House of Memories

YUNGBLUD - Zombie

Джинкс не соврала о сломанных ногах, но утаила переломы рёбер. Почему? Ответ мучительно очевиден. Дышать было больно, но терпимо. Воспоминания унесли Виктора в далёкий мир прошлого, поэтому ребята оставили его в покое, разбрелись по углам, каждый в своей скорлупе. И лишь Иша оставалась рядом, словно пытаясь навеки вписать в сердце каждый дрожащий отблеск боли на лице Виктора. Время словно остановилось, пока он, вцепившись побелевшими пальцами в трость, тонул в бездонных омутах ее глаз, ища там утешение и понимание. Подняться с этой жесткой, пыльной постели казалось непосильной задачей. Измученное долгим ожиданием тело молило о глотке свежего воздуха, о малейшем движении, способном разогнать сковывающую его усталость. Лишь с пятой отчаянной попытки, при поддержке Иши, он сумел подняться с кровати. Несмотря на её юный вид, в ней чувствовалась сила, закалённая жизнью в Нижнем Городе. Чего ещё можно было ожидать от дитя, взращённого в безжалостных объятиях Зауна? хромая, Виктор, словно израненный зверь, поплелся к двери, каждый шаг отдавался болью не только в теле, но и в душе. Скрип старой створки отозвался в нем эхом прошлых потерь, обнажив взору хаос разрухи. Обломки, грубо сметенные в подобие лабиринта, напоминали о безжалостности судьбы. Тяжело вздохнув, он двинулся вперед, ведомый маленькой, доверчивой ладошкой – единственным лучом тепла в этом ледяном мире. Путь оказался недолгим: всего пара поворотов, и впереди забрезжил свет. Подойдя ближе, Виктор различил неоновую вывеску, изображавшую дерево. "Таких в Зауне не растет", – промелькнуло в голове, но упрямый ребенок уже тянул его дальше, не позволяя задерживаться ни на секунду. Виктор осторожно пробирался сквозь завалы, ступая по обломкам, словно по хрупким осколкам былого величия, в то время как Иша резво перепрыгивала камни. Порода мрамора безошибочно выдавала их местоположение – дорога Верхнего Города, таких не найти в Зауне. С каждым шагом он отпихивал тростью очередное препятствие, с благодарностью опираясь на хрупкое плечо девочки, ставшее его единственной опорой. Тело предательски дрожало, умоляя остановиться, вернуться обратно в спасительную тень. Но если бы Виктор всегда слушал его робкие протесты, он никогда бы не добрался до лаборатории, и, вероятнее всего, давно бы покоился в холодной земле. От мрачных мыслей его отвлекло лёгкое касание – кто-то дёрнул за край куска синей ткани, в которую его заботливо облачили дети. Его собственная одежда исчезла бесследно, и он осознал это лишь сейчас. Впрочем, неудивительно, тогда было не до этого. Пройдя по узкому коридору, усыпанному осколками колб и запчастями, взгляд Виктора невольно зацепился за вывеску. Ту самую, злополучную вывеску булочной. — Круассаны я больше не ем, — пробормотал он себе под нос, украдкой взглянув на Ишу. Её шлем съехал набок, обнажив круглое личико. Несмотря на хаос, царивший вокруг, в её янтарных глазах плескалась жизнь, даря слабую надежду и делая эту минуту чуточку легче. — Джинкс нашла тебя там, — кивнула девочка, подтверждая свои слова и указывая пальцем в неопределённом направлении. Виктор проследил за её жестом и нахмурился. Свалка. Теперь понятно, как он вообще умудрился выжить. Нижний город, клоака мира, ирония судьбы, спасшая Виктора от неминуемой смерти. Пройдя немного вперёд, он поднял голову, изучая переплетение балок и обломков. Там, где зияла огромная дыра, теперь пролегла новая дорога. Кто бы мог подумать, что Совет раскошелится на это? Нижний мир никогда никого не волновал. Усаживаясь на гору мусора, Виктор лениво подобрал трость, обхватывая ладонями лисью морду. Крутившаяся рядом Иша то и дело проваливалась в отходы, но тут же выбиралась, чтобы снова ринуться в зловонную пучину. Очевидно, смрад её не смущал. Виктору же отлично было известно, что это за запах: разлагающиеся тела, запекшаяся кровь и пыль. Почему-то последнее раздражало больше всего. Так же, как и тупая боль, проявившаяся лишь сейчас. Рёбра ныли нещадно, а повреждённые ноги подрагивали. Сидеть было так же мучительно, как и лежать. Превозмогать физическую боль он умел, но вот с моральной справляться было куда сложнее. Мысли метались, не давая покоя. Не выживание ради выживания, а ради чего-то другого… Перед глазами мелькали лица: Джейс, Химена. Горькая улыбка тронула тонкие губы. Эта женщина заботилась о нём, как о родном сыне, а он не сдержал одно из двух данных ей обещаний, вырванных шантажом. Не позаботился о себе. Хотя, справедливости ради, в данный момент это от него зависело не больше, чем от воли случая.

