаю. Быть может, Маоцзы стоило когда-то перерезать горло одному малолетнему педику, который предал Родину и ушёл под крыло чудовищ?.. Чи-Шань невольно попятился от такого натиска – логики тут не было, только жестокие обвинения и принципы. Но Яэко была примечательно убеждëнной в своих крайне личных словах, и фанатичной верой в то, что говорила...

И Чи-Шань, отчего-то, задрожал, перед ней. Их связь была явно больше, чем знакомство их родственника с ним по службе.

—      Са, са, зачем нам ссориться? – поторопился вмешаться Байлонг, – Мы, видимо, вас недопоняли, извините! Может, вернёмся к тому, что вас всех здесь так… Помучило? —      Впервые мне так сильно хочется согласиться с чужаком, – со снисходительной ухмылкой, ответил Маоцзай, – Как много перемен сегодня нам несут Кхайбэ... —      Просто нет смысла спорить, когда люди не приемлют истины, са'н'ка? – обронила Яэко, как-то причудливо улыбнувшись, — Йян'та, они и не обязаны знать всё! "Когда силоса много — в нём селятся черви"!.. Её ядовитая улыбка чем-то напоминала давно привычную Байлонгу дворянскую манеру Дайбуцу, но с чем-то неестественно хищным, слишком натянутым — он невольно содрогнулся. Происходящее почему-то всё больше тревожило, но причины не были понятны, хоть и очевидно, что уже оба чувствовали себя неутно вовсе не из-за состояния поселения. Десятки странных совпадений, невольно приоткрывавших картину чего-то ненормального; даже болезнь оживлявшая трупы уже странностью не была – Искусства были способны и на куда большее, и худшее. Но ореол зловещей тайны, почти телесно ощутимый, которую хранили подозрительно нетронутого вида старейшины посреди бродячих останков вместо живых горожан, для которых, может, влияние Искусств стало привычным, а может, тут и до этого что-то промышляли чем-то мрачным – этот ореол, наталкивал на самые параноидальные мысли…

Паранойя словно была в воздухе этого поселения, как незримые бациллы.

Обоим пришлось рассказать о советнике, предавшем царскую семью, о попытке убийства принца немногим позже коронации. Что до толпы – то неизвестно, поддались ли граждане злобе, скопившейся за годы, или попали под чъё-то влияние. Но несмотря на явную тяжесть переживаний, Байлонг не мог объяснить свою разговорчивость...

Словно бы слова кто-то вытягивал прямо из глотки.

—      Люди всегда боятся незнакомого, господин, — как-то мягко промурлыкал Тао, — У Вас другие проблемы, так что не думайте об этом. Никто не сможет заставить человека думать иначе, если он сам не хочет. Традиции есть традиции.... Порой лучше просто промолчать. Байлонг опустил голову, в лице – глубокая печаль, сожаление, гнев, страх. И во взгляде Тао, одновременно – блеснуло нечто необъяснимое. Он неотрывно наблюдал за каждой переменой в лице Байлонга, в полном молчании, с каким-то больным любопытством, даже с жадностью – будто бы поглощая, в моменте, его чувства…

Байлонг мельком заметил шевеление в его тени. Он был готов поклясться, что та вдруг стала куда больше, чем должна была быть.

—      Вы оба для нас выглядите как пара педиков, — беззаботно выпалил Тао, и тут же осёкся, — Ма, я не хочу задеть, это просто наблюдение, н-ничего личного, са~! —      Мы ушли от темы, — почти что оглушительно, выпалил Байлонг, резко покинув неловкое русло разговора. —      С-са... Мэтта омой'тта, – алхимик вздрогнул и тут же заговорил о насущном, – Вам рассказали практически всё. Но есть ещë одна вещь, которую следовало бы знать.

