Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Принимая во внимание последние данные по полевым операциям, директива «Al-Qamar Al'akhir» исполняется без отклонений от ожидаемого графика. Al-Mudif Almumit готов примерно на восемьдесят процентов — основные трансмутации завершены, и остаётся лишь катализатор и способ транспорта — находится это, к сожалению, пока лишь в стадии обсуждения. Султанат, тем не менее, проделал работу за кратчайшие сроки, и нацелен на дальнейшие успехи — Almawt akbar. Aibda altaqrir. Я приметил интересное выражение — директива «Последняя Луна». Ахикар не был посвящён в этот вопрос полностью — по не до конца ясным причинам. Быть может, Асмаддва не доверяла ему в должной мере — слишком юн, или, возможно, слишком нетерпелив. Я же был напуган этой неосведомлённостью. Его чутьë твердило, что назревало что-то грандиозное, и даже дураку было бы ясно, что ждать ничего хорошего для народов Анахроноса, и для Исёль-Ута в частности — не стоило… Первое выступление — от одного из множества присутствовавших здесь Этерексов, но выделяющаяся роскошь в его одеяниях — была ослепительна даже по местным меркам. Его знал каждый житель Шамсавды и далеко за её пределами — Абу-Насреддин Иллам-Ашшур Ибн Малик Кхалид Аль-Амин-Мактаба Экхль Алькаун ан-Эмберахтуритт, представитель старейшего султанского Клана Чёрных Гробниц…

Именно благодаря изысканиям этого Клана когда-то появилось само понятие Этерекс и Этерегина — как определения достижимого «бессмертия».

—      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti, — загремел тяжёлый, неестественно глубокий голос, — Мы приближаемся к поставленной цели каждый день. Ресурсы для создания подходящей технологии катализа — найдены, защищены, доставлены и обработаны, Almawt akbar. Приблизительные сроки — от трёх до пяти месяцев. Aintahaa taqriri, sayidatti. Когда-то клан провидцев Очей Альмутт был независим, но Султанат, как поговаривают, не захотел делить епархию меж собой и «фарисеями-белоручками» — и концовка конфликта была закономерна для всех, кто знал возможности одного из старейших Султанов клана Чëрных Гробниц. С тех пор, слова и воля Богини, когда это касалось политики действий кланов Этерексов, проходили через Иллам-Ашшура — что он никогда не стеснялся напоминать остальным Родам и Кланам…

Все знали, что этот амбициозный ветеран грязных междоусобиц рано или поздно «ассимилирует» что-нибудь снова — и его прозвище Старый Коршун говорило об этом более чем красноречиво.

—      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar ya sayidatti. Клан Двенадцати Огней Сумерек проследил за распространением Al-Quddhis-Almawt на близлежащие земли, — отрапортовал второй Этерекс подобострастно, украдкой наблюдая за реакцией Иллам-Ашшура, — Продвижение ускорилось в три раза, и настигнет четырёх недалёких селений Al-Khati за два дня. Через пять, охватит территорию семи крупных поселений. За неделю — мы расширим своё влияние на десятки миль окрест. Almawt akbar. Aintahaa taqriri, sayidatti. —      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti. Клан Тысячи Дланей получил пополнение в ряды гвардии султаната, пятьдесят человек за эти две недели, — гордо произнёс третий кибар-вазир, — Среди них есть пятеро особо успешных, какие, по моим ожиданиям, скоро смогут пройти Al-eid-Alghataas, если будет угодно Всеведающей Госпоже Альмутт, да славится Она превечно. Проблем с логистикой для исследовательских институтов в обозримом будущем не предвидится — все пути снабжения защищены и под регулярным патрулем Страждущих. Almawt akbar. Aintahaa taqriri, sayidatti. Асмаддва наказала кибар-вазир быть предельно аккуратным с неофитами — неизвестно, какие цели они ставят себе, связываясь с некрополями, не торопясь исключать возможности удара в спину даже от доверенных лиц. Кибар-вазир пообещал принять это во внимание — хоть и с явной толикой обиды за очевидное обесценивание собственных, гуманитарных успехов, пусть и очень хорошо скрытой…

Он прекрасно знал, что спорить с генералами по гуманитарной сфере было делом гиблым, и никакие чары не помогли бы возродить их интерес к тому, что уже сотнями лет ими игнорировалось, как «лентяйство», «эскапизм», а порой и вовсе «дезертирство».

—      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti. Наши Al-Qhulu-Aleuhunn уже связались с другими штаб-квартирами. Они возродились точно по намеченным Вами срокам, Альма-Амира — но междоусобицы по-прежнему остаются. Чтобы объединить все из Almudun-Sirdab — потребуются усилия. Впрочем, им нечего противопоставить Вам, и при необходимости, возможно объединить все из них силой — за год или чуть более того. Almawt akbar. Aintahaa taqriri, sayidatti. Носферату приказала отправить новое послание каждому некрополю, в форме предложения и назидания. С успехами, достигнутыми Асмаддвой в столь краткие сроки — многие уже перестали считать еë «просто излишне амбициозной малолеткой». Война крупных феодалов по близлежащим штаб-квартирам Имморталитас и группе независимых партизанов-отступников, в которую она и еë подданные были неожиданно втянуты — в итоге, пошла носферату только на руку, как прозаичная демонстрация еë тактических и лидерских навыков…

Равно как и ужасающим предзнаменованием, как для друзей, так и врагов.

Один из Лордов Крови, первый по статусу в Шамсавде — не считая Асмаддвы, его дочери, Сар-Баттиш Ибн-Кайэн Дима Аль Хараикк-Альеязим-Приммахи Аль Набхиль-Амир-Байин Аль-Уммара ан-Эмберахтуритт, всë это время искоса поглядывал на Я, будто бы пытаясь приметить какую-то выбивающуюся из общей картины деталь — пока очередь говорить не дошла, наконец, до него… —      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti, — загремела раскатистая речь Лорда Крови, — Клан Гагатовых Гвоздик, после долгих лет забвения, вернул прежнюю власть и авторитет. Реликвии были найдены и возвращены в родовые поместья. Летописи Кланов так же были восстановлены спустя множество лет забытья. Новые сыновья и дочери Гагатовых Гвоздик, их вассалы, а также деловые партнёры из иных Кланов — счастливы и горды быть причастными к нашему делу и нашей Крови, как было угодно Всемилостивой Госпоже. —      Yuesedunni samaeh dhalikka, walidii al-muhtarami. Сар-Баттиш сдержанно улыбнулся, но уточнил, что она — правитель, а Сар-Баттиш этот титул водрузил ей на плечи по собственной воле, и теперь — был лишь её верным слугой. Не было секретом, что многие всё равно подчинялись исключительно его слову, несмотря на передачу престола — и Асмаддва, в их глазах, воспринималась не более, чем «дочь правителя»… —      Но пришла пора плохих новостей. Наши агенты в Al-Manajil-Alhisad, несмотря на положение послов дипломатов, вельмож и юристов — всё ещё становятся жертвами атак Единой Инквизиторской епархии. Но не стоит беспокоиться, sayidatti — мы уже в поисках способа избавиться от этой проблемы. На лице Асмаддвы внезапно проступил гнев — хоть и скрытый под маской, но глаза её почти источали злобу. Её память была так же свежа, как и нанесённые ими когда-то, незаживающие раны, когда та была ещё только Новорождённой. Пламя изуродовало её тело, и — некогда прекрасное лицо. Теперь, от правой щеки остались лишь тонкие полосы уродливого мяса, что не могли скрыть острые, будто звериные зубы… Ладонь Я будто сама собой коснулась правой стороны невидимой маски, едва только Асмаддва повернулась чуть в сторону — в этот же момент осознав её наличие за всё это время. Сама Леди Крови, после краткой, драматургичной паузы, почти рыча, приказала установить истребление всех оперштабов Инквизиции, до каких можно было добраться, как приоритетную задачу. —      Каждый Новорожденный, каждое Дитя — слабы, но в них есть потенциал, будущая дремлющая сила. Они будущее кланов Масасу-Димэ. Потому, я всецело разделяю Ваш гнев. Но открытая война со всеми епархиями Инквизиции остановит нас от продвижения по директиве на годы. Мы не имеем права на поиск правосудия — сейчас неподходящее время. —      Никакого времени не будет у нас вообще, если геноцид нашего вида будет оставлен без внимания! Но раз это решение вызывает сомнения, я обращаюсь, тогда, ко Всезрячему Еë Взору, к несущему Слово Её, дабы рассудила нас, — процедила Асмаддва через зубы, и тут же рухнула ниц в сторону Вестника, — Samiena, wali 'umarna, Al-Mallaki fawq aljamiei! Walnasmae Al-Eajalatan tadur!..

