Пока горит звезда

***

      Когда Саймон впервые видит этого парня, он думает: как же он чертовски похож на его Джонни.       Это происходит спустя полгода после его смерти. Полгода бессмысленных скитаний между заданиями и полная потеря смысла двигаться дальше.       Удивительно: а ведь ещё недавно его жизнь была пустым влачением своего существования во имя Королевы. Никаких чувств, никаких целей, никаких обещаний. Только долг перед королевством и желание сделать мир чище от очередного ополоумевшего ублюдка.       Но этот грёбаный придурок не отпускает его даже после смерти.       Два звенящих жетона прожигают грудь раскалённым металлом до тлеющего сердца, когда Гоуст видит его.       У этого мужика нет ничего общего с Джонни: отросшие смолные волосы так далеки от раздражающего ирокеза, военная выправка умело маскируется за понурым изгибом плеч, а в спрятавшихся за трепетом ресниц глазах мелькает лишь огонёк от зажигалки. Только черты лица, до боли знакомые, снящиеся ему в самых уродских кошмарах как проблеск чего-то живительного и убивающего одновременно, кажутся похожими. Словно у Джонни был потерянный брат-близнец: одинаковый на лицо, но совершенно далёкий от Соупа внутри.       Этот нелепый мужичок, больше напоминающий бездомного щенка, впивается в мозоли, натёртые в коре головного мозга бесконечными воспоминаниями о том, кто удостоен жить вечно в памяти живых.       В тот день, когда Гоуст возвращается в квартиру после очередной разведывательной операции, его руки чешутся сделать что-то запретное и нелепое: набрать второй номер в избранных после Прайса, выслушать монотонные гудки и дождаться учтивого женского: «Пожалуйста, перезвоните позже»; вернуться в тот паб, чтобы снова встретиться с незнакомцем, рассмотреть его поближе, изучить каждую деталь и родинку, прикоснуться к тёплой живой коже и ослепнуть от света, запрятанного за толстым слоем пыли; прилететь в Шотландию, отыскать могилу, вырыть её голыми руками и убедиться, что он не сошёл с ума.       Но Саймон не делает ничего из этого. Вместо несуразного и обречённого он достаёт из-под матраса блокнот. Чёрная кожа была покоцана, пожелтевшие страницы шли рябью от впитавшейся влаги, а бумага на ощупь была словно покрытая тонким слоем песка и пороха. На нём не было никаких опознавательных знаков, ни одной закорючки или выцарапанных, как на некогда подаренной на память зажигалке инициалов, но Гоуст знал — этот блокнот принадлежит Джонни.       Он нашёл его, когда прочёсывал комплекс, в котором они потеряли связь с Соупом. Записная книжка всегда была у него под рукой на случай, если надо зарисовать план маршрута, карту здания или выложить мысли на бумагу. Он никогда не расставался с ней, как никогда не позволял другим к ней прикасаться. Словно священная книга, защищённая тысячей проклятий. Тронешь — будешь обречён вечно видеть его стрёмный ирокез во снах.       Первое время Гоуст уважал личное пространство Джона. После того, как он доложил о своей находке Прайсу, тот позволил ему сохранить блокнот у себя. Саймон хранил его как самое ценное сокровище, не смея прикасаться к столь ценной для Джонни вещи. Но когда тоска по товарищу накатывала в минуты ночной тишины, он не мог сдержаться. Он хотел увидеть Джонни, прикоснуться к нему, почувствовать его рядом с собой, живым, дышащим с ним одним воздухом и разделяющим одно тепло на двоих.       В одну из таких ночей Гоуст впервые нарушил табу. Страницы были заполнены чертежами и каракулями, в которых Саймон не сразу распознал чужой почерк. Всё было оформлено небрежно, без какой-либо структуры и смысла, заляпано пятнами грязи, крови и размазанным грифелем карандаша.       В этом был весь Соуп.       Страницы пахли им, бумага ощущалась как мозолистая кожа его рук, записи отражали его мысли, и Саймон впитывал всё, что могла дать ему эта сплетённая кучка бумаг, пытаясь насытиться частичкой Соупа сполна. Рабочие записи и зарисовки сменялись набросками зданий, пейзажей, оружия, военной техники и людей. Ни одна страница не была датирована, но Гоуст сразу узнал рисунок вертолёта, который отправил их на первую совместную миссию. Записи о пугающем, но занимательном бугае в маскарадной маске для Хэллоуина только подтвердили его догадки.       