***

Жители передавали из поколения в поколение старые, почти как мир, легенды про кровопийц, что веками наводили ужас на целые страны. Имя одной, из многих таких, какую здесь и видели лично — Асмаддва. Она и еë подданные жили в некрополях — городах-усыпальницах, что были отстроены ещё во времена до Великой Катастрофы, когда чудные народы, непохожие на нынешних жителей Анахроноса, населяли его. Когда случилась та самая катастрофа, "о которой все знают", но никто из ныне живущих не видел – чародеи погрузили целые города мертвецов в глубины земли, где их не настигло пламя великого взрыва. Там они погрузились в вековой сон, и лишь теперь, по неведомой причине, эти некрополи кто-то поднял на поверхность вновь... —      Она боится соли и солнца. Наверняка, реагенты тоже могут ей навредить. Идите за мной, я отдам вам пару бутылей — уверен, они пригодятся. Двое пришли к дому алхимика и тот, лишь на пару мгновений зайдя к себе, вернулся, и отдал два бутыля с прозрачной, как вода, жидкостью. На её поверхности, в закупоренном сосуде, будто бы плясали искры... —      Чи-Шань, не бери их манеру на свой счёт — они никогда не умели слушать... —      А ты меня знаешь, разве, са? — недоверчиво обронил он, — Почему тебя волнует? —      Брось, тут все тебя помнят! — он расцвёл в ехидной ухмылке, — М-ма, я просто понимаю, что такое любому неприятно слушать. —      Ты ведь ухаживал сам за Чжонлонгом, верно? — пространно прогудел Чи-Шань, — Наверное, поэтому он до сих пор живой ходит? Лицо Тао словно бы наполнилось жизнью, и следы регулярных тягот как-то стали менее заметны, едва только тема была поднята, словно бы даже молодой алхимик стал чуть счастливее. Похоже, благодарностей, или даже признания своих заслуг, он едва ли слышал сколько немного часто. —      Это просто работа, ма, он н-нуждается в регулярной обработке ран, и он постоянно один, на посту. Разве это что-то дурное? —      Я и не говорил такого, ты так-то герой, здесь! Никто бы не выдержал столько с трупами и гнилью возиться, ещё и помогать больным. —      С-са, са. Я просто делаю, что могу для всех этих людей. Они очень рискуют, чтобы я мог продолжать исследования, так что я точно не герой, так или иначе. —      Ты боишься, что они все могли бы сказать? — вдруг обронил Байлонг, — Явно пришлось услышать много неласковых, из-за этой работы. —      Это... Верно, са, но я знаю, что они ничего дурного не имеют в виду, — Тао невольно посмотрел по сторонам, — Им самим страшно за свою жизнь, это естественно! —      Но раз они осуждают твои взаимодействия с Чжонлонгом, то не настолько это и хорошо. Тао побледнел и тут же впал в ступор. Чи-Шань шокированно покосился на Байлонга, будто он только что проклял всю семью алхимика, и его самого впридачу. —      Ты не обязан рассказывать об этом. Я просто и так могу увидеть, что именно тебя мучает. Рассказывать я никому не собираюсь. Некоторые вещи слишком заметны для тех, кто подобное и сам проходил. —      Байлонг, ты что несёшь? — встревоженно пробубнил гвардеец под нервные смешки, — Откуда вообще такие выводы? —      Чи-Шань, я просто бред несу, са, — с неприкаянным выражением, продекламировал принц, — Но мне показалось, что Тао прекрасно понял, о чём я говорю. Не обязательно всё говорить вслух. —      С-са, — кое-как выдавил тот из себя, с приметной дрожью в теле, — Вы не ясновидящий, часом? —      Нет, — Байлонг сдержанно усмехнулся, под растущий шок Чи-Шаня, — Просто понимаю вещи без слов. Так же как учёный понимает схемы, формулы и графики. Когда ты уже знаешь, что всё это значит и зачем нужно, проговаривать это нет смысла. —      Так вы с Чжонлонгом, что, тр~? —      Сука, не надо этого вслух говорить, не пугай человека, придурок! — взревел Байлонг, пока Тао, судя по всему, пытался найти способ выпасть из существования целиком силой мысли, — Простейший, блять, такт! —      Не вижу ничего в этом такого, чего тут бояться? —      Тебе напомнить, как ты сам упирался, когда-то? Чи-Шань тут же насупился, но отвечать ничего не стал — намёк был, очевидно, понят целиком и полностью. Тао явно хотел спросить об этом, из чистого любопытства, но, может, из-за неловкости, или слишком многих потрясений за раз, вовсе не рисковал открывать рот...

Но живость в его лице осталась, и стала словно бы ярче, несмотря на очевидно тяжёлые мысли, отдававшиеся через всё его тело.

