Глава II. Пока ты спишь
9 июня 2025 г., 16:49
Той же ночью
Камень под ногами Роберта глухо отдавал шаги. Крипты Винтерфелла были древними, как сама земля, и пахли временем: сыростью, пылью и чем-то, что невозможно назвать. Гробницы королей Севера выстроились рядами, словно каменные волки, охраняющие свой покой.
Роберт Баратеон шагал вперёд, но тяжело. Меховой плащ волочился за ним, дыхание было хриплым. Эддард шел рядом, не говоря ни слова. На каменном ложе покоилась статуя Лианны Старк. Молодая, с мечом у ног и цветами, вырезанными в камне, она смотрела в вечность. Лицо у Роберта дрогнуло.
— Почему они сделали её такой холодной? — пробормотал он, глядя на лицо, которое хранил в сердце двадцать лет. — Она была тёплая. Гордая. Свободная.
— Камень не хранит тепло, — ответил Нэд.
— Но она была бы моей. Ты ведь знаешь, Нэд. Она должна была быть моей королевой, а не эта львицей с ядом во взгляде.
Он повернулся, лицо его посуровело.
— Джон Аррен мёртв. Я потерял человека, которого уважал… почти как отца. Я нуждаюсь в другом. В тебе, Нэд. В старом друге.
Эддард посмотрел на короля — и увидел не монарха, не воина, а мужчину, уставшего, раненного судьбой, пытающегося удержать всё, что рушится у него в руках.
— Я не покидал Севера со дня Бунта, — сказал он глухо. — Моя семья… мой дом…
— У тебя будет вся власть Десницы. Ты станешь моей правой рукой, как Джон был для меня. Северу не будет вреда, если ты в Королевской Гавани. Но мне ты нужен там. Живым. Умным. Честным.
Тишина, кроме капли воды, упавшей где-то в глубине.
— Я хочу, чтобы ты был рядом. Я не доверяю этим людям, Нэд. Ланнистерам. Королевской гавани. Мне нужен кто-то, кто скажет правду. Кто ударит в спину не кинжалом, а словом, — говорил Роберт, опершись на колено.
Старк колебался. Он всегда колебался, когда речь шла о долге и сердце.
— Ты просишь меня оставить Север. Оставить семью.
— Я прошу тебя спасти меня…
***
Утро выдалось безветренным, по-северному ясным и пронизывающе холодным. Небо, будто вымытое ночным снегом, сияло бледной синевой, и только тонкая полоска облаков на востоке намекала, что где-то далеко идёт другая буря. Винтерфелл просыпался с осторожностью, словно сам замок чувствовал, что в этот день всё изменится. Над башнями лениво поднимался дым, пахло хлебом, овсом, варёным мясом — кухонные очаги не умолкали с рассвета. Слуги сновали по дворам, перенося корзины с провизией и дорожные свертки, наспех завёрнутые в плотную ткань. Стук копыт, скрип сбруи, лязг оружия и крики конюхов создавали многоголосый утренний гул, напоминающий шум прилива. Люди короля потягивали горячий эль у костров, надевали дорожные плащи, проверяли седла и затягивали ремни на доспехах. Лошади ржали, в нетерпении переступая с ноги на ногу — чувствовали тревожное волнение своих хозяев. Караван был огромен — пестрый, блестящий, словно ожившая легенда. Штандарты с золотыми львами Ланнистеров и чёрным оленем Баратеонов на золотом фоне развевались под утренним ветром, ещё влажным от инея. В центре двора стояли повозки с балдахинами, сундуками и мехами. Ни сира Джейме, ни королевы не было видно — они исчезли, ещё до рассвета. Об этом говорили шёпотом между собой стражники. У северных ворот стояли Старки. Робб тихо разговаривал с Теоном, Арья пританцовывала от нетерпения, Санса тихо стояла подле матери, но внутри не могла дождаться, когда уже отправится в столицу. Эймма держалась чуть в стороне, прислушиваясь к шуму, к движениям, к жизни, которая вот-вот должна была измениться. В сердце у неё колотилось тревожное предчувствие — как будто в этом утре, полном солнца и ветра, пряталась тень. Дни после королевского пира в Винтерфелле тянулись, как тень от башни в зимнем солнце — долгие, напряжённые. Но ни один из них не был страшнее того, когда раздался крик и маленькое тело Брана Старка рухнуло вниз, с высоты старой башни, будто сама зима вытолкнула его из окна. Плотный, как удар колокола, крик