Operae Veterrimarus, Mendacis

Свет разгорелся вновь. Троица оказалась глубоко под землёй — звон в ушах и головная боль говорили об этом весьма красноречиво. Впереди — трон, напоминавший паучью тушу кверху брюхом. Над ним – огромный штандарт, изукрашенный невиданно замысловатым, изящным текстом, на манер узора. Женщина, скрестив ноги, локтем — о подлокотник трона, подпирала ладонью подбородок и неотрывно смотрела на вторженцев с некомфортно большой высоты. Лицо — скрыто за стальной маской, филигранно изготовленной на манер черепа. Взмах болезненно-тонкой кисти, и кто-то вышел из тьмы — один из Имморталитас, в окружении парящих сфер. Выудил невесть откуда маленький алый камушек — и одна из сфер будто проглотила его, как щука малька. Яркая вспышка — головокружение, звон в ушах, и через минуту, все трое пришли в норму...

И каким-то образом, неизвестный язык стал полностью понятен.

—      Значит вы были теми, кто напал на мой отряд? Её голос звучал совсем молодо, не больше двадцати лет. И всё же — грозный и властный, будто бы бездушный — пробирал до мурашек. Пылающий взгляд прожигал насквозь, каждая секунда этого взора была мучением — казалось, будто умрёшь взаправду, если посмотришь ей в глаза хоть на лишний миг…

Байлонг опасливо поднял голову, не желая сталкиваться с ней взглядом. Для начала — чтобы хотя бы осмотреться чуть дольше.

Изваяния древних воителей далёкого прошлого: длинноухие, черты лица плавные и изящные до неестественности. Байлонг предположил: эониты, такие изваяния он уже видел раньше. Рядом, чьи лица выглядели куда грубее, сравнительно тех — оминиды...

История этого зала, исходя из таких изображений, уходила много дольше, чем нынешняя эпоха.

Могучие колонны, в тонких узорах, от которых становилось не по себе — каменные черепа, служившие в качестве мрачного украшения; в глазницах — изумруды, обточенные до совершенства. Игра света, проходящего чрез каменные глазницы, тревожаще-яркого, ослепительного, окутывала весь зал в зловещих тенях; контуры чего-то странного и непостижимого вырисовывались среди загадочных бликов; каждая тень была словно частью грандиозного панно, с кропотливым расчëтом, вычерченным игрой светотьмы — и все статуи, кариатиды и колоссы словно бы говорили, дышали, двигались, неслышимо...

Столь грандиозная картина не могла не завораживать. Даже в ужасе, в страхе, в тревоге — было невозможно не заглядеться на этот мистический и зловещий архитектурный шедевр.

—      Ваше имя — Асмаддва, госпожа? — робея, произнёс Байлонг. —      Этот народ не знает моего имени, — взгляд девушки быстро изменился, словно вспышка, — Когда-то оно было на устах каждого в этих землях, но никто не смел его произносить вне этих стен. Но откуда оно у тебя?.. Носферату поднялась с трона, нарочито медленно приближаясь ко вторженцам. Каждый удар каблуков эхом разлетался по залу. Окованное в утончëнный доспех тело то тонуло в полумраке, то вспыхивало хтоническим изумрудным заревом — стук металла о камень стал напоминать колокольный гул аккурат перед гибелью. Чи-Шань, вдруг стряхнув приступ паники, будто пыль с полки — совладал со своими эмоциями и вышел вперёд перед своим возлюбленным, выставив оружие, готовый атаковать... Вампиресса мельком посмотрела ему в глаза, на долю мгновения. Яньюэдао выпал из рук, со звоном ударившись о камень пола. Ноги предательски подкосились, и он обессиленно рухнул наземь, всë на забаву носферату. Байлонг сдавленно вскрикнул, пятясь назад, наблюдая за воплощением гибели — недвижимо, не в силах дëрнуть и пальцем... —      Ко мне полагается обращаться Альддхам Альмуккхадас Асмаддва Умм-Руззат Саддик Яккса Альккьямах ан-Эмбэрахтуритт, Al-Khati. Но кто назвал тебе мой исм? —      Алхимик в д-деревне рассказал мне, — ответил Байлонг, пытаясь подавить накатившую дрожь. Асмаддва вдруг расхохоталась. Взгляд юноши застрял на земле, из глаз сами собой брызнули слёзы. Незримая хватка передавила горло — дышать стало невыносимо трудно. —      У него хватило смелости поведать вам о том, что ему удалось украсть. Я заставлю его заплатить болью за каждую букву слов, что он похитил. Он дерзнул попытаться превзойти Всевладычицу Альмутт. «И ведомо каждому из Al-Samita, Превеликая Богиня Альмутт — истинно всесильна, истинно непостижима и бесподобна. И нет греха страшнее этого — что на плечах, возомнивших себя равных Ей»!