На следующих страницах Гоуст начал узнавать себя. Сначала это была его маска-череп, затем размытая фигура в полный рост, руки в перчатках, глаза в прорезях балаклавы, неровная линия губ, подбородок и зачатки носа, к которому от губы тянется неровный шрам от заячьей губы. Его лицо. Слишком много его лица на одной странице, которые, на самом деле, не были на него похожи ровно в той же степени, насколько и похожи. А рядом, занимая всю страницу, рябел аккуратными штрихами выстраданный портрет. Он тоже не был его копией, скорее пародией на непритязательный оригинал, но из всего многообразия лиц это было самым приближённым к реальности.       Осознание прострелило его пулей навылет, яркое и болезненно жгучее под ложечкой: Джонни тратил часы на то, чтобы догадаться, собрать по крупицам то, что скрывается под маской.       Через несколько страниц Гоуст увидел новый потрет, и, судя по окружавшим его записям, он был сделан во времена Лас-Альмаса, когда Саймон впервые за долгие годы снял маску перед теми, кому доверял и кто доверял ему.       Джон запомнил его. Впитал каждую деталь, каждый бледный шрам и россыпь родинок среди веснушчатого беспредела, белым шумом осыпавшего его кожу.       И, конечно, три созвездия, объединённых в такой простой, но всё же знаковый астеризм.       Каждый раз, когда Саймон открывал блокнот, его сердце щемило от нелепой надежды: может, и он значил для Джонни нечто большее, чем просто друг с привилегиями?       Саймон не трогал блокнот уже долгие месяцы, но этот парень, так чертовски напоминающий Джонни, пробудил в нём то чувство, которое двигало им всё это время. Он должен узнать, кто он, выведать, что всё это — не более чем дурное совпадение.       Гоуст начинает следить за ним. Не потому, что нечто склизкое, давно превратившееся в перегной, шелестит внутри него, подначивая убедиться, что это не его человек. Не потому, что всё его существо тянется, словно намагниченное, к незнакомцу. Просто у Гоуста есть поручение, а этот не-Джонни слишком хорошо подходит под описание цели.       С тех пор, как Соуп остался в его голове тёплым воспоминанием, все миссии шли крахом. Если Гоуст был бы чуть менее рассеян и чуть более вовлечён в процесс, всё было бы как прежде.       Но ещё недавно самый страшный его кошмар вновь воплотился в реальность, и Саймон в очередной раз оказался вне игры.       Он же твердил себе самую главную исповедь любого солдата: не создай себе ближнего. Друзья, семья, любимые люди — всё это проклятье, и Саймон оказался самым большим эгоистом, когда решил, что спустя долгие годы может повесить этот потрёпанный ярлык на шею своему сержанту. А потом лихо затянуть эту удавку, оборвав жизнь ещё одному невинному человеку.       Саймон убил его собственными руками. Как это случилось с его семьёй. Как случилось с ним.       Саймон Райли проклял всех близких людей на гибель. И теперь ему нужно было время, чтобы оправиться от этой ошибки.       Прайс это тоже понимал. Поэтому отправил его на одиночную разведывательную миссию в качестве гражданского лица в один из лондонских баров, чтобы изучить план здания и, самое главное, собрать полную информацию о зацепке, брошенной им одним из доверенных лиц Ласвелл: людях с татуировками аистов.       Тех самых, кто однажды забрал у него Джонни.       Это был опрометчивый ход со стороны капитана: Гоуст не был уверен, что не выпустит целую обойму, когда встретится с ними лицом к лицу. Но даже сейчас, когда Джонни не было рядом, он помогал ему избегать военного преступления, представ пред ним в образе своего клона.       Клона, который, кажется, бывает в этом баре-борделе чаще, чем дома. После недельного наблюдения за незнакомцем Гоуст складывает две теории: первая — этот мужик заядлый пьяница и кутила, и кроме ежедневных попоек у него нет никаких пристрастий в жизни; второе — он имеет непосредственное отношение к картелю.       И для парня было бы лучше, если бы подтвердилась первая теория.       