Вдруг, по ту сторону двери — надрывные вопли. Трое выбежали на площадь, и их глазам – предстала армия. Чудовища, ростом перегонявшие даже отомодари, в доспехах, c отливом меди и жилами будто из змеевика, медленно продвигались по поселению. В их костлявых руках, уже обагрённых свежей кровью и обрывками скальпа — гротескно-большие булавы, алебарды, моргенштерны, палицы. Бледная, иссохшая кожа слезала с голов, пустые глазницы в изумрудном огне. Чжонлонг, не жалея себя, пытался дать отпор мертвецам – и даже на удивление успешно. Но принц резко скомандовал ему уйти немедленно — будто он уже знал что делать. Мужчина, как ни странно, послушался, и, чудом, избежав удара огромной булавы, ушёл на безопасное расстояние... —      Ой, отохис’сэ! — крикнул Байлонг, едва ли понимая, зачем, — Вам нужен я, а не он! Он сосредоточился и вытянул руку вперёд, произнеся формулу, как когда-то на тренировке с матерью — Имморталитас, до одного, отреагировали сразу же, и медленно поплелись в его сторону, полностью проигнорировав свои прежние цели... Воздух наполнил запах горящей гнили. Когда свет рассеялся, всё мертвецы лежали ничком, не шевелясь. Головы и конечности некоторых оказались далеко от тел – рассыпавшись. Лишь опалённые доспехи всë так же остались лежать, недвижимо, на прежнем месте... —      Первая боевая практика работы реагента, — воодушевлённо проголосил Тао, — И настолько успешная! Кхайбэ йо, это точно праздник какой-то!.. Доспехи вторженцев были непохожими ни на что — Байлонг подошëл поближе, ведомый любопытством; Тао явно питал те же чувства к пугающему «уникуму», и принялся осматривать обмундирование не менее пристально. Громоздкие, несопоставимо тяжёлые с любой другой бронёй даже по виду – целиком в извитых, причудливых украшениях, символах, текстах... И, посреди аккуратного любопытства двух учёных, солдатская практичность взыграла над опасениями — Чи-Шань избавился от своих доспехов, натянув на себя кирасу немёртвого, не заморачиваясь с объяснениями для, едва не расставшимися в тот же момент с рассудком от шока, компаньонов. Чи-Шань выглядел в них странно, но было сложно даже сказать, что именно вызывало такое впечатление. И, пару минут спустя — выглядел свежее, чем когда-либо прежде, словно бы как-то омолодившись лет на пять... —      Даже получше моих… – одухотворённо прожужжал под нос Чи-Шань, — Они намного легче, чем выглядят. Нельзя такому добру пропадать! —      Ты идиот? — прохрипел Тао, — После трупа, носить что-то?.. —      Он солдатня, ему насрать на гигиену, – с ехидной усмешкой, выпалила Байлонг, – Его даже трупный яд боится. Чи-Шань практически нахохлился от обиды – и Байлонг невольно захотел приобнять “несправедливо обиженного”, правда, тут же одëрнулся – будто бы призрак матери дал ему оплеуху. —      Иди нахер, глист ехидный, я всегда моюсь! Всё нормально со мной будет! —      Само собой, ведь паразиты тебя тоже явно не берут, – уже едва ли не во весь голос гогоча, объявил Байлонг. Алхимик опасливо выглянул из-за угла, осматриваясь. Осознав, что угроза миновала, он собрался было сообщить кое-что ещё – но вдруг как-то нестройно посоветовал двоим немедленно выдвигаться. Задерживаться не было причин, и, в скором времени, едва оба вышли за ворота — с громким скрипом, они захлопнулись за спинами. Ощущение некой необъяснимой незавершённости повисло в воздухе...

***

Болезнетворный туман чуть рассеялся, и глазам открылись дома, сараи, иные сооружения, куда старше, чем деревня с виду. Все из них были давным-давно покинуты: провисшие крыши, паутина, следы пламени…

Ни следа той активной жизни, что когда-то цвела в этих местах — лишь уныние и запустение.

Чуть вдали виднелись фермы, где все побеги уже давно высохли. Скелеты давно умершего скота, где малый остаток плоти облюбовали мухи. Мощёные дорожки в грязных, неестественных следах — свернувшаяся кровь, сухая и чëрная, корками укрывавшая камни. Пламя пожаров давно остыло – но воздух словно бы всë так же полнился пеплом, пока небо рокотало громом, но живительная влага всё же не спускалась на иссушённую землю. Один взгляд на эту местность наполнял сердце скорбным настроением. Но из-за двери одного из домов что-то выглянуло…

Громкий треск – и, будто бы ничего и не было. Похоже, внутри всё-таки оставалось нечто живое.