—      Almawt akbar! — раздался хор в ответ, со всех сторон.

—      И раз так, скажи мне, alkhati — вампиресса задержала свой холодный, озлобленный взор на Байлонге, — что тебе известно об этих людях? Тех, кому вы двое решились помочь? —      Н-ничего… Я… Просто хотел помочь им. —      Нечистым отродьям, пожирающим себе подобных — упивающихся насилием, уподобляющихся зверью... Им, ты желаешь помогать? Рисковать собой, ради них? —      С-сарэ?.. Я не совсем понимаю, о ч-чём Вы... Байлонг подумал было, что это была лишь форма речи — но взгляд Асмаддвы говорил обратное. Байлонг почти что ощущал, как она скалилась, и не от смеха или садистского удовольствия: от прилива гнева и отвращения, едва припомнила про несчастных с деревни — и, как явно была уверена, Байлонг потратил своë время на запредельно глупое дело, и отвратительных созданий. —      Они Парии, которые отреклись от света Альмутт, обратившись ко тьме Iblis. Они не сложили оружие, не склонили головы — мы бы простили их, ежели хоть попытались признать свой грех, покаяться пред Альеязим Альдайим Сайдатти Альмутт — ибо истинно милостива. Но они лишь гордо скалились, изрыгая гниль и кровь невиновных — и пытались уничтожить наши заставы, наших солдат, наши города. —      Я не п-понимаю… Кто они? —      Служки Iblis, в этих деревнях, из каких вы явились, и чьим желаниям служили, искали знания о болезни, отравившей их. Но их любимое имя — скверно, и я не стану его произносить. Чи-Шань, что прежде был не в силах пошевелиться, вновь предпринял отчаянную попытку встать — силился оторваться от земли, пусть его тело не слушалось... —      Отвали от н-него!.. — через удушье, прорычал гвардеец. Асмаддва поглядела на Чи-Шаня, самоотверженно стремившегося на выручку к Байлонгу. Что-то странное стало заметно в её взгляде: не садистское наслаждение, не гнев, не отвращение…

Больше всего напоминало, почему-то, зависть.

—      Я вижу, что вы связаны, — хмыкнув, процедила носферату, — Один любовник корчится в муках, а другой — так старается ему помочь… Байлонг решил — есть хороший шанс всë изменить, сейчас или никогда. Кое-как преодолев невыносимый страх, он принялся аккуратно сокращать дистанцию... —      У Вас было что-то такое раньше? Асмаддва застыла, чуть склонив голову в бок — будто оценивая, насколько наглым был вопрос, и насколько хотела на него отвечать. —      Внешность обманчива, alkhati. Я видела многое, и пережила многих. Мне ли не знать, как выглядят безумцы, влюблённые друг в друга?.. —      Мы похожи на безумцев? —      Вы объявились здесь, обойдя армию, обойдя стражу, не взглянули на смерть, которая указала на вас пальцем, смеясь. Вы стоите здесь, потому как вы безумцы. А безумцы не врут, и никому не служат... В одно движение, из-за пазухи — бутыль с горючим раствором, что им дал алхимик. Асмаддва замешкалась, и Байлонг собирался воспользоваться шансом… Но колба с громким звоном разлетелась, даже не откупоренная — и раствор мгновенно вспыхнул, под оглушительные вопли вокруг, и почти мгновенно потухло. Похоже, Асмаддва и её слуги попросту испугались...

Но почему они испугались пламени, если были действительно бессмертны, как о себе говорили?

Зашумели тяжëлые мантии, хруст столетних суставов — с пальцев когорты бесплотных чародеев слетела вспышка. Байлонг повис в воздухе, парализованный и невесомый. Быстрые, грохочущие шаги — один из Имморталитас приблизился к замершему, пустые глазницы пылали испепеляющим гневом, кулаки крепко сжаты. Неторопливо, грациозно поднятая ладонь — проскользила по воздуху, окромя шеи Байлонга, будто примеряясь к чему-то. Пара мгновений, тихий щелчок — раздался крик...

Тонкая струя крови устремилась по его шее.