Но чем больше времени Гоуст проводил за разведкой, тем больше подтверждались его самые колючие страхи. Он видел, как незнакомец чокался стопками с мужиком с татуировкой на шее, как он сладко улыбался человеку с аистом на предплечье и как уходил в уединённую зону с громилой, сверкающим крылом на лысом затылке. Этот бар кишел гражданскими, он был создан, чтобы сдирать с них деньги и направлять на свои гнусные нужды, но этому прохиндею почему-то везло только на картелевских ушлёпков.       От предполагаемой причины у Саймона сводило желудок. Ему нужно было проверить. Он должен был убедиться в обратном.       И это стало его главной ошибкой.       Когда он прижал незнакомца к стене и потребовал от него объяснений, он понял, насколько сильно облажался. Не потому, что парень, кажется, даже не замечал нелепую закономерность в виде рисунков на коже его партнёров на ночь. Не потому, что Гоуст в очередной раз просчитался в своих доводах.       Саймон понял, какую яму вырыл сам себе, когда вместо страха в чужих глазах увидел вызов.       Гоуст привык, что люди обходили его стороной, будь он в балаклаве, с пластиковым черепом или в обычной медицинской маске на лице. Его размеры устрашали, а репутация делала своё дело, заставляя новобранцев трястись, стоило ему войти в помещение, а высшим чинам тушеваться от одного его взгляда. Гражданские тоже сторонились его, а те редкие смельчаки, что всё же подсаживались к нему за барной стойкой, придумывали самые нелепые причины, чтобы улизнуть от компании словонеохотливого громилы.       Не то чтобы Саймона это беспокоило. Напротив, он потратил годы, чтобы соорудить вокруг себя непробиваемую стену и никого к себе не подпускать.       Но Джонни. Джонни любил бросать вызов сам себе, неумолимо выигрывая каждый из них.       Он единственный осмеливался смотреть на Гоуста как на равного себе с первого дня их знакомства. Он улыбался ему в глаза, когда все кривили лица за спиной; без умолку болтал, когда другие не могли выдавить ни слова из спазмированной глотки; трогал, касался, откровенно лапал, когда другие боялись подходить к нему ближе расстояния залпового огня.       Его Джонни всегда смотрел сквозь скрывающий лицо череп, проникал в самые чертоги души через тёмные глазницы и видел там Саймона.       Этот безымянный парень смотрел на него не так, как смотрел Джонни. Но он его не боялся. Раздражение на дне буйного штормового моря смешивалось с лёгкой дымкой заинтересованности. Словно он что-то увидел, понял, узнал в чужом взгляде.       Саймон понял, что не может выдержать на себе этот взгляд.       Он сбежал. Сбежал впервые за годы службы, впервые после того, как покинул дом тирана, которого некогда называл отцом вынужденно, а не самовольно. Саймон не может выиграть эту борьбу, не тогда, когда жетоны бьются друг о друга под футболкой в такт встрепенувшемуся сердцу; не тогда, когда кончики пальцев плавятся от жара чужой кожи, всё ещё чувствуя заходящийся пульс на сонной артерии. Потому что человек, стоявший перед ним, был живым, а имя, выгравированное на металле, — сгинувшим в гнилую землю.       Это он, Саймон Райли, должен был быть там. Он. Не его мать, Томми, Бет и ещё не родившийся Джозеф. Не Джон, сука, МакТавиш.       Гоуст не может сомкнуть глаз всю ночь, потому что под веками предстают образы — свежие, словно кадры кинофильма, который он просматривает как от нехер делать с завидной частотой. Вот он врывается в сырую, пропахшую затхлостью, потом, кровью и испражнениями комнату. Выбитая дверь ударяется о пол с глухим стуком. В ушах стихает биение замершего сердца.       Джонни, его Джонни, израненного, перепачканного кровью, посиневшего и опухшего от бесчисленных гематом, держит за отросший могавк какой-то мексиканец. Приставляя к виску пистолет.       Дальше Гоуст не видит ничего. Слышит крики на испанском, нескончаемые выстрелы, звук падающих тел. И где-то между выпущенной пулей и застрявшем в горле вопле он слышит слабое, хриплое, срывающееся в кашель: «Спасибо». Голос его Джонни тонет в балагане, в какофонии шумов и криков, в луже крови, растекающейся вокруг его головы.       В тот момент Саймон был готов уверовать в силу падающих звёзд и загадать желание, даже если этой падающей звездой был Джонни.       Всё то время, что обмякшее тело Соупа выносили из здания, тащили к вертолёту и катили к дверям реанимации ближайшей больницы; что Гоуст сидел в коридоре около операционной и после — у дверей палаты, он никак не мог понять — за что? За что он это заслужил? За что Джонни оказался крайним? За что он страдал грёбаные шесть месяцев, не зная, сможет ли когда-то вернуться домой?       