Байлонг подошёл к истлевшей раздвижной двери — рисовая бумага была изъедена пламенем и лишь едва сдерживала проникавший внутрь свет. Он настоял на том, чтобы пройти вперёд первым – раз уж попытки настоять на том, чтобы вовсе туда не ходить, с крахом провалились. Заскрипели половицы, пыль взмыла в воздух, маленькая бледная тучка поднялась над полом... Внутри – непроглядная, упорная темень, несмотря на редкие лучи солнца с порога. Стены – в гари, от половиц до потолка. Вдалеке – сверкал амулетами скромный алтарь, священные изображения и пергаменты на нëм стали неузнаваемы. Рядом – регалия Кхайбэ-Цусима, что всё ещё блестела позолотой...

Крестьяне покупают такие вещи на свои последние деньги, желая благословения Кхайбэ. Но те, в очередной раз, не уберегли местных жителей.

На алтаре стояла маленькая медная банка для благовоний — внутри ещё стояла парочка пахучих палочек. Байлонг осмотрелся и заметил — что-то выпирало из ящика обветшалого серванта. Оказалось — обожжённый дневник, и, почему-то тревожащий костяной амулет. Он не раз видел похожие, хоть не мог вспомнить где — но этот навевал дурные ощущения, которые не удавалось опознать. Все страницы были испорчены…

Все — кроме двух.

«… Мне приятно знать, что остались неравнодушные люди. Мы выглядим для них, как жалкие создания, чудом сумевшие создать рай среди глуши — как-то выживающие, вопреки всему.

Это иронично. Я рад, что юноша оказался таким сговорчивым. Его исследования традиций рода Ооками дали нам больше, чем царь когда-либо мог вовсе. Никаких засух. Никаких болезней. Никакого голода…

Но я всё ещё слышу голос — Её. Асмаддва, так Её некоторые называли? Такая глупость. Может, мне и вовсе чудится. С голоду в месяц длиной — и не такое будет. Голодные месяцы по-прежнему бывают.

У нас и в самом деле появились недоброжелатели. Земля начинает гнить, и мы все не можем сдержать слёз от вида гниющих пахот. Но наша деревня переживала и более страшные напасти. Мы доказали, что мы достойны своего места здесь. И докажем это всем иным — кто станет сомневаться! Свет Гнещущей Луны - наш зарок!

Я всё ещё слышу Её. Её голос становится всё громче. Я слышу рёв. Она в ярости... Пусть бесится. Эта полусгнившая пиявка-переросток должна сдохнуть — окончательно. Здесь не терпят конкуренции. Это мы здесь — вершина пищевой цепи!

И мы — голодны.

Трубите во рога, ибо Отец Охоты зовёт вас! Славьте имя — Ардан-Турга, и Он одарит вас своей милостью! Мы встанем на вершину мира, как нам и полагается» !..

***

—      Этр ещё что за ху~?! —      Там кто-то есть, — прогудел гвардеец, — не шуми.

Тихое хихиканье в ответ. Во тьме заблестели два алых огня — и сразу же испарились.

Гвардеец указал на бочонки у дальнего угла. Едва приблизился к останкам бочек — клокочущие, булькающие звуки сразу стали чуть громче. Лезвие яньюэдао с размаху влетело в древесину, раздался оглушительный рёв; из-за горы прошитого лезвием хлама выпрыгнуло отродье — почти чёрная кожа, будто полусожжённая, вывернутые наизнанку суставы, клочки шерсти, или волос, по слишком худому телу. Оно кинулось на Чи-Шаня, но тот сразу же прошил существо насквозь — казалось, даже не моргнув.

Тварь заунывно захрипела, обвиснув...

