House of Memories

Maroon 5 - Lost

В ярости ветра первой всегда восстает пыль – беспощадная, слепая. Она обрушивается на лицо, словно песок сквозь пальцы судьбы, стремясь проникнуть в самую душу, оставляя на губах горький привкус поражения. Вкус пепла, вкус безысходности, скрип на зубах, от которого кровь стынет в жилах. Это ощущение перерастает в глухую безысходность, потому что никогда не знаешь, сколько еще придется выплевывать эту мерзкую взвесь, даже если губы плотно сжаты в момент бушующей стихии. – Шевелится, – слабый шепот, словно эхо далекой надежды, доносится до измученного сознания Виктора. Веки – тяжелые, предательские, не желают открываться, словно удерживают его в темнице небытия. Все тело – словно чужое, скованное болью. Где-то глубоко под ребрами завязался тугой, невыносимый узел, напоминая о его изломанном, больном теле, которое с самого рождения кричало о себе болью, доказывая, что он жив… Но сейчас… Он не чувствует ни рук, ни ног, ничего. Неужели он мертв? – Эй, чудик, если слышишь меня, не дергайся. Тебе досталось. Просто дыши спокойно, как только сможешь, – голос, юный, мужской, полный нетерпения, но в нем проскальзывает искра заботы. – Да ты чертов везунчик, – добавляет девушка, и в ее голосе слышится надменное презрение. Подростки, – мелькает в голове у Виктора. Последняя фраза обжигает, словно плевок в душу. Если бы только он мог… Если бы только у него были силы закатить глаза. Агрессия – вот его первая, инстинктивная реакция, единственное, что он еще мог себе позволить. Его отвратительный характер, его гениальность – то, чем он всегда гордился, его щит от жестокого мира. Поэтому, что бы сейчас ни происходило, Виктор уверен: как только он сможет пошевелиться, он обрушит на этих детишек всю свою желчь. От этих мрачных размышлений его отвлекает прикосновение к рукам. Тело вздрагивает, против воли, как будто оживает. Они на месте. С облегчением, словно гора с плеч, отступает страх. Без ног еще можно жить, но потеря рук. Это было бы невыносимо, непростительно, это была бы кража самой его души. — Сейчас будет больно, просто предупреждаю, чтобы потом ты не говорил мне гадости, — в голосе девушки не было и капли сочувствия, лишь ледяная отстраненность, и ее действия лишь подтверждали это. Виктор едва успел осознать смысл ее слов, как его накрыла обжигающая, безжалостная волна боли. Она вырвала его из нежных объятий сна, еще секунду назад ласково укрывавшего его тело, и швырнула в ад агонии. Если бы Виктор сказал что чувствовал что-то подобное за всю свою жизнь это было бы наглой ложью, потому что никогда боль не была настолько сильной. Ему было больно каждый день, но сегодняшняя боль была несопоставима со всем что он ощущал ранее. Его постоянная спутница отягощала дни, но сегодняшняя агония была равноценна смерти И вот он чувствует свое тело, чувствует, как раскаленное железо вливается под кожу, а затем ее осыпают едкой солью. Нестерпимо хочется содрать с себя кожу и броситься в ледяную воду, чтобы хоть немного утолить этот невыносимый жар, безжалостно касающийся ребер, стискивающий своими могучими руками и выкручивающий внутренности. Мысли Виктора судорожно бьются и остаётся лишь та, где его агония равносильно извергнутым кишкам к его ногам. Его крик, несдерживаемый ничем, вырывается из груди, а глаза