За что он сказал Саймону это блядское «спасибо»?       Гоуст вертит в руках пистолет, сидя на краю кровати крошечной съёмной квартиры, и думает, что он не должен был выбираться из могилы. За своё рвение оставить свою оболочку материальной и функционирующей он подписал договор с Дьяволом, продав ему жизни самых близких ему людей.       Металл обжигает холодом, в пальцах стучит пульс неугомонного сердца, которое не должно было биться с первого дня его жизни. Он бы отдал всё, если бы его сердце можно было отдать Джонни. Он бы выдрал его из груди на живую и заточил бы в клетку покоцанных рёбер Соупа. Пусть у него их было бы два, пусть они оба бились бы в унисон, помогая друг другу. Саймон бы не обиделся. Если бы его сердце оказалось в надёжных заботливых руках Джона, он был бы счастлив.       Холод обжигает подбородок, больно впиваясь в кожу от трясущегося нажима.       Но последнее, что Саймон помнит о Джоне, — перебинтованная голова, размеренный писк аппаратов, одинокие ночи в палате, когда он пробирался к нему через открытое окно и сидел там часами, просто наблюдая (несколько раз ему казалось, что Джонни говорил с ним, прогоняя и не желая видеть собственного убийцу), и жетоны, вложенные в его руку Прайсом. «С разрешения отца Джона», — сказал он тогда и оставил дружеский хлопок на плече, позволяя Саймону провести последние минуты вместе с Джонни.       «Спасибо».       Пистолет с глухим стуком ударяется о покрытый ковролином пол. Он не может это так оставить. Не может позволить слабой благодарности раствориться в воздухе и кануть в небытие. Не может позволить последнему слову Джона оказаться неоправдавшейся надеждой.       Поэтому Гоуст продолжает следовать за незнакомцем. Если он не смог помочь Джонни, значит, он должен помочь этому парню.       Гоуст почти уверен: тот оказался под прицелом картеля не просто так. Они знают, что Гоуст здесь. Знают нечто провокационное о человеке, выкосившем большую часть их клана в порыве ослепительной ярости.       Этот парень — приманка, и Саймон знает, что клюёт на неё, как неопытный новобранец. Но сейчас, когда у него снова появилась цель, а голова прояснилась от ненужных мыслей, он способен держать ситуацию под контролем.

***

      Гоуст видит его у входа в бар на следующий день. Видит из своего тёмного угла, как тот нажирается вдрызг, сканируя местность цепким взглядом явно в надежде кого-то отыскать. Замечает, как бармен подсыпает ему в бокал какой-то порошок, а дальше приходится работать на опережение: подсесть, обязательно справа, потому что слева был замечен слуховой аппарат; забрать рокс с неопознанной мешаниной и, по возможности, довести до дома, благо навыки разведки и тихое следование по пятам позволили ему узнать, где он живёт.       Второе столкновение отозвалось в груди той же яркой вспышкой, что и первое. То же проявление характера, то же неповиновение, та же дерзость, и вишенкой на торте — проблеск чего-то знакомого, что он мог видеть только в глазах Джонни.       Когда Саймон пихает пальцы мужику в глотку, его самого чуть не рвёт от собственной безнадёжности. Осознание пиздецовости накатывает на него лавиной, и он не может поверить, что помогает кому-то только потому, что он так похож на Соупа. Чистейший абсурд. Кем бы ни был этот парень, он точно такого не заслужил.       Но Гоуст не может остановиться. Он продолжает вести себя, как заносчивый кретин, когда запихивает его в одну из VIP-кабинок с единственной целью — проследить, чтобы парню не стало плохо от выпитой бурды.       На что он точно не рассчитывает, усаживаясь на край кровати и поджигая сигарету, так это болтливость парня даже во сне.       Сначала Саймон слышит неразборчивый лепет, словно младенец только учится пользоваться голосовыми связками. Гоуст не может заставить себя отвести взгляд. Он смотрит, как дёргаются изогнутые брови, как забавно морщится нос и не может сдержать рвущийся из груди смешок, когда уголок чужих губ изгибается в улыбке.       