—      Falnalja 'iilaa kalimat Almuaqar Sayidatti Almawt! — вторил на слова обряда Сар-Баттиш, — Almawt akbar!

—      Almawt akbar! — взревел зал.

Вездесущий рокочущий гул, ставший до того уже привычным и даже почти незаметным — вдруг усилился, идрогнули стены. Все собравшиеся резко сошли с мест и рухнули ниц, включая стражу, консортов, послов и телохранителей, в едином, фанатичном порыве…

Я, скрипнув зубами от страха и неловкости, был вынужден повторять за остальными.

Странный звук раздался с потолка — будто бы треск старой, трухлявой древесной коры; пара мгновений, и вырвавшиеся из-под забальзамированных бинтов руки Al-Fa’al «разорвали» камень сводов залы, открыв всем видение: бескрайние поля, равнины, пески и лощины — серые, лишëнные любой жизни, где, словно рощи, высились невозможные, будто бы костяные, черные дворцы, чертоги, донжоны, башни, минареты и мечети… Сотни арок, колонн, кариатид с черепами вместо лиц, улицы, пылающие огнëм мëртвых звëзд и рокочущие голосами миллиардов, голодных, жаждущих, болезненных, даже в чëм-то меланхоличных — в едином, невыносимо громком хоре, взывающем невесть к кому. Обсидиановые зиккураты и сияющие голодным изумрудным пламенем храмы, алтари и церкви — смыкающиеся, будто когти необозримого чудовища, у самого горизонта, по всему небосводу… И у самого края этих безжизненных, но не мёртвых земель, где всë обращалось в черноту — дворец, столь огромный, что доставал своей крышей до самых звëзд, и на его вершине — трон, откуда нечто, невозможное, огромное, всесильное, наблюдало издали. Мгновение — и оттуда раздался гул, содрогнувший даже сама реальность вовне провала меж измерениями… Яркая вспышка, нечто на том троне воздело руку к небу — разорвались бинты на лице существа, распахнувшего двери миров, разомкнулись ссохшиеся веками назад челюсти…

И Al-Fa'al заговорил — и голосов было двое, и одновременно сотни тысяч одинаковых, в невозможном, ужасающем унисоне.

—      Мне ведомо, что вас гложет боль утрат, и скорбите, и боль умножается, покуда ждëте мига славы. И ведомо, что вы отыскали ключ к обрящению цели, какая была Мной поставлена, и к чему ныне стремитесь. И, зная, постановляю, дабы жажду утолить, и окончить муки — ищите Al-Rasul, какой блуждает по этой земле. Он даст вам то, что нужно для достижения всего, что отсель, и ранее, и впредь, обозначено Мной. Ищите и Визиря, что мной избран, когда придëт час — он будет спасителем от всех угнетающих вас, и узнаете везде, ведь будет носить Мой знак. Так Моë слово сказано, и на том окончено. Дети Мои, вовеки верные Мне — будут славны и благословенны.

Троекратный синхронный поклон лбом в землю всех присутствующих — и разлом закрылся под звук оглушительного треска сухой древесины, и итог был ясен — хоть и вопрос не был действительно исчерпан. После внеочередной хвалебной молитвы и до болезненности аккуратного обсуждения деталей услышанного, собрание возобновилось. С места поднялся старый, седой Люпус, настоящий живой исполин: внушающее ужас угловатое лицо, слишком монструозное даже для Имморталитас, пылающие слепящими бликами, будто пустые глаза, гипертрофированная мускулатура и слишком длинные конечности — Соханн Ибн-Амалек Умм-Эшата Рабу-Кхилабаль-Сайидд Дхйибб-Аль-Мукхиф ан-Бэхтуламм…

Его происхождение никто не знал, но его и его потомков называли нередко «нефилим» — и, что бы это не значило, это название внушало как трепет, так и искренний страх даже Султанам.

—      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti. Клан Слепой Луны испытывает сложности, — словно бы растягивая одну и ту же низкую ноту, прогудел мужчина, — Подобные тем страданиям, как у Гагатовых Гвоздик. Они сжигают инкубаторы, убивают Матерей Крови и проповедуют ненависть к нам. Al-Mahad-Alqamar не могут увеличить свою популяцию. Мы не сможем поддержать Ваши военные операции без риска суицидальной угрозы для нашего Клана. Aintahaa taqriri, sayidatti. Асмаддва прошипела что-то нечленораздельное, Сар-Баттиш громко цыкнул в солидарности, зашумели приглушённые роптания кибар-вазир — явно было руганью и острым спором. Нефилим были авангардом армии Асмаддвы, за что еë и начали воспевать, как инноватора и великого полководца — они, присягнувшие когда-то ей лично, были способны всегда переломить исход любой битвы благодаря невообразимой скорости заживления даже смертельных ран и почти ослепительной скорости их марш-бросков. Такая потеря могла легко пошатнуть положение Асмаддвы среди других Ялиль-Султан, при враждебно настроенных и колеблющихся штаб-квартир…

Она приказала отправить по когорте на каждый из оставшихся инкубаторов, в сопровождении десяти Al-Magir и трëх Al-Usqufu, вдруг умолкла на пару мгновений — и дополнила состав семью Al-Shabah и одним Al-Tinyin. С учётом приглушённых роптаний, этого явно было более, чем достаточно.

Ещё один — Бальвор, седовласый тщедушный старик, чья внешность была подозрительно похожа на древние изваяния эонов, какие украшали тронный зал. Он трепетно ухаживал за звероподобными, наиболее монструозными умертвиями, а те, в ответ на услужение, приносили свою присягу. Он казался совсем неприметным в рядах бряцающей доспехами громогласной нежити; блёклые, поношенные одежды, желчная кожа — тонкая как пергамент; его можно было бы считать нарушением основных заветов Священного Двора… Но слухи, что он и впрямь являлся эоном и как-то сумел пережить даже Великую Катастрофу казались слишком правдоподобны в его случае — хотя бы за способность от его собственных предков к общению с Тифонами, драконообразных существ, которых все называли «гибелью воплоти», что, к сожалению целых поколений исследователей, было невозможно доказать без ровно такого врождённого «дара». Он регулярно, пусть и крайне аккуратно чесался; его собственная кожа осыпалась с него, будо листва с дерева в осеннюю пору — всегда говорил, что просто проклят, притом сам не знал, кем, или, возможно, забыл за слишком долгие годы… Но никто не исключал и шанса, что Белакор был одним из самых опасных Этерекс — настолько старым, что научился даже воссоздавать имитацию живой плоти, и не желавшим предавать свою настоящую силу какой-либо огласке... Верить, что он был действительно тем, кто от природы был бессмертен и умел подчинять любых существ, до краха легендарной империи эонов, прозванного Грехопадением, но как-то сумел избежать всего из этого, немногие хотели…

И тем меньше, что он мог быть и тем, и других случаем одновременно.

Сделав пару-другую опасных вольностей в трактовке заветов Двора Al-Samita, Асмаддва лично допустила его до должности, тем самым получив неоценимое военное подспорье в виде могущественных существ, какими доселе овладеть не мог никто. В приоритетах амбициозной Леди Крови всегда стояли в первую очередь прогресс и прагматизм, нежели верность вековым традициям и подчинение заветам Двенадцати Всепожнущих Кос, заветам самой Альмутт…

Этим, Асмаддва единогласно заслужила признания Кланами Кибар-Вазир, как достойного предводителя, и светоча народа Al-Samita, как и нажила крайне много врагов среди кланов более консервативных — яро обозначавших еë перед всеми, как «богопротивного вырожденца».