—      Ты посмел возжелать вреда покуда не желали тебе того — ты не уйдёшь отсюда живой. Даже al-shayatin и al-malayika да убоятся тех страданий, что я причиню тебе! Капли мерно ударялись о землю с тихим и ритмичным стуком. Команда страже кратким жестом — и те сорвались со своих мест, чтобы исполнить приказ. Асмаддва, в живом облаке доспехов своих телохранителей, окромя, унеслась куда-то в глубины твердыни, за считанные мгновения. Байлонг прижал руки к груди — в ладонях вновь разгорелось пламя, протягиваясь к кончикам пальцев. Он снова и снова метал пламя, пятясь назад — но Имморталитас отбивали их простым движением лишь одного пальца, красноречиво и унизительно демонстрируя, что Байлонг абсолютно бессилен, окидывая его издевательским взором. Он не успел даже моргнуть — как двое были уже у него за спиной. Неестественно холодное дыхание похищало последние силы, что оставались у принца, силился держать свои глаза открытыми — но веки словно наливались свинцом… —      Чародей? Столько лет я не видела подобного, — вкрадчиво заговорил рокочущий женский голос одного из стражей-магусов, почти что цедя слова, — Ты разжёг во мне любопытство. Мне необходимо поразмыслить, что делать с тобой дальше. Всё же, просто убить тебя — нецелесообразно... Она подозвала одного из своих соратников, сказав ему что-то — Байлонг не расслышал. Тот кивнул черпушкой и встал напротив. Странные сферы закружились окромя Байлонга, медленно, словно в вальсе. Глаза магуса широко распахнулись — она потребовала немедленно продолжить, видя некое навязчивое промедление в его действиях... —      Я не могу этого сделать, сайидатти, — ответил Имморталитас, — Неизвестно, какова та сила, что хранит наш незваный гость. Это может быть опасно для всех из нас. —      Ты один из лучших кибар-вазир, Ашнумм'ашкур, ведь ты охраняешь господарыну Асмаддву, — гневно зачеканила она, почти рычаще, словно дикий зверь, — Но толку от тебя, как от старого пня. Разобью каждую из твоих филактерий, и ты отдашь свой дух Великой Госпоже Альмутт — если такое повторится! Изыди с глаз, я найду тех, кто сможет рассказать больше!

***

Байлонг вдруг приметил пару-другую знакомых терминов — в памяти быстро вспыхнули строчки из книг о древних и запретных Искусствах, в том числе посвящённые филактериям: «Объект, который хранит в себе целую душу человека или же её часть. В совершенстве их изготавливают мортерегимены, ради обращения в Этерекс, или Этерегина — профилированных магосов, умертвивших свою плоть через особые методики, в том числе алхимические, и так получивших истинное бессмертие».

Байлонгу отчего-то стало до безумия интересно — даже через неподдельный ужас, сковывавший его прежде. Об этих ли силах двое говорили? Не это ли было той силой, оберегавшей его от смерти все эти годы?

Магос прикоснулся к груди Байлонга, и тут же, скрючившись, сдавленно закричал — боль пронзила его, словно копьё. Он тут жё отдёрнул руку и внезапно рухнул наземь от шока — как если бы что-то невидимое с размаху ударило его в ответ на вторжение. Поднялся с холодного камня, взор полон ярости. Расставил руки в стороны, торопливое бормотание формул — искры синего пламени взметнулись из ниоткуда, стрелой отправившись к высоким сводам потолка. Сгусток пламени стремительно разгонялся, добравшись до высшей точки зала, разом затормозил, и, за секунды — ослепительный ореол, вспышка… Шар обратился в огромную синюю звезду, и выжигающе-яркий свет жадно впился как в нежить, так и в живых. Все, кроме призывателя, согнулись в три погибели, рефлекторно закрываясь руками — Байлонг, по некому неясному наитию, воздел руки к небу, диктуя ответные формулы в утробном, рычащем манере — рывок вниз, нечто с силой сдавило сферы, грохочущий хлопок, треск — выстрел изумрудных молний; и маленькая звезда разорвалась на чернеющие ошмëтки пепла... Кибар-вазир сдавленно, утробно рассмеялась, чуть пошатываясь — скорее от неожиданности и приступа азарта, нежели от какого-либо вреда. Байлонг где-то с минуту шокировано смотрел на то место, где когда-то было то, что он призвал — хрип нарастающего страха, осознание, как легко его оппонентам было уничтожить то, что занимало годы его подготовки… Старший магос обратилась к юноше вновь. В её взоре читался немой вопрос. Мотив был ясен — она желала ответов, любой ценой, и прямо сейчас. С надеждой, что это по крайней мере выиграет ему время чтобы придумать план, Байлонг поведал ей то немногое, что он знал. Сет не давал никаких подсказок и юноше всё приходилось додумывать самому. Она, с виду, была приятно удивлена — будто для неë всё, наконец, сошлось… —      Не думала, что встречу легенду вживую, — размышляла вслух магос, — Немногие способны пережить наказание Превеликой Госпожи… Но, всемилостива, как известно. —      Откуда Вам, известно?.. Если я м-могу спросить. —      В Шамсавду приходили многие, кто искал знаний и свободы. Те поведали — чтобы избежать жестокого суда Великой Альмаут, некоторые духи прячутся, среди смертных, трусливо меняя личины... —      Какая же чушь, — раздался рокочущий, усталый, и явно озлобленный голос в голове Байлонга, — На кой вы говорите о том, чего даже знать не можете?.. А как уверенно, при том! Вдруг, с земли снова поднялся отомодари, хрипя от боли — пошатываясь, секундный мутный взгляд, и, схватив оружие, бросился на на магоса. Та, безмятежно отбиваясь, вдруг прищурилась, словно заметив нечто очень важное, и — в один плавный оборот, размахнулась, металлический каблук врезался в грудь гвардейца. Всё его тело болезненно согнулось, в полëт с лестницы при троне, с распростёртыми руками, в стену…

Грохот. Каменная пыль и крошка осыпались на голову незадачливого солдата, смешавшись с отхаркнутой им кровью. Он едва двигался. Будто и не дышал.

