you can use my skin to bury secrets in

      Уиллу не нравятся рабочие встречи, если их вообще можно так назвать. Они проходят у кого-то дома, обычно где-нибудь в районе Бруклина, где живет средний класс, и рука Пола обязательно лежит на его пояснице. Мужчина – как правило, старше и крупнее – приветствует их, не сводя глаз с Уилла, словно видит сквозь его одежду (хотя он видел его без одежды, так что это, наверно, считается). Сегодня их встречает полный, лысый мужчина с розовым лицом; его улыбка широкая и заискивающая, а ладони, которыми он пожимает руку Уиллу, липкие. Они с ним еще не работали. Рука Пола властно сжимает поясницу Уилла, пока их ведут внутрь. В доме чисто, по большей части он пуст. На столе множество закусок: от крекеров до сыра и мяса. Как только они садятся, Пол берет кусочек салями, отрывает четвертинку и великодушно делится с Уиллом. Он жует медленно, наслаждаясь вкусом.       В комнате также находится новый партнер Уилла по съемке. Они обращаются к разным актерам, продюсерам и режиссерам. Все это быстро становится все более реальным. Он продолжает считать, что достиг высшей точки, а затем преодолевает ее, и до сих пор не знает зачем. Мужчина выглядит хорошо, чем-то похож на Пола: седеющие волосы, морщинки в уголках глаз, большие руки. Он улыбается Уиллу, как волк своей добыче. Уилл отводит взгляд, ощущая неприятный спазм под ребрами.       — Итак, — режиссер хлопает в ладоши, нетерпеливо потирая их, — полагаю, вам двоим следует представиться для начала. Хоть на этой неделе вы и познакомитесь поближе, — и многозначительно двигает бровями.       Уилл неловко смеется, чувствуя себя куском пепперони, который разорвали на части и дали попробовать гостям. Он ненавидит такое внимание.       — Эм, привет, — он сглатывает подкативший к горлу ком, улыбаясь мужчине. — Я Уилл.       — Я знаю, — шутит тот, поднимая руку в знак приветствия. Все смеются. Уилл ощущает себя здесь самым маленьким во всех смыслах и умоляюще смотрит на Пола в поисках помощи. — Я Ричард.       — Только посмотрите на эти влюбленные глазки! — с жадностью восклицает режиссер. — Прибереги их для Ричи, хорошо, дорогой?       Пол громко смеется и хлопает его по плечу, и Уилл затихает, уходя в себя. Пол начинает говорить за него, раздавая другим результаты об отрицательном анализе ВИЧ, обсуждая, какие вещи на съемках с Уиллом допустимы, а какие нет – и соотношение пунктов явно не в пользу запретов. Все это время Пол медленно, по-хозяйски гладит Уилла по руке. Уилл молчит, прижимаясь к его груди, и смотрит на него снизу вверх своими так называемыми «влюбленными глазками».       Уилл не может выкинуть из головы ранний утренний разговор. Время от времени он думал о Майке, не в силах полностью избавиться от него. Бывало, он замечал среди людей высокую фигуру с черными волосами и шел к ней с бешено бьющимся сердцем, только чтобы увидеть чужое лицо, которое даже не мог сравнить с тем, кого искал, потому что это было так давно. Тоска была уже не такой всепоглощающей, как раньше, без постоянного, ноющего напоминание об отсутствии любви. Майк был подобен призраку в его новой жизни; иногда что-то случалось, кто-то что-то говорил, и Уиллу вдруг отчаянно хотелось поделиться этим с кем-нибудь, прежде чем он осознавал, что этот кто-нибудь – Майк. Он приходил к нему во снах, как будто они все еще дружат, а потом Уилл просыпался, забывая обо всем. Однако теперь Майк наяву: идет на контакт, говорит с ним, хочет быть его другом, даже когда он стал таким. Услышать его голос вновь похоже на то, что ты слушаешь свою любимую песню и вдруг в ней меняется текст, обращаясь к тебе. Уилл забыл, что Майк не вымышленный. Что он больше, чем просто воспоминание.       — Давайте дальше, — режиссер поправляет в своих руках небольшую стопку бумаг. В комнате царит расслабленная атмосфера, Пол мастерски умеет разрядить напряжение. Режиссер раздает каждому из них по сценарию, пока говорит: — Я подумал о довольно незатейливом сюжете: школьник просит дополнительные баллы и ради этого готов пойти на все. Ну, вы понимаете. Уилл, мы оденем тебя в распутную школьную форму, но не теряй свою невинность. Итак, вы начнете говорить, напряжение нарастает, и Ричард быстро поймет, чего ты хочешь. Он разозлится, опрокинет тебя на стол и отшлепает. Потом, конечно, минет, — он подмигивает Уиллу, который кривится в душе, — твоя специальность. И под конец старый добрый трах. Думаю, материал минут на тридцать, но если тебе понадобится больше времени – ну, знаешь, чтобы увлечься – мы это еще обговорим. Сценарий пускается скорее в импровизацию, когда вы оба понимаете, что к чему, но, если вы все прочитаете, мистер Ричард будет задавать тебе математические уравнения во время порки на столе. Вам обоим нужно выучить их.       — Оу, а вот это может стать проблемой для нашего мальчика, — Пол по-волчьи ухмыляется. — Каждый раз, когда ему обещают член, у него буквально мозг отключается.       Режиссер обхохатывается, откидываясь на спинку и с силой хлопая себя по ноге. Ричард присвистывает. Пол выглядит гордым (собой). Он занимается этим, чтобы произвести впечатление на людей. Уилл делает вид, что смеется вместе с ними, из вежливости, но на самом деле жаждет раствориться в обивке дивана.       — Ух, ладно, — режиссер, отсмеявшись, вытирает слезы с глаз. — Уилл, ты не против примерить сейчас костюм? Мне хочется убедиться, что он хорошо сидит на тебе.       — Конечно, — это первое, что произносит Уилл с момента своего представления, как будто у него есть выбор. Режиссер встает и, прихрамывая, уходит за вещами. Он сам поворачивается к Ричарду, который сидит, как настоящий респектабельный бизнесмен, расставив ноги и источая уверенность. — Как ты, эм, ввязался во все это?       Это любимый и единственный вопрос Уилла, который он задает всем своим партнерам по съемкам. Ответ почти всегда состоит из двух одинаковых частей.       — Мне нужны были деньги, — типично отвечает он, а затем наклоняется к уху Уилла, шепча более глубоким тоном вторую предсказуемую часть: — И у меня большой член.       Уилл кивает, нервно улыбаясь. Через некоторое время возвращается явно взволнованный режиссер.       — Итак, — у него в руках сложенный комплект из небольшого количества ткани, — вот, Уилл, держи.       Он протягивает его Уиллу. Это причиняет физический и моральный дискомфорт – осознавать, как сильно он нравится этому мужчине, как много тот знает о нем, хотя они никогда раньше не встречались.       — Где здесь туалет? — Уилл поднимается со своего места, стараясь улыбаться как можно доброжелательнее.       — Эй, ты можешь переодеться и здесь, — вмешивается Пол, хватая его за плечо. Уилл поворачивается к нему, чтобы прочитать выражение его лица, и, хотя его тон шутливый, это явно приказ. — Не то чтобы они увидят что-то новое. И дай Ричарду вкусить немного перед главным блюдом.       Режиссер и Ричард хором поддакивают. Уилл сглатывает и кивает, весь покрываясь горячим румянцем стыда. Он ненавидит это. Он кладет костюм на пол рядом и медленно стягивает футболку через голову, не сводя глаз с режиссера – у него изумленное выражение лица, рот слегка приоткрыт. Уилл давно понял, что им нравится чувствовать себя желанными, а не просто наслаждаться своим выбором. Режиссеры получают большую часть прибыли, но если он вызовет у них чувство собственной исключительности, то они с большей вероятностью увеличат его долю. Уилл оборачивается к широко распахнутым окнам квартиры: снаружи видны улицы Бруклина и толпы людей в отдалении – достаточно высоко, чтобы за ним не подсматривали. Он снимает штаны, подбадриваемый восхищенным свистом мужчин позади, и ощущает, как его плечи краснеют от всеобщего внимания. Ему следовало бы уже привыкнуть к этому, но…       Краем глаза он замечает, как Ричард хватается за свою промежность через джинсы, и отводит взгляд. Уилл надевает костюм, потому что знает, что это то, чего они все на самом деле от него хотят. Он чувствует себя балетным танцором, приподнимающимся на цыпочки и элегантно вытягивающим свое тело. Он опять думает о Майке: о его голосе по телефону, как он выглядит сейчас. Представляет, как его черные волосы падают на темные глаза, четко выступающие скулы, пухлые и искусанные губы.

