Глаза сердечки

Не успел Оскар выйти из самолёта, как Ким уже ждал его у выхода – руки скрещены на груди, лицо максимально недовольное, будто весь перелёт он репетировал эту встречу. – Доброе утро, – бодро выдохнул Оскар, уверенный, что сегодня ничто не сможет испортить его настроение. Он так думал. – И тебе привет, – сухо ответил тренер. – Сдавай все гаджеты. Ты едешь на реабилитацию. Никто и ничто не должно тебя беспокоить. Эти слова ударили как холодный душ. План был прост: добраться до Ландо, обнять его, убедиться, что всё это реально, что он здесь, рядом. Всё остальное не имело никакого значения. – Какого хера?! – сорвалось у Оскара. – Это я у тебя должен спросить, какого хера, – парировал Ким, в голосе зазвенел металл. – Что я говорил перед отъездом в Мельбурн? Никакой физической активности. Но кто-то решил, что он великий бегун на длинные дистанции. Так что, раз не хочешь восстанавливаться сам, мы посоветовались с Заком и Андреа и приняли решение за тебя. Оскар сжал челюсти. Да, ребро поднывало время от времени, но он научился его игнорировать. Физическая боль отступала перед моральной – вот где было по-настоящему больно. И да, он облажался, когда пошёл бегать, забыв, что все данные с фитнес-браслета летят прямо тренеру. Глупо, до смешного. «Надо не забыть: снимать браслет рядом с Ландо», – мелькнула горькая мысль. – Но можно я хотя бы маме напишу? Чтобы не переживала. – Голос звучал ровно, но внутри всё кричало: я собирался писать Ландо. Николь уже давно привыкла, что сын может исчезнуть из поля зрения, а вот Ландо… Он не мог позволить, чтобы тот снова чувствовал себя в стороне. Не сейчас, когда между ними всё наконец-то стало на свои места, пусть и шатко, как карточный домик. – Она уже в курсе, – отрезал Ким. Оскар шумно, почти раздражённо выдохнул. Аргументы закончились. Он сдал телефон, ноутбук, как будто сдавал оружие перед капитуляцией. – Но мы же поедем на базу? – спросил он, последней надеждой цепляясь за этот шанс. – Нет. Мы появимся только на медиа-дне в Нидерландах. Машина тронулась, город за окном тек равнодушным потоком, а Оскар сидел, вжавшись в кресло, с пустыми руками. Без телефона они казались чужими, бессильными. Обычно в такие минуты он писал Ландо – пару строк, глупую шутку, или просто «я думаю о тебе». Теперь же было только тягостное молчание, навязанное и чужое. Он смотрел в окно, будто в отражении мог найти хоть какой-то ответ. Ландо ведь уже написал ему? Уже ждёт? Уже злится? Мысли кружились, как осиное гнездо: что он на самом деле хотел бы ему сказать? Что скучал каждую секунду, что не хотел скрывать, что в тысячу раз важнее любых тренировок для него были эти дни вместе. Но вместо этого – тишина. Ничего. В груди глухо стучало: он подумает, что я снова отдаляюсь… что я не честен… что я его подвёл. – Соберись, – бросил с водительского сиденья Ким, будто почувствовав, что внутри у Оскара клокочет буря. Но собраться не получалось. Казалось, что реабилитация – это не про ребро, а про всё остальное. Про тишину, в которой он обязан раствориться. Про молчание, которое он не выбирал. Оскар закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал себя не свободным гонщиком, а пленником собственных обстоятельств. Дни тянулись бесконечно одинаково. Утро — гимнастика, потом бассейн, прогулка по огороженной территории, снова упражнения. Всё по часам, без права отклониться даже на минуту. Оскар чувствовал себя не спортсменом, а заключённым в какой-то дорогой санаторной тюрьме посреди норвежских скал. Он даже подмечал абсурд: вид из окна был слишком красивым для того, чтобы его ненавидеть, но именно