женщины. Где-то с северной башни. Затем — топот. Потом — тишина, и снова — голоса. Тревожные. Сначала служанки, потом солдаты, затем — гул как перед бурей. — Принёс нам горе, этот юг, — прошептал кто-то позади, но Эймма уже бежала к башне. Эймма бежала туда первой — не успела подумать, только услышала голоса. Бран лежал, словно кукла, которую бросили с вершины. Лицо было белым, будто снег под кожей, губы — синие. Он почти не дышал. Его сердце било слабо, но равномерно, словно барабан где-то в глубине леса. Эймма не помнила, как её оттащили от него, как вбежали люди, как Кейтилин закричала, а потом села рядом и уже не встала. В тот самый миг, когда Бран сорвался с выступа старой башни, время остановилось. Когда они нашли Брана, грохот молний эхом отдавался в ушах, хотя вокруг было только замершее безмолвие. Лицо мальчика было холодным, глаза — закрыты. Эймма не помнила, как прикоснулась к нему, но помнила, как дрожь пробежала по всему телу, будто зима решила забрать его тоже. Она не отходила — не шевелилась, не дышала, просто была. Закутанные в меха, они просто сидели, ловя каждый удар сердца, каждое дыхание. И когда Бран зашевелился, его мать выдыхала воздух, который сдерживала весь этот страшный день. — Он жив, — выдохнула она, дрожащими руками нащупывая пульс. С тех пор у постели Брана было два стража — мать и девочка. Кейтилин не спала, не говорила, только держала сына за руку. Эймма — читала, перекидывала одеяла, меняла воду. Молчание связывало их туже любой клятвы.***
Комната была тёмной и тёплой от камина, но казалась пустой. Всё вокруг будто задержало дыхание. Даже огонь в очаге не трещал, как прежде, а шептал, будто боялся потревожить сон мальчика, лежавшего на высокой постели под тяжёлым шерстяным одеялом. Бран не двигался. Лицо его было бледным и спокойным, как у мраморной статуи. Грудь едва заметно поднималась при каждом вдохе. Жизнь в нём теплилась, но держалась на тонкой нити. Кейтилин сидела у изголовья, всё в том же тёмном платье, с распущенными волосами и бледным, уставшим лицом. Она не отходила от сына со дня его падения. Пальцы её механически перебирали складку одеяла. Глаза не моргали. Словно, если отведёт взгляд — он исчезнет. Эймма стояла чуть поодаль, у окна. Она не могла просто уйти. Не могла оставить его. Хоть и не была Брану родной сестрой, чувствовала за него ту же боль, что и остальные. Может, даже большую — он был самым добрым из всех. И она помнила, как он улыбался, когда взбирался по стенам, несмотря на строгие слова матери. Он был живым, светлым. Таким настоящим. Она подошла ближе и опустилась рядом с Кейтилин, не вторгаясь, но и не отступая. Некоторое время они сидели в молчании. — Можно я останусь с вами? — тихо спросила Эймма. Голос её прозвучал мягко, почти неуверенно. Кейтилин не ответила сразу. Она только чуть кивнула, и это уже значило многое. — Я… не умею молиться, как вы, — продолжила Эймма, опуская взгляд на руки, сжатые на коленях. — Но каждый вечер прошу старых богов, чтобы он открыл глаза. Хотя бы на миг. Просто… чтобы доказать нам всем, что он всё ещё с нами. Кейтилин повернула голову. На лице её читалось напряжение, замешанное с тем чувством, которое трудно было назвать. Но это не была враждебность. — Ты часто была с ним, — наконец проговорила она. — Он смеялся рядом с тобой. Он… любил тебя. Эймма улыбнулась слабо, опустив взгляд. — Я любила его как брата. Он был добр ко мне. Всегда смотрел так, будто знал, что я тоже часть семьи. Хоть и не по крови. Наступила пауза. — Иногда, — негромко произнесла Кейтилин, — я задаюсь вопросом, почему Эймма Сноу попала именно к нам. В Винтерфелл. Почему мой муж принял тебя, девочку с юга, не сказав почти ничего. Ты не его дочь. Не бастард. И всё же… он защищает тебя, как родную. — Я не знаю, — прошептала Эймма. — Но я благодарна ему. И вам. За всё. Кейтилин не ответила. Она снова посмотрела на Брана. Склонилась чуть ниже, поправляя прядь