***

Виктор, по правде говоря, не помнил, как дал согласие на эту безумную авантюру. Да и был ли вообще момент осознанного выбора? После изнурительных пяти дней в лаборатории его разум, словно истощенная губка, вбирал лишь суть, отбрасывая пустые слова, которыми Джейс пытался отогнать подступающее безумие. И вот, он сидел за столом напротив женщины, в чьих волосах серебрилась предательская прядь, и улыбался, как жалкий дурак. Волнение – обычное дело, но впустить в свой дом кого-то из Зауна… Это было неслыханно в Пилтовере. Пусть дом Талис и не был самым влиятельным, но все же это был знатный дом. Дрожь, с которой Виктор отчаянно боролся, должна быть понятна каждому здесь. Он молил об этом всем сердцем. Химера Талис оказалась удивительно приятной женщиной. Ее теплая улыбка, словно ласковый свет, окутывала Виктора. Теперь он понимал, откуда в Джейсе столько доброты… Эта мысль вызвала у Виктора невольную улыбку, что не укрылось от проницательного взгляда хозяйки дома. — Не знаю, чему ты улыбаешься, милый, но искренне надеюсь, что этому восхитительному пирогу, – Слова миссис Талис прозвучали мягко, почти ласково, но взгляд ее обжигал холодом, пронзая Виктора насквозь. В нем читалась материнская тревога и стальная решимость – орлица, не позволяющая несмышленому птенцу сорваться в опасный, преждевременный полет. Встретившись взглядом с Джейсом, Виктор изумился. На его лице играла беззаботная, почти дерзкая веселость. Казалось, происходящее его забавляет, и он не пытался это скрыть, одаривая Виктора игривой ухмылкой, лишь слегка обнажая кончики острых клыков, что таили в себе какую-то темную, неотвратимую притягательность. Медленно поднеся чашку к губам, Виктор робко отпил сладкое молоко. Очевидно, Джейс предупредил матушку о его странных, детских пристрастиях. Он почувствовал, как краска стыда заливает щеки. – Пирог… поистине изумительный, благодарю, мэм, – пробормотал он, ощущая горечь фальши в собственном голосе. Тихий, словно змеиный, смешок заставил его поднять взгляд. Она тоже потешалась над ним. В этот момент Виктор почувствовал себя загнанным зверьком в клетке, за которым с хищным любопытством наблюдает опасный зверь. Кровь медленно закипала, пальцы невольно, до боли, сжимались на хрупком фарфоровом ушке чашки, готовые раздавить ее в любой момент. "Стоит уйти. Бежать. Нет, не стоило вообще приходить. Это все какая-то… изощренная пытка." Мягкий, обволакивающий женский голос, полный непонятной, тревожной нежности, прервал этот лихорадочный поток мыслей, а теплая, словно пытающаяся приласкать, ладонь осторожно накрыла кончики его сведенных судорогой пальцев. - Мой сын болтлив, как майская сорока, думаю, объяснять тебе это излишне, верно? Он, кажется, вызубрил каждый твой рабочий день, расписывая, что его Партнер – гений, светоч, умнейший ум Пилтовера и Зауна, вместе взятых. Не знаю, что творится в твоей голове, Виктор, но уверяю, моё сердце ликует, хотя ещё год назад я грозилась вычеркнуть его из жизни, – слова сорвались, словно ядовитые дротики, и женщина отпустила руку