из-за этого он бесил ещё больше. Если бы не симулятор, я бы сошёл с ума, думал он, цепляясь за единственное, что напоминало о гонках, о настоящей жизни. Ким, казалось, наслаждался его страданиями. Каждый раз, когда Оскар начинал заводиться, тренер лишь хмыкал, и это выводило из себя куда сильнее любых криков. — Ты специально, да? – однажды процедил Оскар, бросив полотенце на скамейку после очередного бассейна. – Ты получаешь удовольствие, наблюдая, как я тут гнию? — Я получаю удовольствие, наблюдая, как ты наконец учишься тормозить, — холодно отрезал Ким. Обычно Оскар был сдержанным, чужим для чужих. Но сейчас в нём копилась ярость, сарказм и какая-то неузнанная доселе злость. Он бросал язвительные комментарии на каждом шагу, глядел на всех так, будто они виноваты в том, что он оказался здесь. И всё это было не из-за боли в ребре — она была терпимой. Настоящая боль жила в другом: в пустоте телефона, в тишине, где должен был быть Ландо. Иногда Оскар ловил себя на мысли: может, поймать птицу, прицепить записку и выпустить её к югу? Глупая фантазия, но она была ближе к реальности, чем возможность написать сообщение. Каждый вечер он ложился с одной мыслью: Ландо сейчас думает, что я исчез. Что я снова отстранился. Что я выбрал молчание. И это сводило его с ума куда сильнее, чем запреты и правила Кима. На третий день Оскар уже не мог смотреть на этих людей. Лица персонала с одинаковыми вежливыми улыбками вызывали в нём только отвращение. Ким раздражал особенно — своим спокойствием, своей вечной сдержанностью, этим ледяным контролем. Раздражение росло в нём в геометрической прогрессии: казалось, ещё немного — и он взорвётся. Тяжёлый, мрачный взгляд из-под лобья он бросал на каждого, кто хоть на шаг приближался. Персонал всё чаще жаловался на него: «он невыносим», «он давит атмосферу». Но формально придраться было не к чему. Оскар выполнял всё — упражнения, бассейн, диету. Он следовал каждой рекомендации до буквы. Но каждое слово, которое он отпускал, било как нож — язвительно, метко, в самое уязвимое место. Сожалел ли он? Нет. Зачем? Он страдал здесь один, так пусть хоть почувствуют его ад вокруг. И делал он это абсолютно осознанно. — Оскар, прекрати так себя вести, — наконец решился на разговор Ким. В его голосе не было раздражения, только сухая констатация. — Ты не маленький ребёнок. Оскар поднял взгляд. Никакой эмоции. Только ледяная пустота. Но Ким всё равно ощутил, как в нём есть что-то вроде презрения. Презрения к нему, к этому месту, ко всем правилам. — Вернёшь телефон? — тихо спросил Оскар, почти лениво. — Нет, — отрезал Ким. Ответа не последовало. Оскар просто поднялся, развернулся и вышел. Даже не хлопнул дверью. Зачем скандалить? Куда болезненнее — тишина. Его холодная, выверенная тюрьма, которой он мог мучить людей сильнее любых криков. Ночь. Тихая, липкая, душная. Когда гул дневных раздражений стихал, оставляя его наедине с самим собой, становилось в сотни раз хуже. Днём Оскар хотя бы имел возможность язвить, цепляться к каждому слову персонала и раздражать Кима до белого каления. Но ночью — тишина. И в этой тишине мысли о Ландо разрастались, как сорняки, не оставляя места ничему другому. Он прекрасно знал, что Ландо способен накрутить себя до состояния «глобального заговора», построить в голове тысячу мрачных сценариев. И это жгло изнутри. Оскар чувствовал, что с каждым днём между ними накапливается трещина, и неважно, что её породило — молчание, недосказанность или тупое упрямство. Он не мог позволить этому расти. Эта «реабилитация» больше напоминала клетку с видом на горы, где всё расписано по часам. Словно