Сейчас, когда парень спит, он напоминает ему Джонни ещё сильнее. Саймону приходится сжать пальцы в кулак до судороги, чтобы не сорваться и не коснуться своей самой сокровенной мечты.       Но он не может.       Перчатка остаётся лежать на бёдрах, когда он, трясущимися из-за изниоткуда взявшегося волнения пальцами касается щетинистой щеки. Незнакомец от его прикосновения вздрагивает, складка между бровей становится глубже, когда Гоуст ведёт кончиками пальцев вверх, по скуле, по трепещущим ресницам, зарывается ими в мягкие отросшие волосы.       Под пальцами на виске бугрится неровный край шрама.       — Мой милый Джонни, — срывается шёпотом с губ сокровенное.       Саймон понимает, что сходит с ума, но он чувствует, что этот ускользающий момент нужен ему как глоток воздуха. Увидеть Джонни в последний момент, прикоснуться к его загару, к его тёплой коже, ощутить, что он, пусть не здесь, но где-то обязательно всё ещё жив.       — Саймон, — заставляет Гоуста почувствовать разряд тока.       Он замирает. Вслушивается в тихое размеренное дыхание, почти верит, что его воспалённый мозг всё это придумал, поддержав больную фантазию, пока парень не тянется за ускользающим прикосновением и не шепчет его имя ещё раз.       Гоуст отдёргивает руку как от огня.       Парню, кажется, это не очень нравится, потому что он шевелится на простынях и недовольно стонет, стоит Гоусту отвернуться и затянуться дотлевающей сигаретой до саднящей боли в лёгких.       Когда парень просыпается, Саймон не может заставить себя посмотреть в его глаза. Чем больше он смотрит в них, тем больше видит в нём своего Джонни. Но человек, которого он прижал прошлой ночью к стене, которому пихал пальцы в рот, рядом с которым он сидел, пока тот спал, и которого он вызвался подвезти до дома на своей машине позднее — не он.       Жетоны укоризненно прожигают грудь, отдавая ноющей болью во всём теле. Слишком навязчиво, слишком утомительно, как ставшая непривычной тишина в салоне автомобиля.       Саймон сам раззадоривает пассажира на разговор, а потом сам же жалеет, когда слышит, как с его уст с приевшимся шотландским акцентом вылетает имя.       Не его.       «Томми?»       Почему из всех возможных имён он выбрал именно это?       Щемящее чувство в груди не отпускает его всю дорогу обратно и следующую за этим ночь. Стоит ему сомкнуть веки, как под ними вырисовывается образ младшего брата, который в детстве привносил в его жизнь очередную порцию ада, а, остепенившись, оказался в той же гниющей куче под рождественской ёлкой разлагающимся подарком, что и все близкие ему люди.       Он не может допустить, чтобы парень навевал ему воспоминания о брате каждый раз, когда произносил выдуманное имя вслух. Кроме того, если он хочет ему помочь, он должен стать к нему ближе. Поэтому при следующем визите в бар он приносит с собой стойкое решение выложить перед незнакомцем все ключевые карты и ввести его в курс дела.       Что он и делает, стоит парню подсесть к нему за барной стойкой. Саймон вываливает ему все основные составляющие дела, рассказывает чуть больше, чем должен был о своих мотивах.       Он считает, что откровения перед незнакомцем опасны и неразумны. Гоуст по-прежнему не может утверждать с неопровержимой уверенностью, какую роль во всём этом представлении играет этот человек, но его чрезвычайное сходство с Соупом лишает его сознания и заставляет делать всё наперекор голосу разума.       Скрытость — не всегда ключ к успеху. Джонни научил его, что порой надо сигануть со скалы в пропасть, чтобы научиться летать. Но сколько бы Саймон не прыгал, сколько бы не пытался расправить крылья, ветер никогда не подхватывал его на своих волнах, из раза в раз роняя его в каменистую почву.       Саймон пробует ещё раз. Разбегается, зажмуривает глаза от летящего в них песка и пыли, бежит к краю и…       «Я же не представился».       Чья-то рука толкает его с обрыва. Ветер стонет в ушах, песок и мошкара забивают рот и нос, врезаясь в непривычно оголённую кожу лица крошечными пулями.       «Джон».       Саймон слышит, как ломаются его кости, как бьются из повреждённых сосудов потоки крови, как воздух из лёгких со свистом вытекает из пробитой плевры.       