—      Хватит! — в отчаянии, взревел Байлонг, — Он ничего вам всем не сделал! —      Он исчезнет в любом случае, — отрезала магос, — Вмешаешься — потеряешь и его, и себя, сейчас же. Не будь идиотом. Она вдруг указала на Чи-Шаня с громким, будто бы оскорблённым шипением, выдержав чрезмерно драматичную паузу. —      Но это — краденное. Низость. Он заслужил эти муки, и стократ большие. —      Это я виноват, — его руки сами потянулись куда-то за пояс, — Я пытался его отговорить, но он не понимал, что делает! Ему нужна помощь, я могу понести любое наказание, но помогите ему, прошу! —      С чего бы мне помогать вору и святотатцу, пытавшемуся напасть на господарыню Асмаддву? Это же смешно!.. Бесчисленные укусы холодной стали обжигали, но казались чем-то слишком «заслуженным», чем-то необходимым, правильным — движения были бездумными, бесконтрольными, но отчего-то казались разумнее и намереннее, чем любое прежнее слово или действие в жизни. Левая рука вскоре полностью онемела и обвисла — медленно растекавшаяся вокруг алая лужа смешивалась со слезами, заполняя щели меж половицами... —      Я столько раз его подвёл… Ему был нужен совсем не я... —      Ты что творишь такое, сумасшедший?.. — магос опешила и чуть попятилась назад, не понимая, что перед собой видит, — Остановись сейчас же, ты не бессмертен! Байлонг продолжал всхлипывать, но опухшие глаза больше не могли выдавить ни слезинки. Она вновь посмотрела не самым обычным образом — уже на обоих, пробормотав что-то, едва слышимо. Байлонг не хотел её слушать — осознавая своё бессилие, но надеялся на то, что этот умалишённый жест каким-то образом поможет спасти Чи-Шаня, заставить иных ему помочь... Бледная кожа с болезненно опухшими венами, поседевшая шерсть. Истончившаяся кожа закрытых век пропускала искры чего-то зелëного через себя — будто бы изнутри. Гвардеец наверняка обратится в чудовище — потеряет возможность жить среди людей, а может, даже начнëт на них охотиться… —      Придурошный, ты что творишь?! — яростный вопль Я вдруг зазвенел в ушах, будто взрыв. —      Они видят во мне цену... Так и быть. Мияко наверняка сделала б-бы... Что-то такое же ебан-н~

Быстрый, ритмичный стук каблуков, холодные ладони на плечах — Байлонг никак не ответил. Марево перед глазами становилось всë глубже, всë тусклее были огни, и голоса магосов будто бы уходили куда-то вдаль.

***

Тьма вдруг сменилась ярким светом — под собственный хрип, Байлонг с трудом открыл глаза. Подле него стоял остроухий мужчина со скальпелем и грязно-алой тряпкой в руках. Байлонг попытался пошевелиться — но руки и ноги были в колодках. Раздался звонкий, нагнетающий панику стрёкот железа... —      Ч-что происходит?.. Мужчина резко, с толикой испуга, оторвался от протирания инструментов и с добродушной улыбкой взглянул на своего пленника. Его глаза были такими же, как у Асмаддвы — с потусторонним, озлобленно-голодным кроваво-красным сиянием. Одежда на нём была незамысловатой — кристально белый халат на мощных серебряных пуговицах и такие же брюки, но всё из этого, с ног до головы — со следами запёкшейся крови. —      W'alla'ha min, очнулся… Это моя скромная лаборатия, где ты оказался по воле Sayidati Асмаддвы. Я тебя… Зашил, после твоих выкрутасов. Глаза Байлонга наполнились ужасом. Интуиция говорила прямо — каждое мгновение его недолгой жизни будет наполнено страданиями, и на этот раз — бежать было некуда... —      Вы тоже Этерекс? — дрожащим голосом, спросил принц. —      Bialltabe la, ya'iillihi! Я простой учёный, медик, Масасу-Димэ. Вампир бубнил себе что-то под нос, возясь со своим иструментарием, под треск колодок и испуганное шипение Байлонга — будто бы диктовал для кого-то незримого, записывавшего какой-нибудь псевдоэпиграф... —      Знаешь, как это бывает… Погуляешь по лесу, и — бах! Тебя обратили. Хорошо, что мой иманн был сильным, иначе я бы превратился в упыря, и всё, прощай, карьера! Он заливисто, почти по-детски рассмеялся. —       Лунные ночи, наивные девушки-красавицы… Сначала вы романтично беседуете, и вдруг — её кровь уже на твоих клыках! Если бы только мог представить, насколько вкусной может быть девственница! Alkhati не понять такого никогда. А сейчас — просто интерн, всеми забытый, и ни гроша в кармане. Крайне обидное... Обстоятельство. Мужчина взял с небольшого столика, при стене просторной залы, что напоминала амфитеатр, небольшую колбу, погрузив туда железный шприц. Он постучал по стеклу сосуда пальцем, под тёмным материалом перчаток, и легко надавил на поршень в основании. Удостоверившись, что жидкость идёт исправно, он приблизился к Байлонгу…