его держали здесь не для восстановления, а чтобы проверить на прочность: выдержит ли он собственные эмоции. Но Оскар уже знал — нет. Нужно было выбираться. Любыми путями. Даже если придётся выломать эту аккуратную дверцу золотой тюрьмы. Даже если потом команде придётся вписывать штрафные санкции в его контракт. Денег? Да хоть все до последнего цента. Главное — не потерять то, что реально имело значение. «Он мне нужен. Так же, как дышать. Так же, как вода, еда, сон», — глухо стучало в голове. Это была зависимость. Британо-кудрявая, яркая, нежная зависимость. И впервые в жизни Оскар Пиастри не боялся этого признать. С утра Оскар решил действовать. Персонал уже старательно избегал его взгляда, и это только играло ему на руку — никто не хотел нарваться на очередной язвительный комментарий. Ему не составило труда пробраться в комнату Кима. Он прекрасно знал педантичного тренера: всё на своих местах, каждая вещь под прямым углом. Десять минут поиска — и вот телефон в его руках. — Блять, сел… — выдохнул Оскар сквозь зубы и тут же покинул «место преступления». В своей комнате он захлопнул дверь и, словно загнанный зверь, метнулся искать зарядку. Минуты тянулись, растягиваясь в часы, пока наконец экран не ожил. Три сообщения от Хэтти. Два от мамы. Три пропущенных вызова от Ландо. И целая стена непрочитанных сообщений. С замиранием сердца он открыл их — и будто получил удар ножом. «Это нечестно, Оскар. Максимально. Я не заслужил правды? Почему я узнаю всё последним? Почему? Когда ты приедешь, я хочу лично обсудить эту ситуацию. А теперь — восстанавливайся.» Кровь застучала в висках так громко, что казалось, уши закладывает. Сообщение было отправлено два дня назад. Два дня, пока он был отрезан от всего мира. Ему нужно к Ландо. Немедленно. Не теряя времени, Оскар наскоро закинул вещи в сумку и вышел к ресепшену. Девушка за стойкой, как он сразу отметил, была новая. Он натянул на лицо маску «обаятельного» и завёл с ней лёгкий разговор. Пара вежливых фраз — и ключи от машины уже в его руках. Технически он не солгал: ему действительно нужно было проветриться. Просто умолчал о том, что свежий воздух собирался искать совсем в другом месте. Побег удался слишком легко. Впервые в жизни Оскар не думал о последствиях. Он мчался навстречу к омуту, и остановиться уже не мог. Пальцы дрожали, когда он быстро набрал короткое сообщение Ландо: «Где ты?» Дорога уходила куда-то в темноту, фары выхватывали полосы асфальта и мокрые от росы обочины. Он не чувствовал ни голода, ни усталости, только бешеный стук сердца, перекрывающий звук мотора. Мысли о последствиях поднимались и тонули, даже не успевая оформиться. Команда, штрафы, Ким, Зак — всё это казалось дурацкой декорацией по сравнению с одним вопросом: а вдруг Ландо поверил, что он его предал? Телефон вспыхнул от ответа. Одно короткое сообщение. «Дома.» Просто и сухо. Никаких смайлов, никаких «где ты пропадал?» — только это. И от этого было страшнее всего. Оскар сжал руль так, что побелели костяшки. Внутри всё вывернуло. Он чувствовал, что между ними пролегла пропасть — и это была его вина. Но он уже был в пути, и останавливаться не собирался. Он гнал машину так, будто от этого зависела его жизнь. На спидометр не смотрел, только сильнее давил на педаль. Припарковался кое-как, криво, бросил её прямо у дома Ландо. Всё равно. Главное — объясниться. Сердце колотилось так громко, что заглушало все звуки. Он почти летел вверх по лестнице, перескакивая через ступени. Оскар не звонил в дверь — он стучал, колотил так, будто от силы ударов зависело, откроют ли ему. Он должен был сказать это. Должен был