Ложная невеста.

      Холод цеха въелся в кости глубже, чем страх, сковавший горло Каи. Он прислонился к мокрому от конденсата камню, пытаясь унять дрожь в израненных руках. Рассвет был лишь призрачным обещанием за черными стенами замка. Внезапно, как материализовавшаяся тень, Эреб возник в проеме. Не с ножом. В его руке, сжимающей рукоять с бесчеловечной силой, был костолом. Массивная металлическая головка, уродливо бугристая, тупая сторона для дробления, зазубренный крюк – орудие мясника для самых крепких костей. Его сине-черные глаза скользнули по Каи – все та же ледяная пустота, но теперь отягощенная молчаливым вопросом: «Ну? Говори, пока можешь.»       Мурашки, ледяные и острые, пронзили Каи. Страх сжал горло тисками. Он инстинктивно отшатнулся, спина больно ударилась о камень. Шум. Неповиновение. Пустая трата времени.       Эреб двинулся. Не размахиваясь – короткий, экономичный толчок всей мощью драконьей силы, сокрытой в человеческой оболочке. Тупой конец костолома, словно таран, обрушился на левую голень Каи.       Звук. Низкий, влажный хруст, разрывающий тишину, смешанный с отчаянным, нечеловеческим воплем самого Каи. Звук ломающейся большеберцовой кости, разрывающей мышцы и кожу изнутри. Боль, белая, ослепляющая, атомная, ударила в мозг, выжигая все мысли. Каи рухнул на каменный пол, залитый темной слизью и старыми пятнами крови. Он катался, хватая ртом ледяной, пропитанный смертью воздух, его пальцы скребли по камню, пытаясь вцепиться во что-то, чтобы удержаться от бездны боли. Голень неестественно выгнулась, под кожей зловеще шевелились острые осколки кости. Где-то глубоко в груди, сквозь адское пламя боли, мелькнуло призрачное, необъяснимое тепло, тут же поглощенное агонией.       Эреб стоял над ним. Его кожаный фартук был забрызган свежей алостью, смешавшейся с бурыми подтеками. В его пустых глазах не было ни злобы, ни удовольствия. Только скучная необходимость проверки на прочность. Он поставил окровавленный набалдашник костолома на пол рядом с головой Каи. Звук металла о камень прозвучал как приговор.       — Рассвет еще не окрасил небо, — его голос был тише воя ветра в трубах, но резал как бритва. — Твое время истекает. Капля за каплей. Кость за костью. Говори. Убеди меня, что ты не просто шум.       Каи, захлебываясь слезами, слюной и собственной желчью, отполз на локтях, оставляя кровавый след. Глаза его, дикие от ужаса, метались, ища спасения во мраке цеха. Он увидел крючья, бочки с «премиум говядиной», тлеющие угли печи. Боль в ноге пульсировала, угрожая погрузить его в небытие.       — Камень! — выдохнул он, голос хриплый, сдавленный, рвущийся на крик. — Камень Луны! У короля! В его... в его короне! — Каи судорожно глотнул воздух, чувствуя, как осколки кости режут плоть изнутри при каждом движении. — Легенда... древняя... владелец... неуязвим! Магия... щит! Если... если забрать... он — мясо! Как все! Уязвим! Его можно... можно... — Каи не договорил, склонившись над полом, его снова вырвало – теперь чистой желчью и кровью.       Эреб не шелохнулся. Но в его сине-черных глазах, этих пустых колодцах, «что-то дрогнуло». Не интерес. Не жадность. Воспоминание. Смутное, давно погребенное под слоями льда и крови. Камень Луны... Миф? Или...? На лице Каи, искаженном болью, мелькнуло неуловимое выражение – не его собственное, чужое, давно забытое... Ее? Нет. Галлюцинация. Глупость.       Молниеносным движением, быстрым как удар змеи, Эреб наклонился. Его рука, сильная и холодная, впилась в запястье Каи. Юноша вскрикнул, когда его дернули вверх, словно тушу. Эреб не стал возиться с переломом. Он подтащил Каи к ближайшему пустому крюку, вделанному в балку. С размаху, не глядя, он насадил кисть Каи на острый стальной крюк, проткнув ладонь насквозь.       Крик Каи перешел в булькающий хрип. Боль от крюка, пронзившего кости и сухожилия, смешалась с адской агонией в ноге. Он повис, как подраненная птица, кровь ручьем стекала по руке, капая в темную лужу на полу. Слезы и слюна текли по лицу, смешиваясь с потом и грязью. Сознание поплыло, тьма звала. Вдруг – то тепло в груди снова, сильнее, глубже. Не галлюцинация. Оно было.       — Неубедительно, — констатировал Эреб, разглядывая свою работу с отстраненным видом мясника, оценивающего подвешенную тушу. — Мифы для детей и дураков. Король давно бы использовал такую силу. Говори что-то реальное, червь. Или... — Его взгляд упал на костолом. — ...следующее слово будет твоим последним.       — Я... я смогу! — захлебнулся Каи, чувствуя, как тьма затягивает сознание. Потеря крови, шок, невыносимая боль – он висел на волоске. — Знаю... тайные ходы... во дворец... Знаю график... стражи... Его наложница... Лилит... Она... ключ к спальне... Я... я украду его! Для тебя! Дай... дай шанс... Отомстим... вместе... — Его голос превратился в шепот, предсмертный хрип. Голова бессильно упала на грудь. Тепло в груди стало *жаром*, пульсирующим в такт едва бьющемуся сердцу. Не я...       