Что бы не было внутри, это явно будет больно.

—      А ты уже занят с кем-то ещë… Приятно, наверное, быть таким особенным. Очень поднимает самооценку!.. Байлонг иступлённо дёргался, пытаясь освободиться — но тщетно. Учёный схватил его за запястье, придавив сустав к обжигающе холодному металлу хирургического стола. Одно молниеносное движение — и игла погрузилась в плоть. Маленький укол был вовсе не таким болезненным. Но боль быстро разрасталась. Сначала, это напоминало укус зверя. Затем, сильный ожог. А после — будто руку оторвали полностью, с суставом; мучительное жжение распространялось с током крови по всему телу ошеломительно быстро, всё расплывалось — запестрели яркие цветные пятна в воздухе; из бесформенных клякс постепенно вырисовывались странные создания…

Спустя минуту — Байлонг истошно кричал во всю глотку, пока миражи — шептали, ревели, грызли, резали. Боль — будто душу отрывали кусок за куском, сжигали заживо разум и тело.

Тело Байлонга выгнулось от спазма — он подавился воздухом, не в силах и вдохнуть. Но вскоре, всё прекратилось, будто и не было — кошмарные образы гротескных чудовищ исчезли вместе с болью. Масасу-димэ с неисчерпаемым интересом наблюдал за муками испытуемого, и, похоже, был не слишком доволен результатом — но его любопыство это, очевидно, раззадорило донельзя... —      Любопытно, — растягивая гласные, прожужжал он, — Похоже, этот компонент был нейтрализован… Ты и вправду крепкий орешек. Думаю, что психотропы не возымеют эффекта… Мужчина взял со стола скальпель, дурно знакомый холод металла снова обжигал плоть — пока нутро словно бы закипало. —      Что насчёт вивисекции? Вдруг, помедлил, глубоко задумавшись о чём-то; стучал пальцем по своему подбородку, задумчиво глядя куда-то наверх словно бы остекленевшими глазами... —      Не волнуйся, ты не умрëшь. Ничего важного не потеряешь, а плодиться ты всё равно, очевидно, не планировал! Скальпель упал со звоном на подставку, эхо словно бы разлетелось через весь скелет. Толстое шило с бойком у основания, и небольшой молоточек — уже в руках Масасу-Димэ. Холодная сталь — подле уголка глаза. Сердце ломилось от боли. Тело вновь изогнулось — позвоночник будто бы переломился напополам, в отчаянной попытке вырваться. Надрывный крик — перерос в оглушительный рык, стены и потолок осыпались каменной крошкой... Стол замелся изумрудным пламенем, окатив экспериментатора замогильным холодом. Металл раскалился добела — и колодки заунывно заскрипели… Сквозь языки пламени, огромная кисть протянулась к голове мужчины, крепко сжав её — послышался громкий хруст ломающихся костей. Череп лопнул, как щепка — глаза вылезли из орбит, повиснув на ниточках мускулов. Кусок мозга со шлепком осыпался на пол, а вслед — и безжизненное тело. Нечто новое, заменившее Байлонга, целиком объятое жгучим изжелта-зелёным огнём, взмыло с ложа. Мгновение — и пламя обратилось в малахитовый ореол, обнажив тело, которое когда-то было Тригонкалвес…

Ныне, это был Я.