—      Liakun mbarkan ‘iilaa almuqarar, ya sayidatti. Эфир сотрясают злые ветры. Ноют кости, над разумом довлеет мрак… Что-то ужасное грядёт. Прошу Вас, Альма-Амира, будьте аккуратны в своих делах — неизвестно, что происходит в иных планарах, но это коснëтся всех, едва всë выйдет на поверхность. Да убережёт нас Всемилостивейшая Госпожа Альмутт. Aintahaa taqriri, sayidatti. Этерекс и Этерегины в Зале, к острой неожиданности другой половины трибун, поддержали его мистические опасения — хоть до этих слов, они и не принимали во внимание свои дурные предчувствия, явно дожидаясь, пока кто-то иной сумел бы озвучить то же. Все заседавшие будто бы вскипели от количества необъяснимого напряжения…

И Я, похоже, довелось быть в его эпицентре.

—      Директива свята для нас всех, ибо назначено Превеликой Госпожой Альмутт исполнять волю Леди Крови, — вдруг высказал Этерекс от Тысячи Дланей, — Но количество напряжения в ткани реальности, которое было создано во время исполнения основных трансформаций, показало нам весьма тревожащие результаты… —      Вот и то, что я сообщал ранее, sayidatti — они снова колеблются, увидев перед собой сложность, которую профессора у лекториев не объясняли, — заискивающе зашипел ассассин, — Saydi Ар’саббузи, не будь Вы многоуважаемый Султан, я бы предположил, что вы пытаетесь отговорить sayidatti Асмаддву от исполнения директивы сугубо на сказочных домыслах… —      По крайней мере, у меня есть собственное мнение, Энкиммат’Ану, а не только желание подбиться кому-то сильному под юбку! —      Aiwqafuu almushahanat ealaa alfur!.. Чудовищный рëв нечеловеческого голоса Асмаддвы заставил всех мгновенно умолкнуть — и Сар-Баттиш взглянул на дочку с искренней гордостью. Она и без объяснения понимала реальную первопричину каждого из этих возмущений — но к вопросу о возможной двойственности в отношении к Директиве, Асмаддва отнеслась с самым неприкрытым скепсисом…

Она не могла позволить кому-либо пренебрегать её планами, и тем более, своим авторитетом среди Султаната — последствия было бы легко предсказать.

—      Что бы не случилось, никакая сила не остановит меня — и вас всех тоже не должна. Слова Превеликой Госпожи слышали, явно, все — но а я услышала, и кристально чисто поняла свою задачу, и я вижу только больше причин продолжать исполнение Директивы. Almawt akbar. Wabihadha 'asarah, aintahaa alajtimae alan.

После повторной церемониальной молитвы, все поднялись со своих мест и покинули зал заседаний без малейших задержек, и только сама Асмаддва осталась — похоже, желая обсудить что-то с Al-Fa’al один-на-один, явно на свой страх и риск…

***

Был лишь один способ, как узнать подробности, не рискуя копаться в документах. В зале заседаний выступал человек, который всегда испытывал занимательный интерес к некоторым своим коллегам. «Порочное, неправильное» влечение отравляло сердце тому уже долгое время, но каждый был холоден, равнодушен…

И Я прекрасно знал, как разговорчивы люди в таком положении. Хотя бы из одного только своего опыта — хоть и, технически, заимствованной у другой части себя.

Дождавшись, когда вокруг больше никого не осталось, он ушёл к мостам, посреди огромной расселины в камне пещеры, ведшим на нижние уровни Шамсавды — там сходились все тропы, и оттуда вели ко всем иным местам внутри подземного города. Вездесущий холод и тихое пространство будто сами собой подстёгивали желание быть в компании, и её отсутствие — явно сильно сказывалось на Соханне, которого Я быстро приметил стоящим на краю моста, опёршимся на перила с сигарой в зубах...

Ужасный нефилим, столь могучий, внушительный зверь — ныне, отчего-то выглядел жалко и болезненно, будто забитый щенок.

—      Соханн ан-Бехтулам, верно? У Вас что-то случилось? Уши Соханна почти сразу прижались к голове, а хвост начал заметно подрагивать. Вопрос попал в точку. —      Что Вы хотели, saydi? —       Я просто заметил, что Вас что-то мучает, saydi Соханн. Не люблю оставлять людей в нужде без внимания, — ответил Я, с простодушной улыбкой, — Похоже на что-то очень тяжёлое, нет? Нефилим покраснел и чуть отвернулся, едва заметно улыбнувшись. Всё тело Я напряглось и выпрямилось в почти солдатской стойке, став почти как железный штык, в противовес… —      Разве обо всём расскажешь? Что Вы желаете знать, saydi? —      Например, как Ваш день прошёл? Мы все явно за сегодня увидели не самую… Приятную картину, на собрании. Об этом переживаете? —      W'alla'a, ничуть, habi, ничуть! — он тихо рассмеялся, заметно приподнявшись духом, — Такое бывает, люди с силой ропщут, люди без — делают то же. У меня другие беспокойства на уме. —      Какие, у такого замечательного мужчины, есть беспокойства? Неужели Вас не замечают? Его рука, ненавязчиво, будто невзначай, заскользила по груди, поворошив шерсть — улыбка Соханна, казалось, стала на секунду ослепительной. В его глазах — явная искра искреннего интереса, который было сложно с чем-то спутать… —      Вы льстите мне, saydi, едва ли достоин таких слов! —      Я точно не слепой, saydi, и у Вас есть всё, чтобы я мог это сказать. Зачем принижаться? —      Вы очень добрый человек, saydi, таких здесь очень мало!.. —      Торопитесь? Я бы хотел ещё с вами пообщаться, если можно, saydi Соханн. —      Я разве настолько интересный? — его голос неожиданно стал заметно серьёзнее, но отчего-то заметно и часто ломался, — Чем я Вас так привлёк? Вам от меня требуется что-то конкретное? —      Нет, Вы просто меня привлекли, saydi, и всё. Хочу составить компанию. Для Вас, это достаточно хороший ответ?.. Соханн вдруг тихо заскулил, вздрогнув. Интерес у него явно был, но даже для себя самого, признавать таковой он был слишком не готов. Я задался вопросом — чего именно Соханн так боялся, если обязательств в таком разговоре никаких для него не было, и быть не могло? Стало слишком любопытно. План действий всё ещё был в голове, был куда более важный вопрос на повестке дня — но хотелось узнать подробности. Возможно, Я просто осознавал, что торопиться нельзя, и для таких вопросов, необходимо добиться доверительного отношения. Возможно, он понимал, что если просто задать вопрос о Последней Луне, это будет чрезвычайно неуместно, и оттого, вызовет опасные подозрения…

А может, это действительно было не больше, чем искреннее сочувствие к слишком знакомым проблемам, которые были практически буквально написаны на лице у нефилима.

—      Что Вы т-такое говорите, saydi?.. Это н-неправильно! —      Почему? Я разве не имею права просто сказать об этом? Или Вам не нравится моё обращение, saydi? Если я как-то нарушаю Ваши границы, прошу прощения — я могу оставить Вас в покое немедленно. —      Н-нет, нет, не в этом дело, простите, я неверно подобрал слова! Я удивлён, что такой как я, привлёк Вас чем-либо! —      Saydi, я буду честен — я заметил, что Вы явно от чего-то страдали. И это было похоже на чувство одиночества. Даже скорби, словно бы… Мне это всегда было крайне знакомо. И мне показалось, что именно это мучало и Вас. —      Вы чрезвычайно наблюдательны, saydi. Среди ассасинов, да? —      С опытом приходит и наблюдательность, верно? — Я широко улыбнулся, — И, нелюбовь отвечать на вопросы прямо, разумеется. Соханн вдруг обхватил его за плечо и притянул к себе — благо, выдержка позволяла не дёрнуться от испуга… —      У Вас очень редкая и привлекательная манера, не считайте это бедой! Вы очень хороший человек, я рад Вашей компании! Давно в Шамсавде? —      Вовсе нет, я среди этого двора оказался недавно. Нужно было собрать данные, изучить пару-другую процессов местного управления… —      Ай, так Вы с Визирей, да? Слышу манеру высокородного сына — простите, не признал сразу, saydi! —      Ничего такого, saydi, я и не хвастался никогда породой. Я люблю общение с теми, кто хочет говорить, да и всё. —      Простите за наглость, saydi, но я не могу глаз от вас оторвать, Вы удивительный человек!.. —      Благодарю, saydi, мне очень приятно это слышать. Рад, что создаю такое впечатление! Преградой для его могучих, когтистых ладоней, теперь нагло скользящих по ягодицам Я, была лишь тонкая ткань. Соханн мог бы переломить даже камень голыми руками, и такое ничтожное ограничение явно бы не смогло никак его остановить…

В голове затянулась жгучая, вязкая пелена из тревоги, страха и возбуждения. Дрожь начала колотить тело — но смысла останавливать Соханна словно бы и не находилось.