Осознание оглушающее, болезненное, готовое разорвать его на куски. Его контузило, подбило на поле боя неожиданным снарядом, прилетевшим в укрытие. Гоуст дезориентирован, потерян в пространстве и времени, не способен рационально мыслить и строить дальнейшие стратегии. Он отдаёт всего себя обстоятельствам, позволяет собственной глупой оболочке вести его и управлять ситуацией.       Какой-то пьяный упырь, саднящие костяшки пальцев, жар чужого тела, бархат кожи под кончиками пальцев, гулкие стоны, отлетающие от запачканного кафеля. Обрывки туманом заволакивают разум, оседают пеплом тлеющих сигарет на сердце, выбивая почву из-под ног.       Саймон приходит в себя, когда чувствует на своих губах чужое дыхание. Знакомое, запрятанное в потаённых углах памяти как самое ценное сокровище, о котором никто не должен узнать. Губы Джона сухие и мягкие одновременно, такие приятные и желанные под его собственными губами, что Гоуст всерьёз задумывается, не накачали ли его самого подпольной наркотой.       Потому что за всё время их братания с привилегиями ему никогда не было позволено их касаться. Губы Джонни были запретными плодом, вкусить который было позволено только избранным.       Саймон избранным не был. Он был лишь товарищем на поле боя, старшим по званию, помогающим своему сержанту справиться с непреднамеренными эмоциями, чтобы тот мог держать голову в холоде в ответственные моменты. Гоуст был всего лишь добросовестным офицером, который присматривал за своим младшим и заботился о том, чтобы никакая шальная мысль не испортила им миссию.       Но Саймону никогда не позволяли переступать отмеченную черту. И он не преступал, кусая губы под чёрной тканью, пока слушал глухие стоны, опаляющие его ухо вместе с жарким дыханием.       Но сейчас Джон сам потянулся к запретному и табуированному, сам коснулся его губ своими и выбил остатки мыслей напористыми движениями.       Прямо как тогда, когда он пришёл к нему после смерти своей матери. Когда он хотел забыться, отвлечься от гнусных и страшных мыслей.       Когда Джонни не мог справиться с самим собой.       Ты не он.       Саймон, не прерывая контакта, размыкает глаза. Он видит, как рука Джона тянется к поясу, замечает проблеск металла и остриё ножа. Джон явно не в себе. Снова. И в этот раз они оба могут серьёзно пострадать.       Тебя нет.       Саймон не пытается оставить его. Он чувствует, что Джон не причинит ему вреда. Джонни никогда бы не смог.       Тебя нет.       Зубы смыкаются на нижней губе, скрашивая поцелуй привкусом крови.       Тебя нет.       Острое лезвие прижимается к оголённой коже шеи, посылая по телу импульсы, отдающие в мышцы подавляемой дрожью.       Тебя…       Нож сталкивается с мягким автомобильным ковролином, выдёргивая из помутнения в реальность. Саймон слышит тихие причитания, видит, как захлопывается дверь и как чужая спина исчезает в дверях подъезда.       Нашёл.       В голове набатом бьётся осознание: это его Джонни. Побитый жизнью, лишённый слуха на одно ухо, с затянувшейся дыркой в виске и прожигающий жизнь в пабах и выпивке, но живой.       Воронка из противоречивых вводных затягивает его в тошнотворную карусель.       Саймон ведь своими глазами видел, как Джонни умирал. Он умирал перед ним, при нём, из-за него. Как он может сейчас дышать, ходить, язвить, целовать и пытаться убить его, если его жетоны обжигающей памятью болтаются на груди Гоуста?       Это чёртово недоразумение, следствие открывшегося разлома между параллельными измерениями, чудеса биоинженерии, блядский клон, созданных из ДНК волоса. Саймон готов уверовать в любую чушь, лишь бы Джонни, его Джонни, сейчас оказался рядом.       Саймон связывается с Прайсом на обратном пути к бару. Ему нужны ответы, ему нужен кто-то, кто сможет взять его в руки, встряхнуть и вернуть утекающее сквозь пальцы самообладание.       