наполненные слезами не могут более держать влагу и та орошает его щеки, оставляя за собой горячие следы тихого ужаса, что пульсирует в висках юноши. Тошнота подкатывала к горлу, голову вело, а тело кричало красным сигналом SOS о неминуемом обмороке. Пелена перед глазами медленно рассеивалась, и взгляд отчаянно зацепился за тугие синие косы юной девушки, словно за спасительную соломинку. Затем внимание переключилось на крупную ладонь, сжимавшую зловещий шланг, и, наконец, остановилось на совсем юной девочке, что судорожно вцепилась в его трость , как в последнюю нить, связующую его с реальностью. Ее глаза стали последней мыслью, последним лучом света перед тем, как мир снова рухнул в бездонную пропасть тьмы. На языке, пересохшем от страха и боли, мерзко осел привкус горькой, грязной пыли. — Убери ноги, — прохрипел Виктор, веки его с трудом разомкнулись. Голос дрожал, словно струны старой, надломленной скрипки. И было отчего: он помнил адскую агонию, пронзившую его до того, как сознание угасло. Сорванный голос – ничтожная плата, по сравнению с тем, что он не имел ни малейшего понятия, где находится и как долго здесь пробыл. Если прежде пробуждение приносило лишь сонную пустоту, то теперь тело встретило его мучительным хором боли. Холодная дрожь терзала кончики пальцев, под ребрами ныла тупая, изматывающая боль, а чужие, грубые ботинки давили на ноги, вызывая тошноту, сравнимую с той, что мучила после светских приемов, на которые он ходил из-за… — Хэй, Джейс, тебе лучше? — При звуке чужого имени Виктор болезненно дернулся. Ошибка, пронеслось в голове. Мир поплыл, и он неминуемо рухнул бы на пол, если бы сильные юношеские руки не подхватили его в последний момент. Острая, как нож, боль пронзила поясницу, а сердце забилось в груди, словно пойманная птица. В памяти всплыл обрывок: он стоит у булочной, беззаботно жуя "тот самый вкусный круассан", который и вправду был восхитителен. Джейс поглощал их тоннами. Но это последнее, что помнил Виктор: булочная, круассан и… что-то еще, что-то оглушительно громкое. Взрыв. Чудовищный взрыв, за которым последовало падение в бездну. Но Талис рядом точно не был. - Сейчас стошнит на тебя, – хрипло предупредил Виктор, и его действительно выворачивает прямо на ботинки парнишки. Тот не дрогнул, остался неподвижным столбом, лишь сильнее стиснул плечи Виктора, отпуская только тогда, когда хрип начал душить его. И снова этот спасительный мираж – синие косички, и теплая волна, вливающаяся в пересохшее горло. Вода. Боже, какая благословенная вода, хоть и с привкусом земли. "Прекрасно," – криво усмехнулся про себя Виктор, – "но лучше, чем желчь, осевшая в горле". - Ты – сплошная головная боль, Джейс-с-с-с-с-с… – прошипела синеволосая, опускаясь на колени. Их взгляды встретились, сцепились на долгие, мучительные секунды. Краем сознания Виктор уловил, как мальчишка, словно одержимый, оттирает с земли мерзкие следы… то ли его истерзанных органов, то ли его агонии. А синеволосая, тяжело вздохнув, прижала к себе маленькую обезьянку, словно ища в ней утешение. Предмет в тонких пальцах тихонько рокочет будто вот-вот взорвется. Механизм на пружинах. Отсоединяется чикой как на гранатах, не опасен, или? Виктор лишь едва заметно приподнял бровь. Не опасен? Иначе зачем выхаживать, словно хрупкого птенца, чтобы потом взорвать