волос у его виска, и задержала руку на его лбу чуть дольше, чем нужно. — Ты не виновата, — сказала она через несколько секунд. — Ни в чём. Просто… я мать. А матери не всегда справедливы, когда их дети в опасности. Эймма ощутила, как сжалось сердце. Она не знала, что сказать. Но в этих словах Кейтилин было больше тепла, чем за все прошедшие годы. — Спасибо, леди Старк, — прошептала она. — Просто Кейтилин, — ответила та неожиданно. — Сегодня… просто Кейтилин. И в эту секунду в дверь постучали. Тихо, почти вежливо. Затем она отворилась, и на пороге возникла королева Серсея — золотистая, как солнечный отблеск на стали, и холодная, как утренний иней на камне.Королева вошла, словно плывя. На ней было тёмно-зелёное платье с вышивкой золотыми листьями, волосы аккуратно уложены, лицо — как маска из гладкого фарфора, без единой трещинки. За ней следовала её служанка, но та осталась у двери. — Леди Старк, — произнесла Серсея, подходя ближе. — Мои искренние соболезнования. Это ужасное несчастье. Никто не должен терять ребёнка. — Я его не потеряла, — ответила Кейтилин. В голосе не было ни дрожи, ни гнева. Только холод. — Он жив. — Конечно, — Серсея слегка склонила голову. — Я имела в виду… боль, которую вы испытываете. Я — мать. Я знаю, как это. Когда с одним из них случается что-то… даже когда просто болеют, — она позволила себе паузу, — это как будто режут тебя изнутри. Кейтилин не ответила. Она просто смотрела. Серсея выдержала взгляд и медленно обернулась к Эймме. — Ты — не дочь леди Старк… но ты рядом. Это достойно уважения. Эймма чуть наклонила голову, голос её был ровным: — Он мне как брат. Он — мой дом. Я не могу быть в другом месте. Серсея на миг задержала на ней взгляд. В нём было что-то странное — как будто она пыталась увидеть под кожей. Разглядеть черты, которых быть не должно. Или, может, наоборот — которые ей были до боли знакомы. — У тебя необычная внешность, — тихо сказала королева. — Не совсем северная. Светлые волосы, серебро в глазах. Почти как… — она оборвала фразу, чуть усмехнувшись. — Ты красива. Это редкость в таких суровых краях. Эймма ничего не сказала. Кейтилин заметила задержку, и её пальцы снова вцепились в простыню. — Вы очень добры, Ваше Величество, — ответила Кейтилин, вкладывая в каждое слово ледяную сдержанность. — Но мы сейчас не о внешности. — Разумеется, — снова улыбнулась Серсея. — Прошу прощения. Я пришла с чистым сердцем. — Она подошла ближе к кровати и на миг, почти не касаясь, положила ладонь на руку Брана. — Пусть Семеро хранят его. А если вы не молитесь им — пусть ваши северные боги сделают своё. Какая разница, кто услышит мольбу, если ребёнок проснётся? Она задержалась ещё на миг. Тишина вновь повисла в комнате — вязкая, тягучая. — Если вы что-то узнаете… если появятся признаки… — она бросила взгляд на Кейтилин. — Не держите это в себе. Иногда ответы приходят оттуда, откуда мы не ждали. И с этими словами она развернулась, величественно, но остановилась, обернувшись к девочке: — Надеюсь, ты составишь мне компанию за прогулкой, пока мы не уехали? — а затем она вышла из покоев, оставив за собой только лёгкий запах дорогих масел и ощущение тревоги. Эймма всё ещё смотрела на дверь, за которой исчезла королева. — Она меня запомнила, — прошептала она. Кейтилин медленно кивнула. — Она замечает больше, чем говорит. И запоминает не просто лица… Она ищет слабости. — А я не хочу быть слабостью. Ни для кого. — Тогда стань силой, — тихо сказала Кейтилин, снова глядя на сына. И в этот момент снаружи тихо каркнул ворон. День всё ещё был светлым, но в воздухе уже витала тень — первая, чья тишина предвещала грозу.***