Прайс с плохо скрываемым беспокойством говорит ему, что Джон МакТавиш никогда не умирал. Разжёвывает ему, как пятилетнему ребёнку, что Соуп после ранения неделю пролежал в коме, а когда пришёл в себя, выяснилось, что он потерял память. Всё, что он пережил, пока был на военной службе, кануло в небытие, и Джон не помнит ничего, что связывало его с армией. Ничего и никого. Врачи сказали, что это явление называется ретроградной амнезией, и в случае с Джоном она может быть связана как с повреждением мозга, так и с нежеланием его психики вновь сталкиваться с травмирующими событиями плена, которые привели его к этому состоянию. Поэтому было принято решение огородить Соупа от всего, что могло бы вернуть ему воспоминания, после чего была придумана другая легенда получения Джоном травмы, о которой им, как людям не приближённым, не сообщили. В конце Прайс осторожно упоминает, что в тот день, когда им запретили приближаться к Джону, Саймон тоже был там.       Но как он мог быть там, если он ничего не помнит? Как он мог знать всё это, если в течение полугода он жил мыслью, что Джон МакТавиш погребён под землёй где-то в полях Шотландии?       Им приходится потратить добрые полчаса, прежде чем Саймон возвращает себе привычным ритм дыхания и становится способным на обсуждения дальнейшего плана действий.       Все окружающие их события указывают на то, что люди картеля знают, что за ними ведётся слежка. Более того, они знают, на какие рычаги нужно надавить, чтобы заставить их плясать под их дудку. И по очень уж удачному стечению обстоятельств этот рычаг в качестве места для ежедневного кутежа выбирает именно их бар.       Всё это наталкивает только на одну мысль — среди военных их базы затесалась картелевская крыса. У них нет времени разбираться, кто из них работает под прикрытием, а значит всё, что остаётся их оперативной группе, — принять правила игры.       Но никто не говорил, что они собираются по ним играть.       Они решают использовать их оружие против них же самих.       Создать эффект неожиданности не получится: кто-то сообщает все данные об их передвижении картелю, поэтому люди здесь всегда будут готовы открыть ответный огонь. Благодаря разведданым Гоуста они знают, сколько вооружённых единиц базируется в этом месте, а значит они могут попытаться взять их количеством. Кроме того, за месяц разведывательной операции Гоуст составил подробный план здания с частью потайных ходов, в которые он смог попасть, и всеми точками, через которые они могут пробраться в комплекс.       У них всё ещё есть шансы устранить эту ячейку без значительных потерь.       Задача Гоуста на эту миссию — обеспечить сто сорок первой безопасные зоны входа и выхода, продолжая контролировать ситуацию внутри здания до непосредственного начала операции.       Прежде всего он не мешает картелевцам использовать Джона как приманку, чтобы они думали, что всё идёт по намеченному плану. Саймон же, отказавшись от привычной маски, кепки и мешковатой одежды на случай, если в нём уже распознали того самого разведчика оперативной группы, пробирается в здание через один из чёрных ходов и следит за ходом предоперационных событий, параллельно освобождая точки входа от вооружённой охраны.       Подбираясь к паре очередных вооружённых громил, Гоуст слышит их тихие переговоры. Он достаточно хорошо знает испанский, чтобы понять, что их сплетни могут стать ценным источником информации.       — Как же эти британцы глупы. Они думают, что могут использовать списанного со счетов инвалида в качестве разведки, а мы даже не заподозрим подвоха.       — После его смерти военные шавки будут здесь. Они почувствуют вкус нашей мести.       Сдержать смех получается с помощью высших сил.       Так вот оно что. Всё это время мексиканские идиоты думали, что разведкой занимался Джонни. И каждый день они не просто хотели использовать его для своих гнусных развлечений, а строили тактику, как лучше его устранить.       Это место — ловушка, в которую они попали добровольно. Но Гоуст заставит створки капкана сомкнуться в обратную сторону, вворачивая зубья в кровоточащие дырки в брюхах падальщиков.       После устранения охранников он вновь связывается с Прайсом, чтобы доложить ему об изменившихся планах.       Новый приоритет Гоуста — безопасность Джонни.       Гоуст следит за Джонни издалека, убеждается, что человек, которого идентифицировали как владельца бара и как одного из приближённых главы картеля, клюнул на его одиночество, после чего пробирается в самый дорогой VIP-номер, прячась в шкафу в ожидании. Он уверен, что правая рука главы картеля захочет развлечь себя только в самой лучшей комнате, которую может предоставить его бар.       И он не прогадал.       