Виктора, молниеносно оказавшись рядом с Джейсом. Тот лишь устало выдохнул, а взгляд его ореховых глаз нервно метнулся в сторону, выдавая смущение предательским румянцем на щеках. – Я угрожала ему, говорила, что порог моего дома ему заказан, пока он не приведёт тебя, дорогой. И ради всего святого, никакой чопорности. Просто Химена, – отпустив наконец руку Виктора, Талис одарила его мягкой, лучистой улыбкой, смотря прямо в душу. Виктор почувствовал себя до крайности нелепо. Он привык к язвительным взглядам, к пренебрежению, клейму калеки из трущоб, отброса общества. Но вместо привычной злости в груди зародилось смятение, непрошеное смущение, которое он не знал, куда спрятать, словно обнажили его самую уязвимую часть. - Мне тоже очень приятно познакомиться с вами, Химена. Прошу прощения за столь запоздалое знакомство, - сломлен ли Виктор под тяжестью чужого влияния? О, да. Без сомнений. Никогда прежде он не слышал столько искренней заботы в голосе, обращенном к нему, разве что от Джейса. Химена обезоруживала своей добротой, лучезарной улыбкой и неподдельной искренностью. Чувствуя, как отступает въевшийся стыд, Виктор с решимостью вонзает вилку в аппетитный кусочек пирога, который, к его удивлению, оказывается просто восхитительным, и отправляет его в рот под пристальным, но полным тепла взглядом семейства Талис. Если бы кто-то спросил его, мог ли он когда-нибудь представить себя в чужом доме, не чувствуя себя бременем, лишним звуком в мелодии смеха и искренней радости, он бы ответил без колебаний: "Нет!". Но вот оно – происходит. Химена, с гордостью, достойной матери, демонстрирует ему детские изобретения Джейса, свои собственные, полные инженерной мысли прототипы чего-то невообразимого. Легкие поддразнивания, на которые Виктор поначалу отвечал лишь тихими репликами и робкими смешками, постепенно таяли в тепле этого дома. Смущенный, но полный энтузиазма младший Талис, то и дело шныряющий возле него, поддерживая свою мать и едва ли не требуя похвалы за свои творения. И от этого зрелища улыбка Виктора становилась все шире, а его глупое, израненное сердце наполнялось неведомым доселе, щемящим теплом. Даже крепкие объятия от Хелены в конце вечера были приняты не с протестом, а с тихим, испуганным удивлением. Глава семейства уткнулась кончиком носа в его плечо, наотрез отказавшись отпускать, пока он не пообещает беречь себя и ее сына. "Ведь в нашем доме так принято," – прозвучало в ее голосе, полном нежности и надежды. У Виктора попросту не было выбора. Эта ситуация была настолько далека от его привычной реальности… Неловко пролепетав, что он возьмет на себя ответственность за заботу о себе и о Джейсе, он наконец был освобожден из цепких, но любящих объятий. И тут же передан в еще более крепкие, джейсовские. Младший Талис светился от счастья, словно солнце. В его ореховых глазах плескались нежность, радость, гордость… и что-то еще, что Виктор не мог до конца понять. Семья. Вот, что пронеслось в голове Виктора. Вот, что это за чувство, от которого так сжимается сердце. Он обрел семью.