на койке, с которой он не в силах подняться? Нелепость. Уголки ее губ дрогнули в мимолетной, словно тень, усмешке, тут же угасшей, сменившись растерянностью. Она смотрела на Виктора словно сквозь, словно видела впервые, и шептала, боясь нарушить хрупкую тишину, боясь спугнуть ее дыханием: – Ты не помнишь, как тебя зовут? Ты знатно приложился, раз разлегся в койке… – она начала загибать длинные, аристократичные пальцы, ногти которых пылали вызывающим цветом ее волос – цветом глубокой, штормовой синевы. Виктор устало закатил глаза, мечтая об этом с самого пробуждения. Во рту стоял вкус земли, терпкий и горький, как забытое разочарование. Он выдохнул сипло, словно из самой глубины израненной души. С каждым вдохом и выдохом легкие жгло нестерпимо, будто их пытали раскаленным железом, выжигая последние искры жизни. – Виктор. Мое имя – Виктор, не Джейс. Я – Виктор, – собственный голос резанул слух, словно ржавый металл. Мужчина едва слышал себя, но произносил каждое слово медленно, вкладывая в него всю волю, чтобы донести до застывших в изумлении слушателей. Четыре пары глаз, расширившись, уставились на него. Светловолосый парень тихо хмыкнул, небрежно усаживаясь на грубо сколоченный стул, и лениво почесал подбородок, разглядывая Виктора. – Когда мы тебя нашли, если точнее Джинкс – парнишка ткнул смуглым пальцем в сторону девушки, расположившейся у его ног. Блондин не успел закончить свою мысль, ранее упомянутая Джинкс тут же его перебила. – Я тебя нашла, если быть точной. Мы решили, что ты уже отдал концы, и, наверное, так и было какое-то время. Но ты задышал. И знаешь, довольно энергично. Пытался встать, что-то такое… Но на двух сломанных ногах далеко не убежишь. Может, и уполз бы, но я тебя поймала, – Джинкс, казалось, забавлял собственный рассказ. Она то и дело закатывала глаза и крутила в ладонях заводную обезьянку. Девушка наигранно нахмурилась, но в следующее мгновение подалась вперед, почти наваливаясь на Виктора. Ее серо-голубые глаза буравили его, словно пытаясь проникнуть в самую душу. Но Виктора это не пугало. Он вырос в Зауне. Он сам был тем еще психом. И чего бы ни добивалась Джинкс, ей ничего не светит. — Ты просыпался, помимо этих двух раз, еще дважды. Мы спрашивали твое имя, и ты ответил: Джейс, поэтому… — Голос юноши был истощенным, словно выжатый лимон. Виктор до боли знакомо узнавал эту усталость. Он видел ее в своем зеркале бессчетное количество раз, и в глазах Джейса, когда тот отрывался от непосильной работы. Его вырвал из омута воспоминаний звонкий голосок. Девочка, бережно державшая его трость, которую мужчина ранее даже не заметил, стояла рядом с кроватью. Она выглядела помятой, но в ее взгляде не было той всепоглощающей измученности, что читалась у старших. Малышка несмело подошла ближе и протянула ему его «третью ногу». — Его зовут Экко, а я Иша. Ты попросил сохранить это для тебя, — прошептала она, словно делилась сокровенным. Виктор благодарно принял трость дрожащими пальцами, сжимая ее так сильно, словно цеплялся за ускользающую жизнь. Взгляд невольно зацепился за букву «Т», мерцающую сусальным золотом. А с рукояти на него смотрела лисица с глазами из чистого золота. Уголки губ Виктора дрогнули в слабой, едва заметной улыбке, тщетно пытаясь сдержать волну воспоминаний, захлестнувшую его с головой.