—      Я дозволяю себе крайне низкое поведение, saydi, — сконфуженно процедил Соханн, но не прекращая навязчивые ласки, — Я надеюсь, я не оскорбляю Вас этим. Не могу удержать себя. —      Говорите так, словно были нежеланны раньше, saydi, нет? Неужели Вам правда не везло с поисками пассии? —      К сожалению, действительно так. И я хочу, чтобы именно этот день для меня стал счастливым. Точно чувствую себя очень везучим, с твоей компанией… —      Рад это слышать, saydi. —      Обращайся по имени, habi, не стесняйся! Прости, я не могу вспомнить, говорил ли ты своё имя?.. —      Я обычно его не говорю. Здесь у всех имена совсем другие, кажется слишком странным… —      Ай, золотой, нет нужды так скромничать, здесь отовсюду люди приходят, — пальцы Соханна вдруг проникли под покровы ткани, возбуждённое шипение его дыхания обжигало шею, — Нет ничего такого! Из Исёль-Ута? —      Са, — со смущённой усмешкой обронил он, — Моё имя Байлонг. —      Ай-й, очень красивое имя, необычное! — Соханн рассмеялся, уткнувшись ему в шею с нежным поцелуем, — Подходит тебе, золотой… Я чувствовал себя странно. Любые попытки обратить внимание прежних возлюбленных на себя превращались в позорное разочарование — и в их ругани звучало искреннее презрение, теперь же, настолько искренний интерес и вожделение от привлекательного мужчины подстёгивали собственное возбуждение. Но Я помнил про свои цели и задачи, про Чи-Шаня. Нельзя было медлить, или чудовищные последствия станут неминуемы…

Но тело предательски млело. Я не мог сопротивляться. От одной мысли, в затылок впивались иглы животного страха.

—      Мне н-нужно идти, — кое-как произнёс он, едва в силах разговаривать от изобилия чувств, — Я уже опаздываю. —      Ты чего, вдруг? — с неловкой усмешкой обронил Соханн, — Я же слышал твои слова, видел твой взгляд. Разве ты не хотел этого сам? Я что-то не то сказал? —      Это невозможно, saydi, у меня уже есть пара. Так нельзя. Нефилим лишь усмехнулся в ответ, пронзительно глядя в глаза своему собеседнику, пока его пальцы проникали меж ягодиц Я, парализованного страхом и стыдом от собственной глупости… —      Меня не заботит, что люди о таком думают — никто запрещать желания не смеет людям. Мы не так уж и похожи на мертвецов, верно? Мы все присягнули на верность Превеликой Госпоже Альмутт — но я вижу, что у тебя такие же чувства и желания, как у меня… Глаза Я округлились, но вскоре, веки будто сами отяжелели и закрылись. Универсальный природный инструмент, не знавший осечки, играл совершенно не на руку его обладателю — из-за него и став жертвой. Ошеломительно крепкие руки Соханна крепко обхватили его нового ненаглядного, Байлонг выглядел почти как игрушка в объятиях едва ли не полностью потерявшего рассудок от возбуждения нефилима — ничто бы не помешало ему повалить Я на землю, сорвать одежду, изнасиловать…

Но тот резко оттолкнул Соханна, совершив титаническое усилие воли над собой. Верность идеалам, всё же оказалась сильнее собственной, звериной природы.

—      Я хочу узнать всего одну вещь, а после, прошу не мучить меня, и дать мне уйти. Вы можете рассказать, что Вам известно о Последней Луне? Соханн, к облегчению Я, просто отстранился, хмыкнув, как ни в чëм ни бывало, услышав скомканное, излишне прямолинейное заявление. —      Они начали создавать еë давным-давно, до Великой Катастрофы — из миллионов мёртвых тел. Почти закончили — но объявились Ба'эл Шеддим, и весь мир скрылся под землёй. Сейчас Последняя Луна почти завершена — осталось лишь вдохнуть в неё жизнь. Точнее, не-жизнь… Как Вы, рискну допустить, и сами слышали. Асмаддва была мотивирована не только верностью воле Богини — среди местной знати, многие знали слухи и об очень личной причине. Elnaby как-то сказали ей: «Когда свет Мартирата померкнет, как великая жертва будет забыта и оставлена в прошлом — пленник древних чар, по чужой воле, пробудится вновь»… —      Альма-Амира всем сердцем любит одного человека, которого прокляли вечным сном — а предзнаменования elnaby дали sayidatti Асмаддве надежду. Ныне — в саркофаге, в личных покоях… Это неважно. Вас это никак не должно волновать. Многие считали, что при трактовке предсказания Альма-Амира услышала совсем не то, что так ждала, и еë последняя надежда разбилась — что и стало настоящей причиной «ассимиляции» клана Очей Альмутт…

Асмаддва попросту дала дозволение Старому Коршуну, оскорблëнная и разбитая духом — а он от возможности вроде такой, никогда не бы отказался.

—      Hasanan… — Соханн помедлил, злоба в его глазах стремительно нарастала, — Теперь, уходи, не омрачай мой взор своим присутствием. По щекам вдруг потекли слёзы. В сердце Я что-то болезненно защемило… —      Благодарю Вас, за… Уделённое время. Причину, зачем — он, правда, не мог назвать с уверенностью. Быть может, слишком постыдился, воткнув такой нож Соханну в сердце. Но очевидная самонадеянность попытки «всë исправить» после уже и без того жестокой узурпации — не была воспринята разумом, убитым стыдом… —      Что ты несёшь, вообще?!.. — шерсть Соханна вздыбилась, огромный, полный ярости оскал, казалось, блистал ярче пламени, — Зачем ты, блять, передо мной вообще показался — мало, тебе, было моих мучений?! —       Я понимаю то, что тебя глодает. Только поэтому. —      Что тебе может быть понятно в моей боли, ты, shaitan? — всë так же озлобленно, но с приметной толикой скорби, даже, будто бы, зависти, цедил Соханн, — Вы прирождëнные воины, пред вами падают ниц, и творить хаос и распри вам не больше, чем чихнуть! —      У меня тоже есть чувства, — фыркнув, ответил Я, — И я сам постоянно влюблялся крайне неудачно, и всю жизнь это было только болью и мучениями, и никогда статус не спасал меня от унижений и издевательств!.. —      Так, ты, Визирь, всё-таки тоже~? —      А ты как думаешь, сам? Ты думаешь, я жил настолько лучше? —      Довольно уже, ты, больной на голову! — тут же гаркнул Соханн в ответ, и сразу же, будто по рефлексу, обратился с извинениями к Альмутт за грязнословие, — Поди прочь! Ты слишком самодоволен перед тем, кто может тебя прикончить в один удар! —      Прикончить меня? — глаза Я словно бы вспыхнули пламенем, — Что именно я тебе сделал? Отказал, и не ушёл? А я действительно тебе сочувствовал, пока ты меня просто так оскорблять не начал! Я умолк, и отвёл взгляд в сторону. Его глаза уже были влажными, в ладонях — едва видимая дрожь. Если оставить всё так, обиды Соханна могли солидно подпортить планы, если бы он того захотел…

Но Я был слишком подавлен, чтобы заниматься отстаиванием чести.