***

Если бы существовала хоть малейшая возможность вернуться назад, в тот драгоценный осколок прошлого, Виктор бы впился в Химену, словно утопающий в спасительный круг, обнимая так крепко, как только возможно, навсегда запечатлевая ее образ в своем сердце. Джейса он прижал бы к себе с отчаянной нежностью, пытаясь сохранить их лица, их тепло в самой глубине души. Но неумолимая реальность сжимала тисками, окружая со всех сторон удушающим смрадом разложения. Тошнотворный запах смерти проникал в самую душу, резал глаза, из которых безудержным потоком лились слезы – горькая дань утрате. И только Иша, казалось, оставалась невозмутимой. Эта маленькая девочка, что еще недавно копалась в грудах мусора, теперь, словно окаменев, сидела на обломке камня, подставляя свое нежное личико единственному, робкому лучу солнца, пробившемуся сквозь зияющую брешь в разрушенном полу. "Схалтурили," – пронеслось в голове Виктора, и он резко обернулся на хруст, донесшийся из-под арки, ставшей для него вратами в этот кошмар. В проходе стоял Экко. Медленно приближаясь, парень не мог скрыть отвращения, его лицо кривилось, от отвратительного запаха. Он старался дышать через рот, словно это могло спасти. Перебрасывая трость из руки в руку, Виктор ждал, пока младший сядет рядом. – Тут всегда была свалка, но я никогда не мог представить, что она превратится в кладбище, – прошептал Экко. В голосе его звучала надломленная боль утраты. Виктор знал этот звук – в его собственных мыслях эхом отзывалась та же самая скорбь. – Солдаты приходили несколько раз, но не сказал бы, что они чем-то помогли. Побродили и… – парень устало махнул рукой, тут же проведя ладонью по лицу, словно стирая с него отпечаток бессилия. Подперев подбородок рукой, он лениво наблюдал, как Иша медленно съезжает с кривой балки обратно в кучу мусора. - Правда в том, что взрыв этот забрал целую жатву жизней, Виктор. Миротворцы вытащили немногих своих, да и то, далеко не всех, а нас бросили здесь, словно отработанный материал. До нас верхним никогда не было дела, - мужчина нахмурился, чуть склонив голову набок, и в этот момент сквозь пелену оглушительного "хо" в его голове пробилось осознание горькой сути. Виктор усмехнулся, проведя рукой по щетинистому подбородку, но тут же поймал на себе взгляд, полный укора. Он замотал головой, словно отгоняя наваждение, откашлялся и медленно, с трудом поднялся на ноги. – Не смотри на мою трость, Экко. Это всего лишь дар… напоминание от моего партнера. Я родился и вырос в Зауне, и лишь ценой невероятных усилий, благодаря одному лишь уму, сумел вырваться из этой клоаки. Но, как видишь, ненадолго. Я все-таки рухнул обратно, – Виктор выдохнул сдавленно, и его тело невольно дрогнуло. Бережные руки Экко вновь поддержали его, словно крылья ангела. Не отрывая взгляда от лица юноши, в котором читалось искреннее удивление, он усмехнулся с горечью: – Упал в буквальном смысле, Экко. Не осуждай меня за стремление к другой жизни… к выживанию. Ты не хуже меня знаешь, что это такое – каждый день бороться за глоток воздуха, – в голосе Виктора, несмотря на всю боль, сквозила усталая уверенность. Руки, столько раз спасавшие его, исчезли, как только он обрел шаткое равновесие. Падение… Он не помнил его, но горечь утраты, захлестнувшая сейчас, обжигала душу невыносимым пламенем. Шагая обратно в темноту, откуда он возник, мужчина с хрустом сжал трость в побелевшей ладони. – Я благодарен Вам за то, что Вы спасли мою жизнь, Экко. Я не просил об этом, но… искренне благодарен. И если я смогу выбраться из этой дыры, будь уверен, я не забуду Вашего великодушия. В долгу не останусь, – это были последние слова, сорвавшиеся с его губ, прежде чем он окончательно растворился в непроглядном сумраке, ведущем обратно в нору, в которой он пробыл в отчаянии еще до того, как очнулся.