День выдался пасмурным, но свет пробивался сквозь узкие окна покоев ровным, сероватым сиянием. Мягкие лучи, преломляясь на стекле, ложились полосами на пол и покрывало постели, где неподвижно лежал Бран. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы — приоткрыты, как будто он собирался что-то сказать во сне. Комната дышала тишиной, прерываемой лишь редким потрескиванием поленьев в очаге. Леди Кейтилин сидела у изголовья, сжимающая пальцами край простыни, будто страх отпустить сына обретал материальную форму. В глазах её не было слёз — только бесконечная тревога и усталость. Эймма находилась чуть поодаль, на низком деревянном стуле, положив руки на колени. Она смотрела на лицо Брана с такой сосредоточенностью, будто силой взгляда могла пробудить его. Дверь приоткрылась со скрипом. Свет снаружи на миг вспыхнул в проёме, отбрасывая вытянутую тень на каменный пол. Джон вошёл, чуть неуверенно, сдержанно. Он выглядел старше своих лет — глаза были серьёзными, губы плотно сжаты. На плече висел плащ Ночного Дозора, а в руках он держал свёрток — меч, обёрнутый в ткань. Кейтилин мгновенно напряглась. Она медленно подняла взгляд на Джона. — Я… хотел попрощаться, — тихо произнёс он. — Перед отъездом. — Нет, — сказала она резко. — Уходи. Джон остался стоять на месте, будто не услышав. — Я не потревожу его. Просто скажу несколько слов. — Ты уже потревожил, тем, что зашёл, — голос Кейтилин был холоден и точен, как сталь. — Тебя не должно быть здесь. Эймма поднялась. Атмосфера в комнате мгновенно натянулась, как струна. — Леди Кейтилин, — спокойно, но твёрдо проговорила она. — Он уходит. Он тоже часть этой семьи, Джон заслуживает права на прощание. Кейтилин перевела на неё взгляд. В её глазах сверкнуло раздражение, но под ним — и что-то другое: усталость, горечь, возможно, и след правды. — Он не часть нашей семьи, — процедила она. — Он напоминание. И я не хочу, чтобы это напоминание стояло у постели моего сына. Эймма кивнула, почти незаметно. — Тогда я останусь с ним, пока он говорит. Просто рядом. Ради Брана. Кейтилин больше не ответила. Она вновь уставилась на сына, будто Джон исчез из поля её зрения. Джон подошёл ближе. Его шаги были почти бесшумны на каменном полу. Он опустился на колени у края кровати, положил свёрток с мечом у подножия, а затем склонился ближе к брату. — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — прошептал он, — но если слышишь… вернись. Мы все ждём. Арья, Робб, Отец. А я… — он запнулся, — я уезжаю. Но я всегда буду помнить, каким ты был. Он слегка коснулся пальцев Брана — холодных и неподвижных. Затем поднялся, задержав взгляд на Кейтилин, которая даже не повернулась к нему. Когда Джон обернулся, Эймма уже стояла рядом. Их взгляды встретились — в её глазах была благодарность, но и боль. Она кивнула ему, мягко, чуть печально. И не сказала ни слова. Джон развернулся и ушёл, оставив за собой только следы на каменном полу и молчание, а Эймма снова опустилась на стул, и когда тишина вновь воцарилась в комнате, она шепнула: — Он любит Брана. Так же, как и вы. Кейтилин молчала. Но дрогнувшие пальцы на простыне сказали больше, чем любые слова.***
Комната снова погрузилась в тишину. Только потрескивание в очаге, тяжёлое дыхание Кейтилин и ровное, почти пугающе спокойное — Брана. Эймма больше не могла находиться в этой тишине. Слишком много несказанного витало в воздухе, слишком много ощущений, которые душили изнутри. Её взгляд ещё раз скользнул по бледному лицу мальчика, и она, ничего не сказав, медленно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь мягко, без звука. Каменные коридоры Винтерфелла были тихи, как будто и сами стены замерли в ожидании — страха, новостей, крика из покоев. Она шла, прижимая меховой плащ к груди, пока не оказалась на свежем воздухе. Во дворе пахло лошадьми, железом и мокрым мхом. Сухие листья кружили по булыжной мостовой, шурша под сапогами. Ворон сидел на одном из зубцов стены, наблюдая за ней с чёрным, бесстрастным взглядом. Эймма остановилась, подняла лицо к серому небу. Всё внутри было тугим клубком — не страх, не печаль, но странное предчувствие, как будто в воздухе шептал кто-то, чьё имя давно забыли. Она миновала конюшни, кухонные постройки, пересекла