Глаза сердечки

Вид Ландо обезоружил Оскара полностью, будто это он сам ворвался в комнату Норриса, а не наоборот. Сердце глухо ударило где-то в груди. Почему он здесь? Почему именно сейчас? Он осторожно опустился на диван, будто боялся спугнуть тишину. Кашлянул, не столько прочищая горло, сколько пытаясь привести себя в порядок. Что они вообще должны обсуждать? Или... можно просто молчать? Мысли в голове метались в панике. Нахлынули все сразу, как штормовая волна. И именно в этот момент Ландо опустил голову ему на плечо. Просто. Тихо. Словно ничего не происходило. Словно это нормально. — Мне даже не нужно открывать глаза, чтобы услышать, как ты думаешь, — шепнул Ландо, и его губы едва коснулись шеи Оскара. Оскар замер. Это плечо словно действительно было создано для него. Подходило по форме, по размеру — по всему. Как будто, так и должно быть. Но не должно! Он знал это. Он повторял себе это. Раз за разом. Не должен чувствовать то, что чувствует. Не должен думать о нём так. Но тело предавало. Сердце — тем более. — Дай мне десять минут тишины, Оск... — голос Ландо дрогнул. — Я просто не выдержу сейчас. Он замолчал, будто испугался своей же откровенности. Словно понял, что нащупал что-то слишком хрупкое, и теперь боялся сломать. А Оскар просто сидел. Не дышал. Не думал. Пытался переварить происходящее. Это было настоящее? Или он всё придумал? Но инстинкт был сильнее. Руки сами потянулись к Ландо, обвили его — осторожно, почти извиняясь. Он снова позволил себе не думать. Только секунду. Только мгновение. Ландо был тёплым. Таким близким. Таким... не его. Это ощущение било под рёбра, сжигало горло. Они были друзьями? Нет. Коллегами? Напарниками? Противниками? И кто из них вообще допустил ошибку первым? «Мы оба хотим победить друг друга», — когда-то сказал Ландо. Оскар проиграл. С треском. Без шансов. Ему хотелось остановить всё. Весь этот ад. Все гонки, камеры, Хэтти, ожидания. Остановить и остаться вот в этом: рука в руке, кудри на щеке, дыхание на шее. Плевать на всё. Но паника медленно подбиралась. Это было неправильно. Это не должно было случаться. Зачем он обнимает его так? Почему Ландо молчит? Почему не отстраняется? Почему пришёл? Что всё это значит? И когда он, наконец, позволил себе почувствовать... всё кончилось.Ландо резко подскочил. Как будто его ударили током. Ни слова. Ни взгляда. Он бросился к двери, а Оскар — остался. Окаменел. — Стой! — голос звучал глупо, сдавленно. — Ты… ты знаешь, где Хэтти? Мама волнуется… Глупость. Привычный якорь — цепляться за практичное. За разговор о других. Лишь бы не говорить о себе. Лишь бы не спросить прямо: что сейчас было? Ландо обернулся в проёме, полупрофилем. Его глаза были слишком пустыми. Слишком усталыми. Слишком... чужими. — Знаю, — тихо сказал он. — Но ты уверен, что хочешь знать правду? Иногда неведение — лучше. Он не ждал ответа. Просто ушёл. Плавно. Почти по-кошачьи. Дверь за ним закрылась — слишком тихо, чтобы не звучать как пощёчина. Оскар остался сидеть, не в силах двинуться. Его плечо — ещё помнило тепло. Ладонь — след прикосновения. Но в голове был хаос. Что это было?Почему он пришёл? Почему ушёл?Он что-то чувствует? Или это просто слабость? Или просто желание тепла, к которому не имеет отношения сам Оскар? И если нет — зачем тогда всё это? Оскар сжал ладони в кулаки. Слишком много всего. Слишком мало ответов. А тишина… снова стала оглушительной. Остаток дня пролетел как в тумане. Как в дурной петле, которую не можешь остановить. Оскар то садился, то вставал. То хотел написать Ландо, то швырял телефон обратно на стол. В голове шумело. В груди — жгло. «Ты уверен, что хочешь знать правду?» Слова Ландо вертелись, как ржавый гвоздь в затылке. Каждый раз цеплялись за новую эмоцию: злость, тревогу, обиду, боль. Всё, что он так тщательно прятал, всплыло. Ночью он почти не спал. А утром — будто действовал на автопилоте. Надел форму. Пришёл в зал. Схватил бутылку с водой. Натянул капюшон. Никого не замечал.Привычная рутина, та самая, которая всегда помогала. Только не сегодня. Он бросал мяч в стену — и промахивался. Ленты на баттерфляе путались. Он споткнулся на ровном месте на беговой дорожке. Ритм сбился. Сердце колотилось. Рядом тренер что-то говорил, но до Оскара доходили только обрывки: — Всё ок? — Выглядишь выжатым. — Может, пауза? Он качал головой. Мол, всё нормально. Но тело не слушалось. Пальцы дрожали, хват был слабым. И когда он снова сел на гребной тренажёр — случилось то, чего он боялся: сорвался. — Чёрт! — вскрикнул он, ударив ладонью по рулю. Звук эхом отразился от стен. Тренер молча подошёл. Не давил. Просто был рядом. — Всё хорошо, Оск, — тихо сказал он. — Это тоже — часть