***

Усидчивость была одной из самых сильных сторон Виктора. Обычно он мог работать часами, погрузившись в дело без остатка. Но сейчас, словно околдованный беспокойством, он ерзал на стуле. Маленькие колесики издавали нервный скрежет, каждый раз, когда Виктор оборачивался, чтобы бросить взгляд на заметки, хаотично разбросанные по доске за его спиной. Если бы мужчина мог дать имя этому дню, он окрестил бы его кромешным адом. Холод ему был привычен, редкий день обходился без леденящего озноба, но сегодня… о, сегодня он предпочел бы оказаться в самой сердцевине снежной бури, лишь бы не ощущать этот всепоглощающий жар. Пот струился градом, уравнение упорно не желало сходиться, и словно этого было мало, Джейс бесследно исчез. Резко обернувшись на стуле, Виктор с осторожной надеждой покатил к доске, где лихорадочно набросал список необходимых проверок, словно отчаянно пытаясь ухватиться за соломинку. Но доехать не успел. Грохот распахнувшейся двери, словно раскат грома, пронзил тишину лаборатории, и в помещение ворвался Джейс, лицо которого сияло безумной, ослепительной улыбкой. Улыбка, яркая и хищная, обнажала безупречный ряд зубов на гладко выбритом лице В ней читалось что-то… дикое, неконтролируемое, пугающее и завораживающее одновременно. Несколькими стремительными шагами преодолев расстояние, Джейс опустился на колени возле Виктора, протягивая ему трость. В ореховых глазах Джейса пылал неугасимый костер, от него исходила обжигающая волна жара. Смуглая кожа, тронутая сажей и краской, алела румянцем жизни. Виктор не сразу заметил повязку, пропитавшуюся багряной кровью. Этот непоседливый мальчишка вечно норовил пораниться, а увлеченный своим ремеслом, мог истекать кровью, не замечая боли. Это беспокоило Виктора до глубины души, но сейчас он и вовсе не мог разобрать, что тревожило его больше: кровоточащая рана Джейса, или сам Джейс, опустившийся перед ним на колени и улыбающийся лучезарно, как само солнце. Или эта трость, выполненная в цветах Его дома, Талис, которую он, очевидно, собирался подарить, и которую он, несомненно, выковал своими руками, вложив в нее частичку своей души. Холод пронзает Виктора до костей, заставляя его дрожать, а из груди вырывается тихий, смущенный вздох. Кровь приливает к щекам, обжигая их жаром стыда и смятения. Он отводит взгляд, полный сложной гаммы чувств, медленно поднимаясь, чтобы случайно не коснуться Джейса. — Советнику не пристало стоять на коленях, встань, Джейс, — произносит Виктор с напускным равнодушием, в котором, однако, слышится едва уловимая дрожь. Он подходит к своему столу, ища спасения в привычных действиях. Аптечка появилась здесь вскоре после появления Джейса – необходимость, продиктованная неукротимым нравом младшего. Несмотря на всю свою мягкость, Джейс оказался упрямым и проницательным. Ни холодный тон Виктора, ни его колкости, ни даже грубость не могли задеть Талиса. Он словно видел душу Виктора, пропуская мимо ушей большую часть неприятных замечаний. Виктор уже приготовил чистый бинт и антисептик, когда внезапно вздрогнул. Его спину обожгло нестерпимым жаром, а в нос ударил запах жженого металла, краски, крови и обжигающего пламени. — Это — вырывая слова из самой глубины своей сущности, вместе с судорожным вдохом, произносит Талис - Тебе - и протягивает трость, словно отдавая часть себя. Его широкая грудь робко касается острых углов плеч Виктора, словно боясь поранить не только тело, но и душу. Горячий шепот обжигает волосы Виктора, заставляя того вздрогнуть – то ли от неожиданности, то ли от этой внезапной, почти невыносимой близости. Свободная рука Талиса ложится на стол, очерчивая невидимую клетку, и теперь, куда бы ни двинулся брюнет, его неминуемо схватят. " Это плохо… хуже некуда" , – проносится в голове Виктора больная нога скручивается в мучительном спазме. Тонкие, дрожащие пальцы неуверенно отрезают клочок бинта. С трудом, преодолевая острую боль, Виктор поворачивается. Талис, застыв в ожидании, смотрит на мужчину напротив. В глазах – немой вопрос, нижняя губа предательски дрожит. Джейс всегда так выглядит, когда чувствует недовольство старшего. И, о боже, это даже близко не то, что сейчас чувствует Виктор. Джейс нетерпеливо переводит взгляд на