***

      После этого они расходятся по домам. У них раздельные квартиры, но в каждой есть вещи друг друга. Они жили вместе первый год или около того, пока Пол не объявил, что им двоим необходимо больше пространства. Квартира Уилла практически пуста, не обустроена. Пол – единственный, кто умеет водить, поэтому обычно он решает, куда они поедут и останутся ли там. Поездка проходит в тишине, если не считать нескольких коротких, несущественных комментариев. Он везет их к Уиллу.       Больше всего Уилла накрывает стыд после таких встреч. Ему стыдно за то, что он гей и лишает себя маскулинности настолько, что это уже перестает иметь значение. Ему стыдно за свои выражения лица, позы, унизительные и легкомысленные поступки, которые ему приходится совершать. Ему стыдно за то, что в мыслях большинства людей, смотрящих его видео, он остается таким же, как в кадре, потому что нет доказательств его иного поведения. Он не вырос в мужчину, он стал недомужчиной. Возможно, у него никогда не было и шанса.       Из-за всего этого в нем кипит гнев. Пол видит это, но любезно ничего не говорит. Они заходят в многоквартирный дом, затем в лифт. На протяжении всего пути взгляд Пола, как у ястреба, прикован к его лицу.       И подумать только, что даже его друг – лучший друг в другой жизни – видел его таким и наслаждался этим. Хотел его в каком-то смысле. Именно это побудило Майка на то, чтобы связаться с ним.       Они только переступают порог, и Пол немедленно прижимает Уилла к закрытой двери, жадно целуя и цепко хватая за лицо. Уилл внезапно не может пошевелиться, парализованный шоком. Пол отстраняется, вытирает свой рот и крепче сжимает его щеки.       — Ч–что…       — Кто он? — бормочет Пол, тяжело дыша ему в лицо. Уилл задыхается, кряхтит, пытается выдавить из себя хоть звук. Пол еще сильнее прижимает его к двери, вставляя ногу меж бедер, и облизывает его щеку обманчиво нежно, а затем шипит: — Я знаю, что кто-то прочно застрял в твоей головушке. О ком ты думаешь?       — Пол, это не…       — Чертова брехня, — шепчет он, оскалив зубы, и обжигает щеку Уилла горячим дыханием. — Это какой-то парень из наших видео? Давай, скажи мне. Я вижу, когда тебе это слишком нравится, ты же знаешь. На самом деле, было бы отлично, если бы ты сбежал с кем-нибудь другим. Меня уже порядком достало твое нытье.       — Не трогай меня, черт возьми, — Уилл извивается в его хватке, отталкиваясь от груди. Пол отшатывается от такого удара, и сила Уилла удивляет его самого. Он прижимает мужчину к полу, усаживаясь верхом на его колени.       Они занимаются этим исключительно так. Секс Пола и Уилла подпитывается лишь гневом, а не романтикой. Это может показаться насильственным, но это единственный способ, который срабатывает у них. Даже в самом начале, в его шестнадцать лет, в тусклых гостиничных номерах они всегда были злы друг на друга. Со временем ярость только усилилась, и Уилл научился получать от этого удовольствие. Грубый, злой, бездумный. Он наклоняется, приоткрыв рот, чтобы поцеловать Пола, и их носы агрессивно сталкиваются. Пол кусает Уилла за губу, и тот ощущает металлический привкус во рту.       — Есть кое-кто, — шепчет Уилл. Ему позволено злиться на него только так, и он очень зол. Глаза Пола темнеют. — Я разговаривал с ним этим утром, пока тебя не было. Когда-то я был влюблен в него, он нашел мои видео. Тебя это расстраивает? Ты так сильно заботишься обо мне, старик?       — Ты мне безразличен, — подначивания срабатывают, и Пол с силой переворачивает его на спину, практически срывая с него штаны. — Мне на тебя абсолютно плевать.       И вот почему Уилл точно знает, что у них с Майком ничего не сложилось бы. Он не уверен, когда впервые зажглась свеча, когда начали падать костяшки домино, что заставило бабочку в первый раз взмахнуть крыльями. Однако он знает, что стал тем человеком, который жаждет насилия. Он хочет, чтобы его били, хочет разрушить свою собственную жизнь. Пол иногда говорит: «Ты неправильно устроен».       Пол крепко цепляется за него, ни на миг не отпуская. Он садист, на три года моложе его отца. Он знает Уилла лучше, чем кто-либо другой. Уилл тонет.