—      Поди прочь уже, shaitan, и без твоих козен забот полно, — вдруг рявкнул он, пристыженно, — Ежели увижу снова, то убью, без промедления!.. —      Ты всё ещё хороший человек, Соханн, — Я широко улыбнулся в ответ, несмотря на агрессию, — Лучше, чем ты о себе думаешь. Тебе не к лицу эта злость. —      Изыди, блядословище!.. Это не твоё дело! Соханн вновь по привычке обратился к богине с извинениями за ругань и поплëлся прочь, под тихое, но крайне ехидное хихиканье Я, который уже успел войти во вкус доводить до горячки спесивого, и удивительно обидчивого нефилима…

И вдруг — затормозил, на мгновение.

—      Из всех, от кого я ждал сопереживания, это явно был не ты… — прохрипел Соханн, голова подавленно склонена вниз, будто разом отяжелев, — Я искренне благодарен Всемилостивой Госпоже Альмутт за то, что Она направила тебя ко мне… Если однажды захочешь компании, ты знаешь, где меня найти. —      Я… Подумаю об этом. Уходи, пока тебя не начали допрашивать Султанские стражи — они явно уже заметили шум. Ты трижды в моëм долгу. Запомни, Соханн. —      А второй и третий долг, за что?.. —      За развращение, и за унижение! Двое разошлись, чуть издали донеслись снова уже знакомые извинения пред Альмутт — и Я меланхолично огляделся по сторонам. Тихий звон в ушах. Он быстро начертил в воздухе сигил, хлопок в ладони — что-то невидимое до того, в воздухе, треснуло и рассыпалось…

Снова, угрюмая тишина, но по крайней мере — без лишних глаз, и угрозы жизни.

Я вновь направился в Саххдуари — вошёл за могучие чёрные двери из неведомого металла; внутри — обстановка, напоминавшая лабораторию невообразимых масштабов: титанических размеров зала, повсюду загадочные устройства, над назначением которых оставалось лишь гадать. Он оглядывал исследовательское оборудование и довольно бормотал что-то себе под нос что-то «хорошую технику»… Стены — в тёмном, блëклом малахите, в них, повсюду — кубы, со странными рунами на филигранно обточенной поверхности. Впереди — пространство, напоминавшее арену, в центре которой высился чёрный обелиск, исписанный сверху донизу неразборчивым, и постоянно меняющимся, текстом. Подле — размашистые письменные столы, усеянные книгами, артефактами, фиалами с невесть чем, в окружении колоссальных книжных шкафов. На стене, что находились около двух извитых лестниц, ведших на следующий этаж, — мрачные витражи… Первый этаж Саххдуари — заняты десятками учёных, сосредоточенно занимавшихся мистического вида исследованиями. Кто-то читал неестественно огромные книги, кто-то записывал текст и формулы, кто-то практиковал Искусства. Несколько стояли подле обелиска, воздев руки к потолку, находясь, похоже, в трансе.

Смесь из представителей Первого и Второго Человечества выглядела странно, почти фантасмагорично — и аура смерти вокруг лишь усиливала это непередаваемое впечатление лихорадочного сна наяву.

Я это ощущение зацепило стократ больше, чем когда-либо прежде — принц впервые увидел настолько сильный контраст между тем, что принято было считать «одним и тем же». В его голове никак не укладывалось то, что он видел почти-своими глазами…

И, в секунду, все в зале синхронно обернулись к нему

—      Saydi, anhani amam jalalatik! — воскликнул стоявший подле входа молодой адепт, отвесив низкий поклон. Тальпас, нации Лепус, белый кролик — его юношеское измождëнное лицо было целиком в загадочных узорах, глаза его казались стеклянными; впечатление говорящего трупа, несмотря на живость его мимики и движений, от него было самым ощутимым — хоть и кибар-вазир он, явно, смог бы стать крайне нескоро… —      Что привело вас сюда, о, славный сын? —      Мне нужен пленник, что прибыл сюда давеча, — с тошнотворным апломбом, ответил Я, — Где он сейчас? —      Зачем Вам этот alkhati, о, благороднейший? — неофит смутился и непонимающе уставился на вторженца. —      Ответь на вопрос, прошу, мне нельзя задерживаться. —      'Aetadir ean alfasal ya saydi, — вновь поклонившись до пола, подобострастно объявил юноша, — Пленник ныне в распоряжении sayidatti Эниммут-султан и saydi Аднай’ит-султан, да будут они превечно процветать. Они проводят научное изыскание — и запретили беспокоить их. Они будут в ярости, коли их сейчас кто-то станет тревожить. —      Мне нужно получить аудиенцию, — со сталью в голосе произнёс Я, хоть и трясущиеся ноги выдавали состояние, — У меня дело есть, с указанием от saydi Сар-Баттиша-султан. Никто не должен меня останавливать. —      K-kama turid… — испуганно обронил адепт, — Ваш путь лежит наверх. Да развеет Всемогущая госпожа Альмутт мглу перед взором Вашим, saydi.

Я отправился на верхние этажи, минуя десятки книжных шкафов и местных магов. Он почти было добрался до нужного места, как перед ним возник ещё один адепт, с пристальным, прожигающим взглядом.

—      Saydi, что Вы здесь делаете?.. — обратился к нему кто-то из наиболее настороженных адептов, — Приношу глубочайшие каяния за мою наглость, но sayidatti Альма-Амира, да будет она вовеки процветать — настрого запретила взаимодействия с Султанами до конца допроса пленника. Она не преминет использовать жестокие меры пресечения, если Вы нарушите её наказ! Вынужденный покинуть Саххдуари ни с чем, Я теперь пытался придумать способ незаметно проскользнуть мимо десятка-другого чародеев — и придумать такое было из разряда сказки, что дух очень пылко высказывал вслух, в иносказательной форме…

В основном, что неудивительно — матерной.

—      Может, кто-то из знакомых сможет помочь? — устав слушать собственную же ругань, пробубнил себе под нос Я, — Да кто~ Погоди-ка… А есть недурная мысль. Он скрылся в закоулках городских площадей, улиц, переулков, и принялся читать что-то нараспев. Воздух задрожал, дрогнула земля — и собственное тело, вместе с тем...

Перед Я из ниоткуда возникла массивная прореха в ткани реальности, изрыгающая огонь Пустоты, подобно вулкану.

—      OL AR JURSA GIGTAM — AUDAROPELA IADANAMADA SOBAM ALASAPELANU ALADAIRA BERINU CICALE EXARPE, OD BITOEM, OD HECOMA, OD NAENTA. GEH AR CAS ADRPAN, OD BLIOR, ADAPUNU ARENA BABALON — CHRISTEOS BIENU PETAHE — MICALZODO BABALONUDA, ODZI BUTAMONU PANU, ODZI AMEMA OIADA, OHE ORELOCA RONOVE, BOLP PAAOTZATA, GOHUS DS OL SAMMAEL, DS OL ALLA, SOBA IPAM LU IPAMIS.

Реальность оглушительно дрогнула на последнем слове — и словно росчерк вспыхнувшей серы, разверзлась глотка пространственного разлома. Рана на теле Бытия плевалась проклятым огнём и дёргалась, будто в конвульсиях — явно собираясь что-то из себя исторгнуть…

—      Noscere gaudeo, carissime…

Явившееся нечто — как одна огромная туча из лилового, искрящегося дыма, и лишь прожигающий взгляд пары чудовищных глаз из средоточия той тучи — говорил о том, что это было живое существо…

—      Я даже позволила себе немного заскучать по твоему вечно смурному лицу…

—      Grata, Маркиза. Мы в Шамсавде, некрополь. Куда более смурное место, чем моё лицо может и мечтать стать.

—      Ты чего удумал, библиофил? Поиск знаний в могилу зовёт?

—      Вот туда, — Я указал на Саххдуари, на верхние этажи, — Мне нужно попасть туда. В обход местных обитателей.

—      А просто тихо пройти тебе верования не позволяют, аль спина отказывает? Лестницы всё-таки тебя сразили?

—      Sic, сразили, бес в ребро ударил — теперь стоит, ржёт, как лошадь, irrumare!

—      Mitescere me, avisix, — едва сдерживая ехидный гогот, отвесила Роновэ, — Aut amitteris ex ossis!