трость, затем снова на партнера. Широкие брови взлетают вверх, образуя мягкий вопросительный домик. Старший сдается. Склонив голову набок, Виктор осторожно касается пальцами раскаленной стали. Кожа рук обманчиво прохладна, будто лед, противостоящий пламени, и от этого контраста по телу вновь пробегает дрожь, не столько от холода, сколько от осознания неизбежного. Трость была красива. Нет, не просто красива… она была воплощением изящества, произведением искусства, в котором застыла вечность. Великолепна. Золотисто-белая трость венчалась лисьей головой. Приоткрытая пасть зверя обнажала ряд обманчиво острых зубов, а глаза, цвета расплавленного золота, лучились нескрываемой хитрецой. Виктор провел пальцами по гладкой мордочке и невольно улыбнулся – теплая поверхность приятно ласкала кожу. Едва заметная защелка у основания головы тут же привлекла его внимание. Одобрительный смешок, донесшийся со стороны партнера, лишь подстегнул интерес. Мужчина мягко потянул за конструкцию, и голова лисы легко распахнулась, взметнувшись вверх. Глаза Виктора расширились от неожиданности. Он понял: из основания трости извлекалась увесистая часть. Осторожно вынимая ее, Виктор принялся рассматривать кинжал. Короткое лезвие казалось невероятно острым, и испытывать его на прочность сейчас совсем не хотелось. На удивление, конструкция почти не ощущалась в руке. Очевидно, Джейс вновь пустил в дело весь дорогостоящий металл, который они использовали для ортеза Виктора ранее. Кивнув своим мыслям, Виктор бережно вернул кинжал в « ножны ». Взгляд его задержался на изящной трости: строгий силуэт, оплетенный золотыми листьями, и пламенеющая красно-золотая литера «Т» в самом центре. Задержав взгляд на инициале, Виктор дернулся и опустил ладони на стол возле бедер. « Это слишком », – подумал он, сжимая пальцами ткань бинта. Глубокий вдох, и он поднял глаза, полные невысказанного протеста, но его оборвали, не дав и шанса. Горячая ладонь, все еще покоившаяся на его плече, осторожно сжалась. Лицо Талиса было серьезным, но в глубине глаз мерцала ласковая улыбка, от которой у Виктора перехватило дыхание и болезненно сжалось сердце. – Она для тебя, Виктор. И никаких отказов, никаких оправданий, почему ты не можешь её принять я слушать не намерен, – голос Джейса был ровен, как гладь ледяного озера. Так он говорил на заседаниях Совета, когда хотел вложить мысль в сознание, словно высечь её на камне, не оставляя ни малейшего шанса для возражений. В этом спокойствии пульсировала стальная воля, и Виктор знал – спорить бесполезно, его не услышат. – Да, Советник, – слова сорвались с губ Виктора, пропитавшись горечью усмешки. Язвительность была его щитом, его единственным оружием, когда отступать некуда, когда предательский румянец обжигал щеки, а ноги отказывались держать. Приняв трость из рук Талиса, Виктор опустил взгляд, стараясь скрыть внезапную дрожь. Джейс, словно боясь спугнуть чудо, бережно провел пальцами по своему творению, от изящной лисьей головы до самого основания, мимолетно, но ощутимо коснувшись загрубевшими пальцами руки Виктора. Еще один тихий щелчок заставил Виктора поднять глаза. Джейс, накрыв его пальцы своими, повел конструкцию вверх, наполняя пространство невысказанной нежностью. Трость, до этого лишь несмело касавшаяся худых бедер, выпрямилась, гордо достигая роста Талиса. Складная ручка, словно сотканная из воздуха, мягко легла под мышку Виктора, предлагая ему долгожданную опору. – Удивительно, – только и смог вымолвить Виктор, запрокинув голову. Он любовался драгоценностью, которая была не только прекрасна, но и, как оказалось, весьма практична. Джейс, закусив щеку изнутри, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, одарил Виктора широкой, светящейся улыбкой. В этой улыбке было все: надежда, поддержка, любовь. – Эскиз рисовал я… вместе с мамой. Это было последнее, что сказал Советник, прежде чем стремительно покинуть лабораторию, оставив Виктора одного, опирающегося на свой подарок. Он продолжал крепко сжимать бинт в руке, словно боясь отпустить воспоминания, а изящная буква "Т" касалась непокорных волос на виске холодным, но теперь уже нежным, металлическим поцелуем. Этот поцелуй напоминал о тепле, о заботе, о том, что он не один.