увидеть его. Дверь со скрипом приоткрылась. Перед ним стоял Ландо — бледный, с тёмными кругами под глазами, уставший и измученный. И от этого казался ещё более хрупким. Оскар даже не дал себе времени подумать. Все эти дни, всё это ожидание, тревога, злость, отчаяние — всё обрушилось в один миг. Он шагнул внутрь, захлопнул дверь за собой и властно прижал Ландо к себе, впиваясь в его губы. Норрис замер от неожиданности, едва успев ахнуть ему в губы, не готовый к такому напору. Он целовал его, словно нашёл оазис в бескрайней пустыне — горячо, влажно, жадно, с той непринуждённой страстью, которую невозможно остановить. Ландо отвечал взаимностью, и вскоре поцелуи Оскара скользили вниз к шее, оставляя после себя бордовые отметины, каждый новый укус заставлял срываться с губ Ландо стон, разрушая все внутренние барьеры Оскара. Руки Оскара исследовали тело Ландо, мягко и решительно, а когда он подтолкнул его вглубь квартиры, в воздухе повисла напряжённая предвкушение. Всё, что сейчас было важно, находилось между ними, и Оскар не хотел это отпускать. В спальне он снял футболку, притягивая Ландо к себе, руки скользнули по бокам, сжимая их так, будто хотел оставить отпечаток на каждой клеточке кожи. Ландо позволял ему делать всё это, отдаваясь полностью. — Привет, милый, — шепнул Пиастри, почти касаясь губ Ландо. — Заткнись и продолжай, — ответил Ландо, вцепившись в его губы с новой силой. В этот момент всё казалось идеальным. Оскар снимал с Ландо одежду медленно, почти ритуально, как будто каждый сантиметр кожи был долгожданным подарком, который нужно развернуть с восхищением. Ему хотелось запомнить каждый изгиб, каждый сантиметр бронзовой кожи, найти слабые места и оставить свои отметины. Оскар устроился над Ландо на кровати, удобно разместившись между его ног, их глаза встретились, и в них горел тот же огонь, что и у него самого. Губы распухли от поцелуев, дыхание стало тяжёлым. Они были как два пламени, переплетающиеся в танце страсти. Поцелуи спускались всё ниже, тело Ландо стало холстом, а губы Оскара — кистью, рисующей идеальную картину. Когда Ландо остался без одежды, перед ним открылась не просто кожа, а вся его сущность — обнажённая и доверчивая. Штаны стали тесны, и Оскар снял их, переплетая тела, усадив Ландо себе на колени. — Если ты не готов, мы можем остановиться, — прошипел он, лёгкая ядовитость в голосе. Ландо лишь ухмыльнулся, кусая его шею и двигаясь бедрами в такт, испытывая Оскара на прочность. Безумие витало в комнате: звуки влажных поцелуев, приглушённые стоны, трение кожи о кожу. Это была игра, борьба, кто быстрее сдастся. Оскар сдался первым, умоляя глазами, и Ландо ответил действиями: он опустился на него со срывающимся стоном, управляя каждым мгновением. Оскар уже терял сознание от одного вида Ландо, полностью подчиняясь его желаниям. Рука Оскара сомкнулась на шее Ландо, слегка сжимая её, а Ландо лишь громче застонал, облизывая губы. Звуки шлепков, дыхание, жар и прикосновения слились в единый вихрь, доводящий до беспамятства. Это был не просто секс — это было слияние душ, желаний, недоговорённых слов, всё накопившееся обрушилось лавиной, сметая все преграды. Оргазм накрыл их волной, выматывая полностью. Они упали на кровать, задыхаясь, но счастливы. — Что это было? — тихо шепнул Ландо, хрипло, с трудом выговаривая слова. — Хотел показать тебе, как соскучился и как виноват перед тобой. Ландо… я люблю тебя. — И я тебя… Если бы курил, я бы сейчас закурил. Но всё равно козёл, что молчал про ребра. Оскар ничего не ответил. Он просто уткнулся во влажные кудри Ландо, улыбаясь, чувствуя, что момент идеален.