Двое завели краткую перестрелку ядовитыми взглядами — но Я не решался её нарушить, но ровно это сделала Роновэ, сконфузившись от слишком двусмысленной паузы…

—      Nun, vetus carissimus…

Хтоничная конечность, будто бы концентрированный туман, со свистом растянулась вверх, почти до самого свода пещеры — и, вдруг, застыла.

—      А знаешь, dulcis meum… Что мне с того? Quid pro quo — как в Дит говорят.

—      А просто помощи я уже недостоин, в твоих глазах? Чего принести?

—      Ты, как всегда, такой душка! С тебя, в общем — бутылка чего-нибудь покрепче, или какой-нибудь сувенир, etia satis erit, senex. Sic, diem iocundum!..

Щелчок титанических пальцев из тумана вместо плоти — и Я оказался прямиком на втором этаже. И, как ни странно — никто будто бы и не замечал его присутствия.

У «храма знаний» было этажей пять по меньшей мере, и все — были посвящены изучению чего-то разного, но всегда чего-то необъяснимого и пугающего по внешнему впечатлению. Один был заполнен горами костей, которые облюбовали мортуалисты, другой — занимал массивный жутковатого вида алтарь, над которым висел огромный рифт в Завесе, плюющийся этефламматом; возле — целая толпа адептов, которые ни то пытались поддержать разлом, ни то связаться с тем, что было по ту сторону Завесы, либо удержать что-то от выхода, с очень попеременным успехом, какая бы ни была цель. Третий — в очевидном сходстве с предыдущим по своему назначению; у каждой стены — огромные врата, горящие багровыми воронками, что вели в Пустоту; четвёртый — только непроглядная тьма, и чуть заметные сияющие обелиски, пол — в выемках и каналах по которым текла, будто магма, изжелта-зелёная смага; по центру — колоссальный трон, от одного вида его брала дрожь и необъяснимая хандра…

Вдруг — разрывающий уши, грохочущий рëв на весь зал.

В той же инстинктивной манере, Я в секунду воздел руки высоко вверх — и, всё замерло. Перед ним — «трон», разорвавшийся на сотни уже до боли знакомых вычернившихся лент, летевших не так давно на полной скорости в его сторону. Каждая — истекала концентрированной жидкой тьмой, окромя граней изгибающейся ткани свет словно бы умирал, медленно опадая вниз, подобно движению песчинок в песочных часах. Рука Я плавно двинулась, будто погладив воздух — следом, как по движению скальпеля вдоль плоти оперируемого, открылись искрящие грани очередного межпространственного рифта, полного огня Пустоты. С нервной усмешкой, он размахнулся, и, с ослепительной скоростью, его кулаки врезались в туловище нежити — и Al-Fa’al со свистом скрылся в портале. Время возобновило свой прежний ход, а Я, где-то минут десять, очень активно напоминал себе, что у него инфаркта быть не могло.

Но ноющей боли за грудиной в это почему-то не верилось.

В отличие от остальных этажей, проход далее закрывала очередная массивная дверь из непонятного металла. В маскараде не было более смысла — нужно было лишь ворваться внутрь. Я приложил руку ко двери. Его конечность с хрустом искривилась, распалась на червеобразную плоть, что растянулась по блестящему металлу. Преграда была оплетена целиком, усилие — дверь протяжно заскрипела… Спустя пару мгновений материал начал сдаваться перед силой напора, и вскоре, под невероятным давлением, он обратился в искорёженный ком. Эниммут и Аднай’ит наверняка уже стояли наготове… Но дверь — стояла на месте. Мгновение назад, она была смята в металлолом, и теперь — она была как новая. Я повторил процесс, и результат не заставил себя ждать…

Дверь — снова была полностью целой, но, вдруг, спустя две минуты мучительного гневливого припадка уже трясущегося со злости Я, открылась.

—      Hasanan. Вот и наш гость, что вызвал столько шума. А мы ведь просили нас не беспокоить, разве нет? — заговорил утомлённый весной старостью, насыщенный голос немёртвой женщины. Она упёрла руки в бока, исподлобья глядя на вторженца, вальяжно прохаживаясь вдоль стены. —      Что ты забыл в нашей святая святых? — гулкий, громыхающий голос мужчины вторил ей, — Один из Апостолов? Он уже держал у груди сгусток колдовского огня, приняв боевую стойку. Одно лишнее движение — и Этерекс бы в любую секунду обрушил шквал пламени… —      Habi, отойди, он опасен, — прорычал Аднай’ит, отгораживая Эннимут собой, — Помёт Ба’эл-Шеддим это не шутки~! —      Этот помешанный не сможет ничего мне сделать, как бы того тот не желал, — звонко рассмеялась она, затем беззаботно обратившись к Я, — Ты из Ордена, верно? Пришёл устранить конкурентов? —      Да что вы, все, сука, несёте? Я здесь за моим мужчиной, идиоты, которого вы пытаете! Аднай'ит, во мгновение ока, оказался подле чародейки, схватив Я за горло, и поднял над землёй. Тот — призвал столп колдовского огня, и обрушил на напавшего кибар-вазир…

Но тот просто отряхнулся, раздражëнно крякнув.

—      Это бессмысленно, — ответила Эниммут, отрешëнно хватаясь за каменные руки Я, и тем движением как-то прерывая движение пламени, — Живым он не уйдёт отсюда, так или иначе, как и ты. Ежели убьёшь нас, наша смерть будет не больше, чем краткий сон — и быстро придут другие Султаны. Маловероятно, что ты и с одним из нас сможешь справиться, Апостол. —      Да сколько можно, блять?! — взревел Я, — При чём здесь вовсе~! Но кибар-вазир внезапно взмахнула рукой, не дав договорить — что-то взорвалось в тенях с громким шипением. Трое оживших сгустка тьмы обрели плоть, неторопливо поднявшись на ноги, и вышли вперëд. Шëлковые мантии с выцветшими рукавами, в руках — серпы, скорее даже похожие больше на куски металлической ограды, вросшие в старое, засохшее дерево; вместо лиц — будто гротескная маска из чëрного, отполированного гранита, головы покрыты блёклыми тюрбанами; все трое совершили один синхронный жест — и Я намертво впечатало в стену, под странные, ни то кряхтящие, ни то булькающие звуки. Похоже, существа рассмеялись…

Впрочем, от глубоко оскорблённого выражения лица Я в тот момент едва могли сдержать ехидные смешки даже двое Султанов.

—      Al-Masayib, предвестники Еë справедливой кары. Как я и предполагала, против воли истинного божества никто не может пойти вовсе, — замолчала, но в сиянии глаз была заметна ехидная искра, — Geh zirom admpanax jen admoax. Такой же, как и все агенты Ба’эл-Шеддим, в их больной самоуверенности… —      Что-что ты сказала?.. —      Я изучала Сигиллум когда-то давно, — довольно ответила Эниммут, видя, что её противник был задет ремаркой, — Подумалось мне, что речь на твоём родном пройдёт беспрепятственно, сквозь твой толстый череп. Но Эниммут, увы — мало понимала мимику, отвыкшая от плоти. Я изо всех сил пытался не ржать, как конь, от настолько исковерканного языка — чтобы сохранить какую-то учтивость ко переигравшему его оппоненту…

Но почему Я вёл себя так, будто прекрасно понимал, что такое Сигиллум, и как он должен звучать — он и сам не имел никакого понятия.