—      Не поверю, что уже сдох. Вдоль лезвия, и древка — разрывая собственную плоть, упырь вскинул когти к лицу отомодари; яростно метнул оружие в стену; чёрная кровь отродья обожгла плоть. Вдруг — рывок, за секунду, и отродье — уже на потолке… Упырь двигался в разы быстрее, чем мог даже и уследить кто-либо, кроме Чи-Шаня, но за пару молниеносных движений — он оказался уже за спиной у гвардейца. Хриплый рык в ухо – тот потерял силы в ногах, упав прямо в грязные лапы отродья, словно бы как-то усыплённвй, и существо обнажило зубы, почти как в довольной ухмылке… —      Не смей, выблядок! И упырь вдруг замер, будто окаменел, без какой-либо видимой причины – обернувшись на рёв Байлонга. По уродливому телу побежала дрожь, налитые кровью глаза распахнулись вовсю… —      S-sawt alnabii!.. — с очевидным, даже в этой нечеловеческой манере и мимике, ужасом, проревел он, — Abtaeid, eaniy-y!.. —      Сарэ?.. Свист, звон – чудовище пригвоздило к стене, яньюэдао – в черепе, проткнув его насквозь. Смолянистая кровь брызнула аккуратным всплеском вдоль сухощавых, почерневших половиц. Чернильный фонтан из раны облил Байлоннв с головы до ног. Шипение плоти, оглушительная матерная ругань — кое-как утёршись ладонью, без видимых для себя последствий, кроме умеренного дискомфорта. Байлонг злобно зыркнул на тушу, и резко дёрнулся к безвольно валявшемуся Чи-Шаню, в попытке привести его чувства, стремительно погружаясь в панику. Тряс его, шлёпал по щекам...

Но он не просыпался.

Вдруг, Чи-Шань издал тихий, усталый стон, будто пробудившись от ночи крепкого сна. Открыл глаза, боязливо осмотревшись — долго осматривал уродца, осевшего на пол, с продырявленной головой и выпущенными кишками – но ещё живого. И, вжался в стену, изрыгая проклятия; даже испугаться не успел, когда тот очутился за спиной и лишил сознания, и теперь, прожигал не-совсем-труп взглядом и ужас клокочущим приливом нарастал в разуме обоих вторженцев на охотничьи угодья чудовища — пока то дёргалось и мычало, в попытках сделать хоть одно полезное для себя телодвижение...

Чи-Шань рассыпался в извинениях, уверяя, что больше такого не повторится, и резво поднялся, отряхнувшись.

—      Я уже свыклся залезать в норы к очередному чудовищу, Кхайбэ да. Но запомни — ещё одна такая дурацкая авантюра, и я тебе шею сверну, прежде чем тебя, или меня, прикончит очередной выродок! Байлонг мельком глянул на труп ещё раз ненароком, рвотный позыв едва не заставил было рухнуть наземь уже его. —      Мне надоело торчать в этой треклятой сгоревшей халупе. Быстрее – пока меня ещё кто-то, блять, не захотел убить взасос!..

***

Они задержалась на пригорке, закрытом пролеском от чужих глаз мёртвыми деревьями. Отсюда, двое могли наблюдать горные гряды и чёрные шпили некрополя поверх, и посреди — непомерно глубокая расселина, в которой проглядывались зеленоватые огни. Источник вездесущего ядовитого воздуха, проистекал откуда-то из глубин, где вереницы едва различимых сооружений скрывались под толщей земли. Даже примерно оценить истинные размеры поселения было невозможно. Перед воротами — широкий каменистый путь, естественный мост, в окружении десятков неестественных, изогнутых скал, формой напоминавших кости пальцев давно позабытого гиганта...

И там – огромная, ревущая в кураже армия.

—      А вот и те самые «чародеи»... —      Чис’са, откуда всё это взялось? — процедил Байлонг, — Тут военных сил на годы завоеваний!.. Как ты собираешься со всем этим разбираться, са? —      Да без тебя понимаю, что никак. Мне нужно как-то помочь тем людям, но что я могу противопоставить армии?.. В Хван-Хавон наверняка бы что-то придумали. —      Я ничуть не принижаю Корону и её агентов, – горько вздохнув, обозначил Байлонг, — но тут сила, которая может покорить весь Анахронос. Хер там плавал. Мы это не остановим. Он собирался было сказать что-то ещё — как воздух вокруг двоих вдруг задрожал. Туман, целой толщей клубящихся, едких облаков окатил их с головой – и, тьма. В следующее мгновение, как Байлонг и Чи-Шань очнулись — в воздухе висел запах смерти, благовоний, каменной пыли, ржавчины… —      Hasanan, malhaban, — произнёс некто, кого ещё не получалось разглядеть в темноте, — Что вы забыли возле нашей штаб-квартиры? Нарушение границ со стороны Al-Khati строго запрещено, в любых обстоятельствах.