—      Ни свечей, ни вина, ни музыки, — он огляделся, прозаически хмыкнув, — А, нет — свечей даже слишком много. Я дажё в чём-то могу понять этого уродца. Действительно, обидно… Я принялся тщательно осматривать себя, словно бы вспоминая то, чем должен был быть. Рук — четыре, и четыре сустава; не плоть, скорее камень, испещренный сколами и трещинами. Сквозь них, словно цветы в заброшенной оранжерее, пробивались опухоли из пузырящейся плоти, сквозь которые прорывались наружу рты, глаза, зубы, лица… Прикоснулся к плечам — тяжёлая, странная броня, по которой растекались образы неузнаваемых лиц. Сверху — одежда, в декоративном тексте на малопонятных наречии. Возможно, родных для кого-то здесь, или, быть может, вовсе бессмысленные; затем, взглянул на свои ноги: укрытые тканью и бинтами с в тех же самых непонятных символах, будто вы вдавленных в материал до состояния неделимого целого, и под ними — плоть сливалась в одно, смутно узнаваемое тело... Слетевшись на грохот в зале, немёртвые стражи вышибли дверь, наводнив своим громоздким, давящим присутствием весь зал — в одно движение, синхронно, обнажив неподъёмное с виду оружие. Внезапно — скрежет и хруст. Кости умертвий разлетелись на мелкие осколки, а их зачарованная броня смялась, будто бумага…

От целого патруля не осталось и воспоминания. Я не поднял и пальца.

Он огляделся по сторонам — коридор, и неизвестно, где именно. Устало вздохнув, он провёл рукой по воздуху — рябь и дрожь, будто поверхность воды, и вдруг пространство разорвалась, словно пергамент. Сквозь прореху в реальности — в огнях и дыму, виднелся вход в некрополь. Но в сознании что-то зашевелилось. Чей-то настойчивый голос стал требовать "найти, его друзей", и становился всё назойливее, отзывался эхом — до боли в ушах, давил с почти сверхъестественной силой. Я зычно, как-то по-генеральски выругался, и, недовольно ворча, был вынужден скитаться по коридорам в поиске выхода наружу... Обогнув пару долгих развилок, он вошёл в залу, где находилось гротескно-мрачное помещение, похожее на изысканное жилое пространство, в давящемина глаза лоске, но создавало слишком явное впечатление заброшенного жилья: расписные стены, покрытые ужасающими барельефами, мрачные украшения, роскошные алтари — всё под слоем пыли и паутины. Освещение — огромный канделябр, слишком громоздкий для настолько тонких цепей, удерживавших его под потолком. Повсюду — массивные багровые занавески, огромные фиалы с чем-то таким же по цвету внутри, а подле алтаря — один, на резном камне пола, разбитый. Следов любой жидкости, при этом, не было — только едва заметный глянец, тропой ведший ко злополучному амфитеатру. Но это могли быть и останки излишне настойчивого исследователя...

Показалось странным, что «простой медик» жил в таких хоромах. И ничего важного среди личных вещей для такой практики, на беглый взгляд, Я тоже не обнаружил.

***

Небо над городом — своды горной породы, и, словно вены — некий люминесцентный минерал, отдалённо напоминавший кварц, с болезненно-зелёным отблеском, вызывая впечатление огромного немёртвого организма. Сочетание возвышенной роскоши и воздушности по соседству с приземистыми, монолитными донжонами, и тонкими, как иглы, шпилями, конструкциями, будто костистые крылья вокруг, подобно мёртвой хризалиде огромного мотылька; у каменных сводов — сооружения разнообразных геометрических форм, с пилястрами, как всё те же повсеместные паучьи лапы, в витиеватой, отчего-то нагонявшей тревогу резьбе вдоль каждого сантиметра этого странного, неестественного материала…

Но те, кто ходил по этим улицам давно, похоже, уже свыклись с перехватывающим дыхание от зловещего духа окрестностями.

По улицам — кибар-вазир, в роскошных латах, в извечном окружении своих магических сфер, масасу-димэ, облачённые в багровые доспехи в сопровождении наложниц, что были для них кормом и развлечением; волочились по дорогам гниющие умертвия, издавая нечленораздельное голодное мычание и воины-скелеты в броне, что могла бы легко раздавить простого смертного; иные чародеи, чьи тела ещё не начали разлагаться, но уже были болезненно бледны, в тусклых одеяниях, напоминая скорее призраков, нежели живых людей; их лица — меланхолично–задумчивые, будто посмертная маска, натянутая поверх живой плоти, словно бы в насмешку над жизнью; но всех их объединяло одно — поклонение Альмутт, смерти воплоти, что стала для них и верой, и работой, и образом жизни, как бы то ни было иронично…

Я свернул за угол, где никто его бы не увидел — чтобы дать себе возможность на минутку спокойно поразмыслить над будущими действиями.