—      Видать, на выходе с твоего — смысл потерялся… — давясь злорадным хохотом, пробормотал Я, — Не используй его больше, а то до смерти со смеху доведëшь… Но если так и собирают армию умертвий, то я признаю — план, воистину, гениальный. —      Выродок, не тебе ехидствовать, будучи на волоске от смерти! — тут же взбеленившись, взревел Аднай’ит, — Я лично тебя отправлю к прародителям, по единому щелчку! —      Это было настолько плохо? — Эниммут, к удивлению остальных, лишь сконфуженно просмеялась, — Ты врать совсем не любишь, как вижу. —      Будто шилом в уши, уважаемый лингвист, — продолжая малорезультативные попытки удержаться от гогота, цедил Я, — Сигиллум нельзя выучить, этот язык надо чувствовать, чтобы на нём говорить. У тебя, знаешь, даже и языка нет. —      Так мы твой позаимствуем, курица облезлая! — принципиально не унимался Султан, до неприличия задетый выпадом в сторону его бессмертной жены. Но та, похоже — даже и не обращала внимания на кровожадные заявления своего мужа. Судя по такой реакции, а точнее, еë отсутствию — в браке они были уже очень давно, и годы не-смерти этот брак не пощадили… —      Упорство и терпение — заменяют многие инструменты, — Эннимут вдруг как-то двусмысленно усмехнулась, — Тебе не выйдет отсрочить время, так или иначе. Ты умрëшь. —      Ма сэн, какова бравада… — с непривычно самоуверенным апломбом, заявил Я, — Госпожа, Вы совсем не первая, кто такое заявлял! —      Я запру твою душу в камень, Апостол. Из Нигилита ты не выберешься. Я повторюсь — ты умрёшь. По-настоящему. Неожиданно ядовитый и неестественно монотонный, почти что равнодушный тон голоса заставил Я занервничать, впервые за время конфронтации. Al-Masayib совершили синхронный жест — материя вокруг покрылась рябью, камень прогнулся как живая плоть. Тело Я наполовину проглотила ожившая тьма...

Зал, и без того огромный, разом стал с городскую площадь.

—      Ты не сможешь сбежать от воли Всеведущей Госпожи Альмутт — никто и никогда не мог. Я перефразирую, если ты не до конца меня понял — ты умрëшь окончательно, и твоя душа будет стёрта, без следа. —      Признай пред гибелью Еë Превышнюю Власть над всем сущим, и ежели будет ей угодно, Она убережëт тебя, — со сдержанной яростью, прорычал проповедническую тираду Аднай’ит, — ибо Превеликая Госпожа Альмутт истинно милостива, даже ко врагам своим! —      Да пошли вы, оба, нах~!

—      А она всë такая же мстительная…

Все клетки с заключёнными — в секунду, раскинутые на милю окрест. Каменный пол скривился, дрогнул и исторг из себя нечто, напоминающее корни, что схватили всех — и духов, и Я, и кибар-вазир...

—      Раньше, мне казалось, она была как-то… Проще. Миролюбивее. Нет? Смена имиджа на неё плохо повлияла.

—      А ты кто такой?.. — с нарастающей тревогой, яростно проскрипел Адонай’ит, — Поди прочь, мы здесь~!

—      Заняты, да. Я ненадолго. Я и сам был вынужден оторваться от работы, чтобы не допустить серьëзных потерь.

Неизвестный появился будто из воздуха, где-то на краю зрения. Я поëжился от одного вида рослого мужчины в чём-то вроде стеклянной маски вместо лица — не столь от его вида, скорее от необъяснимо сильной тревоги от каждого звука его речи, но не присутствия. Бывалого путешественника пугала мысль, навязчивая, но по-своему логичная — он не мог не заметить его появления.

Но незнакомец словно бы здесь был всегда — ещë даже до двух Этерексов. Ждал, невесть чего. И смотрел на троих, будто знал их лет сто…

—      Я много слышал о новых «джихадах» её нынешних слуг, даже любопытно стало. Впрочем, не удивлюсь, если она, за годы, и сама… Приобрела, такие интересы. Хотя, откуда мне знать?

Эниммут и Адонай’ит ничего не говорили. Было больше похоже, даже, что не могли, по какой-то причине. И, Я вдруг заметил, что вокруг всё это висела непроницаемая, полная тишина. Пленники — на прежнем месте, но они отчего-то казались… Неживыми. Не как умертвия, не как убитые, скорее, как сами клетки, в которых их держали, неодушевлённые объекты — как безличные воспоминания о ком-то незначительном. Осознал, следом, что вокруг уже вовсе ничего не было…

Только сам Я, и этот запредельно тревожащий некто.

—      Может, хоть меня удостоишь честью назваться?

—      Нет.

—      Представиться, для тебя, что-то неудобное?..

—      Я уже представился. Ты всë правильно услышал. Я — Нет.

—      Это буквально, са’о ма?

—      Вполне буквально.

Я усмехнулся, и с минуту пытался рассмотреть Нет, уловить черты внешности, голоса. Нет, как он осознал, действительно — и впрямь перед ним, воплоти.

—      А откуда взялся? Чъë-то творение, дитя, воплощение, там, не знаю?..

—      Творение всех ваших опасений о руководящих извне. Дитя — вашей жажды найти первоисточник всех тайн. Воплощение каждого диктатора, кукловода и владыки «империи зла», тайного всемогущего общества. Я то, чего не было, пока вы не стали искать. Я явление одного из многих ликов Ба'эл-Шеддим.

—      Только не говори, что тебя Фаньхуа направил, попроказничать… Нет, в ответ, шипяще усмехнулся и помотал головой.

—      Нет, ни в коем случае. Он такая же фигура на шахматной доске, как и мы с тобой. Узурпатор, равно как жертва узурпации. Но я часть иного дела случая, немного старше, чем он, и все из Хван-Хавон.

Я пропустил две дюжины матерных в уме, тяжело вздохнув и поëрзав в хватке невесть чего, напоминавшего теперь огромный моток паутины — хоть и не было ясно, почему так резко изменилась ассоциация и восприятие... —      Ты можешь хоть что-то прямо сказать?..

—      Я здесь не для этого. Мне наказали устранить пару проблем.

—      А я, уж, думал, всë, меня прикончат!.. Спасибо, паре~ дев~ челов-в~ кто бы там ты ни был, в общем — моя искренняя благодарность, Нет. А теперь, может, уже пора бы нам разойтись?

—      Нет.

—      Я уже запомнил, что тебя так зовут, а что насчёт всё-таки отпустить меня?.. Тихий, будто ветер, сдержанный смешок из-за глупого созвучия, но реальный смысл слова, и его последствия — были ясны изначально, только что чудом спасённому. Бледный, и с конечностями, вдруг словно бы налившимяся свинцом — но свой крепнущий страх, Я вновь скрыл за личиной оскорблённости и язвительности...

Это уже давно превратилось в привычку. Впрочем, беспокоиться о дурновкусии, Я, возможно, больше никогда не придётся.

—      Как понять, нет, Нет?.. Кхайбэ да~ р-раз свою работу сделал — возвращайся, откуда пришёл, зачем меня удерживать здесь?

—      Я ещë не закончил. Не все проблемы устранены.

Нет коснулся голов двух Султанов — тела свернулись в крохотную чёрную точку, пространство вновь сжалось, стремительно и почти мгновенно. Я огляделся — скрежещущие остовы реальности, остекленевшая материя, сверкающие серебром нити, на необозримое количество миль повсюду. Вездесущий звон и скрежет, перед глазами — словно бы нескончаемый витраж из мириадов частей, перманентно движущийся, меняющийся...

И, по жесту Нет — открылась дверь, ведшая в Никуда, из лабиринта идентичных пустых коридоров с прозрачными стенами, и тусклого света свечей, невесомо паривших в воздухе.

—      Иди следом.

—      Куда?.. Я вообще сюда за Чи-Шанем пришёл!

—      Никаких больше вопросов. Или я начну врать при каждом ответе.

—      Ты, блять, можешь хоть что-то сказать прямо, Нет?! Что будет с Чи-Шанем, хотя бы это мне, сука, скажи!

—      Нет, потому что тогда это потеряет смысл. Это попросту скучно.

—      Ма сэн... И ты уже начал врать, са?

—      Разумеется, нет, Я. Нет всегда был только исключительно честен, и врать никогда не умел.

—      Блять, я сейчас шею себе сам сверну~!

***

Что случилось?.. Неожиданно, едва тот ступил за дверь — вспышка…

И, чего-то не стало на том месте. Уже не разобрать…

Ничего не видно – но там было что-то важное.

Всё осталось тем же — но только, вот, что-то было…

Ха, надо же… Убрано, с поля зрения.

Стёрто. Как неловко!

Но… Есть контекст, о котором стоит, вероятно, пока умолчать.