***

      Майк звонит снова, это становится своего рода рутиной. На этот раз телефон пронзительно звенит в три часа ночи, чуть не заставив Уилла подлететь на кровати – он один, Пол ушел несколько часов назад. Сегодня они снимали сцену, а затем к нему домой зашел Пол, только чтобы трахнуть. Уилл не вытер сперму с внутренней стороны бедер, поэтому, когда они потерлись друг о друга, он почувствовал, как отслаивается засохшая корка. Он обнаженным ковыляет к телефону, потирая глаза, хоть и не спал, а просто смотрел в пустоту и думал.       — Майк? — спрашивает Уилл, пощипывая кожу на своих руках.       — Уилл, — по телефону слышно, как Майк благоговейно улыбается. — Как дела? Как прошли съемки?       У Уилла болит задница; он чувствует себя растянутым, использованным. На самом деле все прошло достаточно неплохо. Ричард был чертовски горяч и пожирал его именно так, как ему нравится. Член Уилла дергается при мимолетном воспоминании его языка – быстрого, мокрого, исследующего – и огромных рук, сжимающих ягодицы. Однако Уилл уверен, что Майк в действительности не хочет этого знать и просто проявляет вежливость.       — Эм, все хорошо. Как обычно, знаешь… А как прошла ваша кампания?       Майк до сих пор тащится по «Подземельям и драконам». Поначалу это рассмешило Уилла, но затем в сердце больно кольнуло от осознания того, что тот почти не изменился. Он хочет спросить Майка, как он выглядит сейчас: его синие джинсы по-прежнему свободно болтаются или он все-таки нашел подходящую пару.       — Это было нереально круто! — Майк смеется, вне себя от радости, вызвав у Уилла поддерживающий энтузиазм смешок. — Я чувствую, что мы возвращаемся к этому, понимаешь? Чувак, Лукас был на грани слез. Мы играли – клянусь, я не лгу – в течение пяти часов. Словно нам снова по десять лет.       — Это здорово, — Уилл представляет, как они все сидят за столом, увлеченные игровым процессом. Это согревает его. — Как продвигается твое эссе?       — Никак, — Майк отвечает так быстро и ясно, что Уилл смеется.       — Боже мой, — цокает он, как будто предугадывал такой ответ. — Тогда приступай к нему прямо сейчас, серьезно! Я повешу трубку, если это моя вина, что я отвлекаю тебя…       — Не-е-ет! — громко тянет Майк, наверняка театрально вытягивая перед собой руку в знак последней мольбы. — Я никогда не смогу поговорить с тобой, если…       — Ладно, ладно, — Уилл хихикает над излишней драматичностью. — Я не сброшу. Если ты достанешь ручку и начнешь писать.       — Да, сэр, слушаюсь, сэр, так точно, капитан, — «по-солдатски» тараторит Майк, шурша бумагой. — Итак, я все достал… Ох, честно говоря, я ненавижу это. Точнее, я люблю Шекспира, но «Ромео и Джульетта», безусловно, его самая переоцененная пьеса. Я не могу сказать о ней ничего интересного. Ты мне поможешь?       — Помочь тебе? — Уилл фыркает. — Ты же писатель. И мне «Ромео и Джульетта» кажется милой! Что в ней плохого?       — Ну, это не прям плохо… Конечно, я понимаю драму: они любят друг друга, но не могут быть вместе. Это печально, мы поняли. Мне просто хотелось бы, чтобы в программе был также «Отелло» или даже «Генрих IV».       — Значит, ты не романтик?       — Нет, дело не в этом. Я имею в виду, я люблю романтику. Просто Шекспир романтичен и в других своих пьесах, вот и все. К примеру, возьмем «Перикла», которого, кстати, недооценивают, — Майк прочищает горло и начинает говорить старомодным, драматизированным голосом: — «Одно осталось мне – прильнуть к ее устам и в сладостном блаженстве раствориться. Дай заключу тебя в свои объятья, как в гроб тебя однажды заключил, любимая моя!». Это круто. Или, эм… «Я люблю Вас больше всего на свете. Не странно ли это?» из «Много шума из ничего». Разве это не так просто и в то же время правдиво?       Уилл завороженно молчит. Он скучает по нему так сильно, что это причиняет боль.       — Ты такой задрот.       — Хотя, — продолжает Майк, пребывая в своем собственном мире. Его слова звучат легко, как будто Уилл забросил удочку в его легкие и без труда вытаскивает их крупным уловом, — я полагаю, что «Ромео и Джульетта» – история полностью о любви, и исключительно между двумя людьми. Да, там есть насилие, но тоска просто всепоглощающая… пьеса не существовала бы без любви. «Моя, как море, безгранична нежность и глубока любовь. Чем больше я тебе даю, тем больше остается: ведь обе – бесконечны» – эта цитата лишний раз это подчеркивает. Я имею в виду, это чувство, всеобъемлющая любовь, универсально и современно. Общество постоянно развивается, но мы по-прежнему ограничиваем любовь точно так же, как это делали тогда. Ты можешь быть с ним, ты не можешь быть с ней и так далее. И потом, они действительно любят друг друга, но уже слишком поздно. Это довольно интересно.       — Ну, — во рту Уилла словно пустыня, язык прилип к нёбу, но, тем не менее, он облизывает губы и договаривает: — вот и все. Это твое эссе.       — Это лишь план, — важно поправляет Майк. — Но все же. Спасибо за помощь.       Уилл слышит скрип карандаша по бумаге. Это напоминает ему о тех днях, когда он сам рисовал.       — Помощь?       — Ага, помощь.       — Всегда пожалуйста. Я и не догадывался, что тебе так нравится Шекспир.       — Он, вообще-то, мой второй любимый Уильям, — Уилл краснеет от слишком явного намека, благодарный, что Майк не может этого видеть, и прислушивается к мягким штрихам по ту сторону. Он визуализирует формы звуков и букв: во что они складываются, что обозначают.       В какой-то момент окружение и сам Уилл меняются: теперь у него ослиная голова, шерсть жесткая и всклокоченная. Они снимают сцену, а его партнер… гусь? Птица яростно хлопает крыльями, оставляя на его руках красные следы и пытаясь проникнуть внутрь. Перья разлетаются вокруг, как мягкий снег в суровую зимнюю пору. Гусь сердится на него, громко крякает и клювом кусает за шею. Агамемнон мертв.       — Я потратил на это тысячу долларов! — кричит он.       Уилл отчаянно старается извиниться, до слез сожалея… даже сам не понимая о чем, но единственный звук, который выходит из его рта – это ослиный рев. Он выпучивает глаза, продолжая мычать, и гусь начинает смеяться над ним.       — Ты что, не можешь говорить? И-и-а-а! — издевается гусь. — И-и-а-а!       К ним подходит оператор, затем придвигается ближе в попытке получить лучший ракурс, и Уилл, к своему искреннему ужасу, узнает в нем Майка. Здесь ему все еще тринадцать лет, на нем желтое поло с верхними пуговицами, и его лицо искажается от отвращения, когда он отводит камеру в сторону и словно смотрит Уиллу в душу. Уилл в панике извивается, пытаясь прикрыть свой пенис и оттолкнуть разъяренного, возбужденного гуся.       Майк роняет камеру, которая вдребезги разлетается во всему полу, смешиваясь с перьями, и ровно говорит:       — I hath bought thy 'rotic filmeth, mine own most wondrous Maid (Я купил твой эротический фильм, наипрелестнейший юноша). Thou art mine own minion William (Ты мой любимец, Уильям).

***

      Уилл просыпается от солнечных лучей, падающих на лицо через открытое окно и окрашивающих его розовую кожу в золотистый оттенок, и растерянно моргает, оглядываясь по сторонам. Он замечает свой черный радиотелефон стоимостью в тысячу долларов, подаренный Полом на его день рождения, на полу и тянется к нему, поднося к уху. Он готовится услышать протяжный гудок прерванного вызова, но вместо этого вновь слышит скрип карандаша по бумаге и тихое дыхание, которые узнал бы в мгновенье ока.       — Майк? — зовет он хриплым со сна голосом.       На другом конце ощутимо подпрыгивают от неожиданности, роняя что-то на пол.       — Уилл, ты проснулся!       — Я… засыпал? Как долго я спал? — Уилл трет отяжелевшие веки.       — Ну, — задумчиво тянет Майк, — достаточно долго, что я уже подобрался к выводу.       Уилл смеется, откидывая голову назад и ударяясь о стену. Его шея болит из-за того, что он уснул с опущенной головой.       — Черт, прости. Тебе следовало повесить трубку.       — Я, эм, — Майк смущается, — не возражал, на самом деле. Ты храпишь, как раньше.       — О, господи, — Уилл краснеет, нервно проводя пальцами по своим спутанным волосам. Ему срочно нужен душ. — Это унизительно.       — Нет, это мило.       Майк произносит последнее слово очень тихо, чтобы Уилл его не расслышал, но он, конечно же, слышит и решает обдумать это потом.       — Я тут подумал… — говорит Майк после короткой паузы и прерывисто выдыхает. — Можно спросить тебя кое о чем?       — Д-да, — Уилл отвечает слишком быстро и нетерпеливо. По-настоящему должно смущать то, что он даже не обдумывает отрицательный ответ.       — В общем, мы с Дастином и Лукасом разговаривали сегодня… ой, то есть вчера, о том, чтобы навестить тебя. У нас есть накопления, и мы спросим в университетах подходящее для этого время. Ну, я уже спросил своих преподавателей, и они не против. Мы приедем примерно на неделю.       Уилл молчит, смотря на розовеющий рассвет, и эгоистично думает о твердой коже Майка, его бледных веснушках и родинках, рассыпанных по спине, как звезды на ночном небе. Они образуют целые созвездия, и Уилл привык читать их так, словно они могли предсказать ему будущее.       — Я не знаю, Майк… Не думаю, что тебе это понравится.       Он знает, что Майк не ждет подобного ответа. Майк ожидает, что Уилл откликнется на его зов, что у него всегда будет птичка, которую можно подобрать на подоконнике.       — Что ты имеешь в виду?       — Я не хочу, чтобы вы видели меня таким. Я теперь другой. Одно дело, когда это разговор по телефону, но…       Чувства Майка явно задеты, каким-то образом это ощущается даже на таком расстоянии. Уилл, хоть и чувствует дискомфорт, не настолько раскаивается, чтобы взять свои слова обратно.       — Я думал, ты сказал… Ты сказал, что скучал по мне, — его голос обиженно срывается. — По всем нам.       — Я скучаю. Вот почему ты не можешь… Смотри. Тебе бы это не понравилось, ты бы возненавидел… Вы все возненавидели бы меня. Я знаю, что вы знаете, чем я занимаюсь, но если бы вы увидели меня… Мою жизнь… — Уилл с грустью оглядывает свою комнату, пустую и совершенно не обжитую. Рядом с кроватью стоит мусорное ведро, заполненное использованными презервативами. — Я не тот человек, с которым тебе хотелось бы появляться на людях. Ты подвергнешь себя опасности, если будешь дружить со мной, и я не могу этого допустить.       — Я знаю, кто ты, Уилл, — настаивает Майк. — Я знаю, чем ты занимаешься. Я видел твои фильмы, журналы и фотографии. О чем ты вообще говоришь?       — Это образ, который ты можешь отделить от меня, потому что «знаешь», что я притворяюсь – вот как ты справляешься. Тебе было бы противно, если бы ты понял, насколько все это правда.       — Перестань говорить так о себе! — голос Майка умоляющий, добрый и одновременно с этим приводящий в бешенство. — Может быть, я скучаю по тебе. Может быть, мне нужно тебя увидеть, невзирая на последствия. Я не могу… я только об этом и думаю, Уилл. Какая у тебя жизнь. Я сойду с ума, если ты не дашь мне посмотреть.       — А что насчет Лукаса и Дастина? — спрашивает Уилл. — Пол не позволил бы мне пригласить только тебя. Он уже убежден, что я… влюблен в тебя, или что-то в этом роде.       — Вы говорили обо мне?       — Да, Майк, — Уилл глубоко вздыхает, готовясь вывалить все свои секреты. — Я рассказал о тебе, чтобы он трахнул меня достаточно жестко, потому что это единственный способ для меня получить удовольствие: если он назовет меня грязным педиком и ударит. Это то, что мне нравится. Я такой, какой есть; я нисколько не притворяюсь на видео. Когда я стону, это искренне исходит от меня. Потому что это то, в чем я хорош: когда меня используют, когда мне причиняют боль. У меня это получается лучше всего, что я когда-либо делал в своей жизни. Я знал это с детства – что я человек, который проигрывает. Это то, каким я родился, и я не собираюсь меняться, пока это не убьет меня, ясно? Вот человек, к которому ты хочешь прийти.       К тому времени, как Уилл заканчивает, его дыхание становится тяжелым и затрудненным, а глаза слезятся. Он все еще такой плакса.       — Я тебя не боюсь и никогда не буду бояться, — говорит Майк после короткого молчания. — Но если ты боишься себя настолько, что не позволишь мне увидеть тебя в самом неприглядном виде, я уважаю это.       — Пошел ты, — выплевывает Уилл, заливаясь слезами.       Он кладет трубку прежде, чем Майк успевает сказать еще одну безжалостную правду.