Но планы пришлось изменить, когда он столкнулся с тошнотворной картиной — пошатывавшийся ни то от пьянства, ни то от ещё чего, молодой с виду, масасу-димэ имел юную девушку. Та — в синяках и кровоподтёках, висела в его хватке мешком, и не сопротивлялась. Скорее всего — уже была мертва. Едва заметив невольного зрителя — масасу-димэ зашипел, как бешеное животное, резко отпустив изувеченный труп. На её шее — стали заметны видны огромные багровые следы. Небольшая серьга — вырвана, лежала рядом в луже крови. С виду — жертве было не больше пятнадцати... —      Уëбище, грязное! Подобные тебе, погань, все, думают, что могут себе позволить издевательства над людьми?! Я покончу с твоим существованием, и окажу этому миру услугу! Масасу-димэ, со стоящим членом навыкат, уже собирался напасть — его гримаса исказилась во что-то отвратительно звероподобное. Но внезапно вспыхнул, будто лучина — кровопийцатсуматошно забегал вокруг, пытаясь потушить пламя, но у него быстро заканчивалисььсилы бороться. Он громко шипел, крича ни то матершину, ни то мольбы — и, рухнул на колени, отчаянно маша руками… Спустя немногим дольше, огонь объял его целиком, и от него осталось лишь изуродованное смагой тело, шевелившееся всё меньше. Рядом валялся булыжник, и Я вознёс руки над собой, что-то пробубнив под нос — не преминув прервать существование насильника быстрее, чем это сделали бы ожоги... Теперь, точная копия недавно сгоревшего заживо стояла возле трупа девушки — и даже самый наблюдательный бы не различил обмана. Маленький камень на его одежде внезапно лопнул, и Я, сразу после — уже знал абсолютно всё про Ахикара, одного из приближённых Альма-Амиры, и чëтко знал, где и что находилось в Шамсавде, включая некоторые не самые общеизвестные пути и тоннели... И, как подсказала чужая память, нужно было идти просто вперёд, ко дворцу. В его глубинах располагались пыточные залы — где Асмаддва лично отыгрывалась на Чи-Шане немногим ранее. Недалеко от Дворца находилась лаборатория Султанов — их святая святых, где кибар-вазир, к тому моменту, пытались подчинить волю Чи-Шаня — и выпытать информацию, которой у него не было...

И, тело убитой — вдруг, дëрнулось. Неестественное шевеление, треск суставов — девушка поднялась, как ни в чëм ни бывало, с крайне обиженным видом, будто ей только что дали незаслуженную пощёчину, а не убили во время секса.

—      Habi, ты почему так жесток со мной? Ты завидуешь, что меня обратил не ты, что я получила такую же силу быстрее и проще, верно? Девушка была на грани от слëз, в словах еë была слышна глубокая обида. —      Знаешь, я устала от этих разборок, Ахикар. Если я бессмертна — это не значит, что мне не больно. Поверить не могу, что Дарисах вообще согласился лечить твою "кондицию". Так безобразно применять священное Искусство — да лучше бы твой хер отвалился! Научился бы думать чем-то, кроме него! Я встал как вкопанный, с лицом до боли сконфуженным, и почти что пристыженным — ощущение, что он случайно встрял в чужую крайне деликатную семейную разборку, обжигало хлеще каленого железа. Девушка гордо зашагала прочь, взмахнув волосами... Раздался странный треск, хруст, шипение, булькание — еë плоть вывернулась наизнанку, обернувшись в гротескное подобие вечернего платья, орнамент из живых, подвижных мускулов, сухожилий, сосудов и костей постоянно менялся, будто в перманентном танце...

Выглядело это отвратительно — но по-своему впечатляюще, и однозначно уникально.

—      Я думала, что мы сможем стать родственными душами. Да чтобы Элкхтхкха, и якшалась с надругательством над Даром Ялдаваофа..! Ты поймëшь, чей бог действительно страшнее в ярости, когда Дарисаху скажешь, что я не вернусь домой. Смерть - может только забирать, а жизнь - бесконечно предоставляет. И нам с ним, поверь - не приходится переживать о "гневе Альмутт"!.. Покинув переулок, она гордо зашагала по улице — и, вдруг, свернувшись в кокон, взмыла в вохдух и пробила собой каменные своды Шамсавды, где и была такова. После всего уже случившегося, впрочем, любая относительно «житейская» вакханалия вроде этой, казалась духовным очищением и вызывала искренний энтузиазм.

***

Новые знания, похищенные у убитого — быстро перехватили на себя внимание, и сознание немедленно переключило внимание на них. Удивительная культура, особенности морали, религиозные убеждения, принципы социума — Я был глубоко поражён тем, насколько развиты и сложны они были... Прежде, он был всегда уверен, что те, кто ненавидит людей и использует их как скот — не могут превосходить по развитию обычный человеческий социум. И понимание, насколько глубоко он ошибался, отчего-то очень сильно терзало душу…

Эта память подсказала также, что Ахикара уже ждали, и, где. За воротами одного из сотен коридоров, находился тронный зал, который двое незваных гостей уже увидели однажды…

Чуть дальше оттуда — зал заседаний. Едва Я прошёл за дверь мимо сторожей, на притворщика воззрились десятки пылающих глаз. Впереди находилась трибуна, у которой — крайне разъярëнная Асмаддва, с видом готового к прыжку зверя, нервно стучала когтями по кафедре. Трибуна, по сути, была огромным постаментом, на вершину которого вела извитая лестница. На площадке — некое устройство, усиливавшее звук, создававшее слишком явное впечатление чего-то магического... А может, никакое и не магическое, поскольку Я уточнил: «это микрофон, шапка, ты, с Бронзового века — какая ещё магия». Но отчего-то, впечатление от всей комнаты, и даже от одного этого устройства, было слишком мистическим, чтобы быть просто технологией.