Так или иначе, если все уже осведомлены о причинах такой внезапной…

Рекогносцировки, новые нити нашей паутины, наконец, были замечены.

Но всё же, то, что ушло… Лучше было бы просто забыть.

Это никому не надо.

Никому, кто мог бы, даже, понять.

Даже мне или тебе, разве нет?

В конце концов, есть определенные вещи…

Которые лучше вовсе никогда не вспоминать.

Правда, их, обычно, невозможно забыть.

Ты прекрасно знаешь всё, что произошло в тот день.

ХОТЬ И ДЕЛАЕШЬ ВИД, ЧТО БЫЛО НЕЧЕГО И ВСПОМИНАТЬ…

НО ЭТО НЕ КАРА, И НЕ РОК. НЕ ЗАБЫВАЙ НАС. МЫ — НЕ ХАОС.

МЫ ТЯНЕМ КАЖДУЮ ИЗ НИТЕЙ РАДИ БЛАГА. СВОЕГО, И ОБЩЕГО БЛАГА.

ЧТОБЫ ИЗ НАШЕГО СОБСТВЕННОГО СПЕКТАКЛЯ НЕ ПОЛУЧИЛАСЬ БОЙНЯ И НЕКРОЛОГИ — ЛУЧШЕ ВСЁ ТАК И ОСТАВИТЬ. ДАЖЕ НА ЭТО ЕСТЬ СВОИ ПРИЧИНЫ.

МАСКАРАД ОБЯЗАН ПРОДОЛЖАТЬСЯ, БЕССРОЧНО. МЫ ДЕРЖИМ, ТАК, ПОД КОНТРОЛЕМ ВСЁ, ЧТО МОГЛО БЫ, И ВСЁ ЧТО ТОЧНО СТАНЕТ, БЫТЬ.

И ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТОТ ПОРЯДОК САМ СЕБЯ ИЗЖИВЁТ — МЫ ДОЛЖНЫ ОЖИДАТЬ…

ПОКА УЛЫБАЮЩИЙСЯ ПРИНЦ ОДНАЖДЫ НЕ СДЕЛАЕТ СВОЙ ХОД.

ВСЁ, ПУСТЬ, И ДАВНО ПРЕДРЕШЕНО, НО ДО ТОГО, МЫ ДОЛЖНЫ ПОДГОТОВИТЬСЯ САМИ.

И БЕСКОНЕЧНАЯ ПАУТИНА ЗАБЛУЖДЕНИЙ СНОВА НАПОЛНИТСЯ ЖИЗНЬЮ ИЗ СНОВ –

ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ, НАСЛЕДИЕМ НАШИХ ВЕРНЫХ РАБОВ.

И ЭНТИМЕМА ВНОВЬ БУДЕТ ВЕЧНО ПРЯСТИСЬ, СКВОЗЬ МИРЫ,

ВНЕ ВЗОРА ГЛАЗ НАД ВСЕМИ УМАМИ, ЧУЖИМИ РУКАМИ, И МОРОКИ БУДУТ ВЛАДЕТЬ ИХ СЛОВАМИ, ДЛЯ ЗАЗЕРКАЛЬЯ БУДУТ ЖРЕЦАМИ КАЖДЫЙ ПОЛИТИК, БАТРАК, ПРОДАВЕЦ…

ПОКУДА ЖИВ ХОТЬ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЛЖЕЦ.

***

—      Я не верю, блять!.. Я не верю в это, он не мог просто умереть!.. Чжонуэн сразу же, без единого мгновения рассуждений, заявил самому себе — это его долг, и слова Байлонга с настоятельным просьбами не пытаться совершить невозможное его не волновали. Тао незамедлительно выдвинул свою кандидатуру, пытаясь отгородить возлюбленного от очередных разборок, правда, слишком сопоставляя желаемое с действительным и игнорируя контекст… —      Ты-то хоть не лезь на рожон! — воскликнул Чжонуэн, — Он был бывалым оперативником, а ты от столкновения с обычным импом разлетишься! Не неси чушь!.. —      Миттан-э — судьба моего сослуживца на кону! Это моя ответственность, не давать ему подохнуть! —      Оба, рты закрыли! — взревел Байлонг, голос едва ли звучал как человеческий от гнева, — У меня умер в муках любимый человек, а вы собачитесь по херне! Я вам обоим зашью рты, если вы их сейчас же сами не заткнёте!.. Разъярëнный тон застал врасплох их обоих — и, они быстро присмирели. Смерть Чи-Шаня от рук слуг Асмаддвы была для Байлонга последней каплей — и он был готов на любые жертвы, без исключения, чтобы его вернуть, покуда был такой шанс…

Даже если это будет целиком и полностью ничем не объяснимо, и смертельно опасно.

—      Я примерно понимаю, чего мне ждать. Книг на эту тему у мэй было предостаточно. Тао, открывай рифт, я ждать более не намерен. Возражения не принимаются. —      Никто «снаружи» не поможет, покуда ты там, — он сконфуженно хмыкнул и преклонился к земле, опустив на неё ладонь, — Если издохнешь, это будет везде одновременно, и окончательно. Уверен? —      Меня это устраивает. Читай формулу.

—      FREMUIT AGIRAAL INTEMERATUS, QUO FREMITU TERRA IPSA TUNC INFLAMMATA EST ODII PURI FISSUM APERAM. ET AGIRAAL INTEMERATUS FLAMMAS ILLAM BIBIT, PORTA ET CLAVIS FACTA SE CARNE IPSEM REFORMATA — NUNC, AD KUR-BAB-URUM, DE PORTAE-OBSCURAE-FORIS VENIT.

Едва умолкла речь, земля дрогнула — камни и почва разлетелись будто перья, и открылся взорам подле стоящих провал куда-то вниз. Под свист штормового ветра и внезапно вспыхнувший с глубин открывшейся бездны ярко-алый свет, ярче даже дневного солнца — воронка, искры пламени, ревущий грохот, треск сгорающей травы и останков, рассыпаных по мертвой земле…

Впервые, за годы, на изъеденных доисторическим проклятьем ядовитым туманом землях — загорелось новое, ослепительное светило.

—      Если что, в Имматериуме время идëт иначе, так что не торопись особо!.. — крикнул вслед, упорхнувшему в пламенеющую бездну телу, Тао.

***

Байлонг падал всё ниже, в глубины разлома — воздух, раскалëнный хтоническим пламенем обжигал ноздри и развевал волосы, шерсть. Дышать было мучительно трудно. Глаза слепли от обилия багрового сияния, грохочущий рёв заглушал даже мысли. Чем глубже он оказывался, тем тяжелее становилось на душе — словно само место пыталось вырвать еë из тела. Страх окутывал разум. И пламя будто бы горело только жарче от нарастающего ужаса…

Преисподняя радушно открывала свои двери очередному несчастному.

***

Промозглая тьма, в которую упал парень оставалась недвижимо перед глазами какое-то время — быть может, всего несколько минут, может, как-то пройти успели сотни, тысячи лет. Со всех сторон — потоки густого, удушливого дыма. Вскоре, дым завертелся, будто в танце, и принц — смог разглядеть что-то через дым и попытаться отдышаться. Необъятное ущелье, будто подпоясанное грядами колонн — подобным которой Тригонкалвес никогда не видел прежде; будто множество металлических канатов, усеянных рубинами, яшмой и фианитами — свёрнутых воедино, меж их спаек просачивался блеск словно бы живого, дышашего огня. По каменистой тропе, вдоль ревущих воронок в никуда — колоссальные врата, покрытые ни то текстом, ни то орнаментами. Стены подле — в рельефах скелетов, зверей и чудовищ, и некие сцены какого-то смутно знакомого Байлонгу события.

Попытки думать об этом усерднее вызывали ощутимую боль во всём теле.

Подавляя дрожь в ногах, парень заковылял ко вратам. Вблизи — металл их как будто шевелился, тянулся к незваному гостю. И, — объявился некто, из-за колонны. Похож был на Люпус — но больше, в разы…

Три головы, справа львиная, и слева — змеиная, разумеется, задавали основное отличие. Из-за спины его — мелькнул блеск чëрного хитина. Химера.