процесса. Все мы не машины. Но он не мог остановиться. Пот стекал по вискам, руки тряслись. Почему всё рушится именно сейчас? Почему Ландо пришёл? Почему ушёл? Почему молчит? Почему он, чёрт возьми, пах так, как будто Оскар всю жизнь искал этот запах? Почему прикосновение так жгло — и так спасало? Он закрыл глаза, вжавшись лопатками в спинку тренажёра. Глубокий вдох. Потом ещё один. Ничего не помогало. Рядом кто-то включил вентилятор, холодный воздух ударил в разгорячённую кожу, а он — всё равно не чувствовал облегчения. Всё разваливалось. Его контроль. Его система. Его броня. Он не должен был чувствовать. Не должен был надеяться. А теперь? Теперь он просто сидел в пустом зале, вонзая взгляд в пол, как будто мог найти там хоть один чёртов ответ. Не возвращаясь домой, он сразу отправился в Монако — бриллиант в короне королевских гонок. Важно было хорошо провести квалификацию и свести к минимуму контакты с Ландо. Писать в твиттере, что в нём течёт кровь монегаска и что Монако — его домашняя гонка, стало отдушиной. Команды подхватили волну, пост разлетелся по всем пабликам. Забавно было наблюдать, как это работает. Шарль тоже втянулся в игру — пригласил Оскара пожить у него на уикенд. Всё было лучше, чем ночевать в отеле с собственными мыслями. Прекрасный пёс Шарля развлекал Оскара все дни, будто чувствовал груз на его плечах, его смятение. Мама Шарля даже подстригла Оскара со словами: — Раз ты монегаск, то и вид должен быть соответствующий. Это стало спасением перед квалификацией — глотком воздуха, который был ему остро нужен. Феррари и Макларены заняли первые четыре позиции. Всё было готово к старту. Шарль отлично уходит вперёд, перекрывая калитку Оскару и не давая вырваться на первое место. Сзади Карлос нагло лезет вперёд и задевает машину. Чертов идиот. Опять. Ярость вскипает, но в тот же миг карма догоняет Сайнса: пробитое колесо, и вот он уже шестнадцатый. Опять красные флаги. Чеко. Повсюду обломки. Рестарт. И так — вся гонка. То Шарлю говорят сбросить темп, чтобы Ландо не получил бесплатный пит, то Карлос уже снова в секунде от Оскара. А следом — Ландо. И всё это превращается в театр абсурда: он, Карлос и Ландо — три актёра на одной сцене. Магуи — в паддоке. А Хэтти — в квартире Ландо. А сам он, как шут в королевской игре, должен бороться за победу, изображая, что всё под контролем. Всё смешалось: команда в ушах, голос инженера, ослепительное солнце, бликующие бордюры Монако, запах раскалённого асфальта… и этот бесконечный поток раздражения, пульсирующий в висках. Всё сыпалось. Идеальные настройки, спокойствие, стратегия. Как карточный домик, который кто-то стукнул пальцем. Он вдруг понял: всё — слишком. Всё — внутри. Это не Ландо. Не Карлос. Не Хэтти. Это он сам. Это его сердце, которое играет против него на каждом повороте. Гонка закончилась, а он всё ещё был внутри кокпита. Шлем не снимал. Казалось, что если его снять, мир врежется в лицо с такой силой, что не устоишь. Он сидел, вжавшись в сиденье, будто сам болид мог укрыть от всей этой реальности. Руки дрожали. Не от усталости. От перенапряжения. Кулаки сжаты так сильно, что ногти врезались в ладони. Сквозь перчатки — горячо и влажно, он даже не понял сразу, что вспотел до липкой испарины под комбинезоном. В ушах — шум, неразборчивый, как будто кто-то резко выкрутил звук в голове. Радио сработало, он даже не различил, кто говорит — инженер или Ландо. Или голос из прошлого. Потом кто-то распахнул крышку кокпита. Солнечный свет врезался в глаза, как удар. — Всё в порядке? — кто-то спросил. Механик? PR? Чёрт знает. Оскар не ответил. Просто кивнул. Машинально. Он вылез из болида, как из капкана. Медленно, почти с усилием.Мышцы болели. Всё тело ломило. Но хуже всего было в голове.Там — пустота. Пронзительная, как после сильного удара. На брифинге он сидел как тень. Вроде здесь, но мыслями где-то за десятки километров.Слова инженеров пролетали мимо. Он даже не понял, финишировал третьим или четвёртым. Неважно.Даже если бы выиграл — ощущение было бы тем же.После всего он ушёл в раздевалку один. Закрылся в душевой. Сел прямо на холодный кафель. Горячая вода стекала по лицу, по плечам. Казалось, будто смывает не грязь — изнурение, вымотанность, слабость. Хотелось сбежать. Хоть куда-то. Но от себя ведь не убежишь. Он уткнулся лбом в колени. Сжал голову руками. И на мгновение — разрешил себе провалиться. Просто сидел в абсолютной тишине, слушая, как бьётся сердце. Часто, неровно. Почти как в квалификации, когда впервые увидел Ландо и Хэтти вместе. Такого Оскар не знал. Он ломался. Молча. А когда выбрался из душа, его телефон мигал. Новое сообщение.От кого — он пока не решился посмотреть.