Совпадение планировки зала с планировкой всего города в грациозной миниатюре, может, и было основной причиной для таких эзотерических впечатлений...

Перед трибуной — изогнутый дугой стол, за которым заседала добрая дюжина местных знатных персон; позади стола — ещё одна трибуна с кафедрой; дальше, в тени — существо, напоминавшее мумию в саркофаге; на лице, из всех различимых черт — глаз цвета бирюзы, во лбу, и истлевший черногубый рот с белоснежными зубами; на голове — диадема, от громоздкого доспеха растекались ленты, что опоясывали весь зал, словно паутина; сложив замотанные бинтами руки на груди, существо висело под потолком возле кафедры, сама реальность вокруг его тела, казалось, со зловещим, едва заметным гулом разрушалась, обращаясь в бурое марево. Al-Fa’al, без кого заседания никогда не обходились, как будто бы наблюдал за вторженцем…

Вдруг, он улыбнулся во все зубы, практически неслышно произнеся что-то, себе под нос. Разобрать вышло только слова «самоуверенность» и «любопытно».

—      Attawassal bhittawadie, min ajl maghfiratikha, al-alhakhim sаyidatti Alma-Amira, воля Великой Альмутт была такова — я, увы, потерял счёт времени. Я готов с честью понести любое наказание, если Вы сочтёте это нужным. Леди Крови в пол-оборота обратилась к опоздавшему, окинув его жгучим, презрительным взглядом. Вздёрнув подбородок, она указала костлявым пальцем, дрогнувшим на мгновение от злости, в его сторону. —      Ghayr maq'bhull, — процедила она, — Ступай на место. Если вновь потеряешь счёт, я вобью знание напрямую в твою память, серебряными гвоздями в череп, и умножать их число на количество опозданий, по порядку с этого и каждого предыдущего, чтобы никогда более не терялось. Моя воля должна соблюдаться неукоснительно, как и воля Альмутт. Hall'ana wad'iihi? —      Я… П-понял Вас, sayidatti. Iann attruk dhallik yadhutt marathann ukhraa. Я в точности повторил каждое обычное движение Ахикара. Носферату раздражëнно махнула рукой, вздохнув, чтобы тот, наконец, занял место. «Глупый юнец, что даже перед авторитетами ведёт себя заносчиво» — первые слова в письме от Асмаддвы во Двор, касательно Ахикара. Он был обращён совсем недавно, по, привычным, и полным дедовщины понятиям вампирских Родов — но уже успел выслужиться перед Альмутт и еë Планом, превзойдя своего murshidd. Мастерство поразительно успешно брать своë измором, касайся то дел военных или иерархии — было одной из немногих причин продолжительности терпения Асмаддва. Хороших воевод, тем более для армии немёртвых, отыскать было воистину трудно, а посему — ресурсами надо распоряжаться экономно...

Не забывая про субординацию, разумеется.

***

Я размашисто приземлился на кресло, обитое пурпурным бархатом в изящных узорах. Все устремили взоры ко своей госпоже, ожидая речи; начали — с «Al–Muzayada», церемониальной молитвы...

И он уже знал каждое слово, и каждый смысл в каждой букве.

—      Во назидание всем мирам урок — смерть вечна. Бессмертна. Неизменна. Госпожа Пожинающих Лезвий, что точит двенадцать своих кос о души чужие — ты есмь абсолют. Alhammdu.

—      Alhammdu, — рокотали голоса, вторя.

—      Опусти длань свою ко сердцам нашим и наполни безмерно верных слуг своих блаженным ядом, дабы очистились от порока. Мы — оси Цикла, Ты — само колесо его, непостижимое, великое; даруй своим верным сыновьям и дочерям своё великое благословение, дабы могли мы восхвалять слово Твоё, и исполнять наказы Твои, во веки веков. Alhammdu.

—      Alhammdu.

—      Пусть голос твой направит нас, пусть гнев твой воспламенит сердца наши, пусть мудрость твоя поможет потерянным из нас, пусть воля твоя станет нам верной целью. Будь слава Твоя вечна, Превеличайшая Госпожа Альмутт, во веки веков — и да явится чрез деяния верных abd твоих миг возрождения Эмбературиет. Faylakkhun. Almawt akbar!

— Almawt akbar!

—      Вновь приветствую всех вас здесь. Сим открываю наше заседание.