В этот миг, когда сознание Каи готово было погрузиться во тьму, случилось нечто.       Раны на его теле – пронзенная ладонь, ужасный перелом голени со зияющей раной – вспыхнули. Не ярко, а глухим, теплым золотистым светом, словно под кожей тлели угольки древней силы. Свет пульсировал в такт едва уловимому дыханию Каи. Особенно интенсивно он сиял вокруг сломанной голени. На мгновение нестерпимая боль отступила, сменившись странным, всепроникающим теплом, глубоким и чужим. Каи судорожно вдохнул, глаза его на миг открылись, но взгляд был незрячим, устремленным вглубь веков. И с его запекшихся губ, голосом, который был совсем не его – чистым, мелодичным, женственным, полным древней скорби и... безмерного узнавания – сорвалось одно слово:       — Эреб...       Имя прозвучало как удар грома в гробовой тишине цеха. Не как имя чудовища. Как имя возлюбленного. Как молитва.       Сине-черные глаза дракона «взорвались». Ледяная пустота сменилась первозданным шоком. Зрачки сузились в опасные щелки. На бесстрастном лице появилось выражение абсолютного, животного удивления и... страха. Он резко отпрыгнул назад, как от прикосновения раскаленного железа, камень под его сапогом с треском раскололся. Его рука инстинктивно сжалась в кулак, костяшки побелели. Из его горла вырвался не крик, а низкий, перекошенный рык, полный древней боли.       — Нет... — прошептал он, голос впервые потерял свою ледяную монотонность, срываясь, в нем слышалась загнанная в самый угол души ярость и отчаяние. — Это... невозможно... Лираэль?..       Он замер, пристально, почти жадно вглядываясь в искалеченное лицо Каи. Золотой свет уже угасал, раны снова выглядели ужасающе реальными, но имя и этот голос... Эреб провел дрогнувшей рукой по лицу, оставляя кровавую полосу на щеке. Раздражение, замешательство, пробужденная ярость векового горя – все смешалось в его взгляде. Он стоял несколько мгновений, дыхание его, обычно незаметное, стало резким и прерывистым. Казалось, он видел не Каи, а призрак, встающий из пепла прошлого.       Эреб резко, почти панически, повернулся и «исчез» в темноте прохода, его шаги на миг зазвучали сбивчиво.       Каи повис в забытьи, его тело – разбитая кукла на крюке. Боль вернулась с удвоенной силой, но в ней теперь была странная пустота, словно часть его души ушла с тем золотым светом, унеся с собой отголосок чужой, всепоглощающей тоски и нежности. Чьи глаза я видел изнутри?..       Когда Эреб вернулся, лицо его снова было маской ледяного безразличия, но в глазах тлел опасный, нестабильный огонь – смесь ярости, подозрения и неистребимого теперь вопроса. В руке он держал грубый, грязный лоскут мешковины, пахнущий плесенью и старым кровью. Без слов, с явным, глубоким отвращением, как бросают объедки псу, он швырнул тряпье в Каи. Оно ударило ему в грудь и упало на пол, недалеко от искалеченной ноги.       Эреб подошел. Его движения были резкими, лишенными прежней хирургической точности, почти грубыми. Он выдернул крюк из ладони Каи. Новый, тупой всплеск боли заставил юношу застонать. Эреб не стал ловить падающее тело. Каи рухнул на каменный пол, как мешок с костями, его сломанная нога подогнулась под него с ужасающим хрустом. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его сознание, были сапоги Эреба, стоящие рядом, и капли его собственной крови, падающие с крюка на лезвие костолома, лежащего рядом.       Эреб смотрел на бесчувственное тело. Его сине-черные глаза, обычно пустые, теперь были полны бурлящей тьмы – недоумения, гнева и пробудившегося после вековой спячки охотничьего азарта. Он наклонился, не для помощи, а чтобы грубо, больно перевернуть Каи на спину тронутым костоломом носком сапога. Рана на голени зияла, кость торчала наружу. Вид разбитого юноши в грязном, окровавленном платье, напоминание о только что услышанном голосе...       — Живучий... — прошипел он, и в его голосе не было ни капли одобрения, только холодная констатация факта, скрывающая бурю внутри. — И с сюрпризом. — Он пнул окровавленный лоскут мешковины ближе к телу Каи, жестом, полным презрения к слабости и к тому беспорядку, который это существо внесло в его вечную скуку. — Прикрой свою вонючую плоть. Твой вид... оскорбляет память о той, чей голос ты украл.       Он развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались в каменном мешке цеха, быстрее, чем обычно. Он оставил Каи одного посреди мрака, крови и нестерпимой боли. Но оставил «живым». Купленная невероятной ценой отсрочка. Сломанная нога, пронзенная ладонь, истощение и шок – но жизнь. И немой вопрос, теперь висевший тяжелее цепей: «Что ты такое, червь? И что с тобой делать?» Эребу предстояло найти ответ. И цена этого ответа могла быть еще выше.