Самое тяжёлое в этой миссии — смотреть, как кто-то пытается воспользоваться Джонни во имя удовольствия и потехи. Как Джонни сам пытается насладиться процессом.       Гоусту срочно нужно придумать, как устранить цель. Если он выстрелит сейчас, он рискует задеть Джона из-за неудачного ракурса.       Надо его отвлечь. Заставить Джона оказаться на безопасном расстоянии. И единственный вариант, как это сделать, лежит у него в кармане.       Стоит Саймону набрать запылившийся контакт в телефонной книжке, как мелодия звонка на чужом мобильнике заставляет Джона вести себя словно по протоколу.       Надо же. Они додумались создать Джону новую легенду, но не додумались поменять ему номер телефона. Или, судя по остекленевшим глазам Джона, подчистить его контакты.       Внутри что-то ёкает, когда он видит, с каким рвением Джонни пытается набрать пропущенный номер заново. Словно внутри него что-то коротнуло, словно он вспомнил, кому принадлежит этот контакт. И в этот момент, отвлечённый ворохом в собственной груди, Саймон замечает, как сверкает лезвие ножа.       Выстрел.       И с этого момента на размышления не остаётся времени.       Они вынуждены бежать. Бежать и стрелять, бежать и драться, бежать и бежать, чтобы скрыться от преследования. Он успевает послать сигнал Прайсу, что всё внимание картеля отвлечено на них, и это должно дать фору сто сорок первой и отряду Альфа. Всё, что требуется от Саймона, — это скрыться вместе с Джонни в тихом непримечательном месте и надеяться, что они не притащат за собой хвоста.       Потому что Джонни явно требуется помощь. Он снова в крови, снова под действием чего-то дурманящего, заставляющего его свисать безвольной куклой на его руках.       Ровно как полгода назад.       К горлу подкатывает тошнота.       Он пытается справиться с чужим помутнением холодной водой, пытается привести Джона в чувства, вернуть ему ясность мышления, но всё, что он получает, — крепкую хватку на шее и жаркую просьбу в самое ухо.       Саймон так больше не может. Он связал себя хлипкими нитями в надежде, что сможет оставаться единым целым. Он хотел быть поддержкой и опорой для Джонни хотя бы сейчас, хотя бы в этой нелепой миссии, которая снова свела их вместе.       Ему нужно знать, что Джонни жив. Что он здесь, рядом, дышит жарко и прерывисто в его шею и позволяет касаться своей разгорячённой кожи. Что пульс, бьющийся под губами Саймона, — это жила, пульсирующая жизненным соком, растекающимся по каждому сосуду в теле Джонни. Саймону нужно подтверждение, что всё это — не воображение, не галлюцинация, а истина, и он имеет право прикоснуться к ней пальцами, губами, каждой клеточкой своего тела. Прильнуть к нему и, наконец, почувствовать, что да, вот он, живой в его руках. Горящий и пылающий.       Звезда, что влечёт за собой потерявшегося Призрака, всё ещё горит ярким пламенем на небосводе.       Саймон не боится обжечься, когда тянет к ней руку, не боится ослепнуть, когда смотрит на неё до слезящихся глаз, не моргая. Он хочет слиться с ней воедино, расплавиться и сгореть до хлопьев пепла, лишь бы остаться здесь навсегда.       И когда они лежат под покровом ночи в каком-то захолустном мотеле, когда Джонни сквозь сон шепчет обрывки слов памяти о прошлом, когда «тьма, холод, боль, страх, кровь» сменяются на «вдох, свет, тепло, люблю и Саймон», он не может сдержать слёз.       В последний раз он плакал, когда ему было тринадцать, а его любимого пса сбила машина. Он не проронил ни слезы, когда нашел ошметки своих родителей, разбросанные в гостиной, шмыгнул сухим носом, закрывая налитые кровью глаза младшего брата, и брезгливо сморщил нос, касаясь носком ботинка вывалившегося из вспоротого живота жены Томми нерожденного ребенка. Глаза щипало, когда он до ноющих суставов вдавливал пистолет в подбородок. Но с губ сорвался лишь судорожный выдох, когда ослабевшие пальцы так и не смогли нажать на спусковой крючок.       Когда Джонни рисует на его шее созвездия летнего треугольника, когда находит на его груди жетоны со своим именем, Саймон клянётся жить ради него и защищать до последнего вздоха.       Гоуст должен сделать всё возможное, чтобы уберечь его.       Он не может позволить себе потерять его снова.

***