двор и направилась к старому, знакомому пути — в богорощу, к древним деревьям, где она часто оставалась наедине с собой, с молчаливыми ликами старых богов. Только там в Винтерфелле было по-настоящему тихо, по-настоящему честно. Именно там, у древнего, белокорого чардрева, она впервые увидела, как лорд Эддард молится без слов. И с тех пор — приходила сюда почти каждый день. Чтобы не быть никем. Чтобы быть собой. Когда она уже пересекала крайний пролет арки, за спиной послышались шаги. Легкие, аккуратные — чужие этому месту. Эймма обернулась и увидела королеву. — Я знала, что ты пойдёшь сюда, — сказала королева. На ней был бархатный плащ цвета воронова крыла, тяжёлый и гладкий, как масло. — Девушки всегда тянутся туда, где ищут ответы. — Я не ищу ответов, — осторожно сказала Эймма. — Я просто… устала. — Усталость — и есть первый шаг к поиску. Она жестом указала на тропу рядом. Эймма кивнула, и они пошли рядом. Ветер, пробегая сквозь багровые листья богорощи, словно шептал древние, полузабытые слова. — Я тоже теряла детей, — вдруг сказала Серсея, глядя прямо перед собой. — Одного… ещё в младенчестве. Сына. Его звали… Дориан. Хотя… — она усмехнулась — …может, это имя придумала я одна, в горечи. Эймма не знала, что сказать. Впервые королева казалась не бронзовой маской, а женщиной, в которой что-то разбилось и остались лишь осколки, хотя, возможно, и правда казалось… — Тебе, наверное, говорили, что ты сирота. Брошенная. Найденная. — Голос Серсеи был мягок, как бархат. — Но ты — не просто кто-то. У тебя осанка принцессы. Лицо… — она посмотрела вбок — …не северянки. И глаза — слишком зоркие, слишком мудрые для деревенской девочки. Эймма остановилась. — Почему вы так со мной разговариваете? Серсея остановилась тоже. Лицо её стало снова почти непроницаемым. — Потому что мир любит тянуть за нити до тех пор, пока ткань не рвётся. А ты — одна из таких нитей. — Она склонила голову. — Мне просто интересно: когда ты порвёшься? Они стояли под древним чардревом. Его кроваво-красные листья шуршали над головами, словно молча свидетельствуя происходящему. — Я не знаю, кто я, — прошептала Эймма. — А это и есть самое страшное, — сказала Серсея. — Когда ты узнаешь — может быть, уже будет слишком поздно. С этими словами она развернулась и пошла прочь по тропе. Её плащ тянулся за ней, словно тень, а аромат сопровождающий женщину — неестественно сладкий — оставался в воздухе.***
Вечер накрыл Винтерфелл тяжёлым небом. Серое полотно затянуло над башнями, сжимая дыхание в груди. Лёгкий снег, будто забытый кем-то в небесах, начинал медленно кружиться в воздухе, оседая на карнизы, каменные карпы и обледеневшие перила. Эймма шла по коридорам, как сквозь туман. Мраморные плиты под ногами хранили холод. Ветер, пробегавший сквозь щели в окнах, выл, как голодный зверь. На душе было неспокойно. Разговор с Серсеей всё ещё отдавался эхом. Королева улыбалась тонко, холодно, в её голосе сквозила мягкая ядовитость. Она задавала вопросы, словно не просто хотела узнать, а искала. Искала что-то в глазах Эйммы, в её чертах лица, в случайно оброненных словах. «Ты совсем не северная», — сказала она, глядя пристально, с таким выражением, будто уже знала ответ на незаданный вопрос. Эймма выдохнула и остановилась у двери в покои Брана. Там было по-прежнему тихо. Каменные стены сдерживали все звуки пира, что, по её представлениям, всё ещё продолжался где-то в Большом зале, гулом расходясь по замку. Веселье — будто из другого мира. Осторожно открыв дверь, она вошла. Комната была такой же, как она её оставила — сумрачной, неподвижной, пропитанной запахом отваров, сухих трав, застоявшегося воздуха и детства, застывшего во времени. Бран лежал всё в той же позе — глаза закрыты, лицо гладкое, как будто во сне. Грудь поднималась и опускалась едва заметно. Его дыхание звучало как надежда. Кейтилин всё так же сидела рядом. Она даже не взглянула, когда Эймма вошла — только чуть сильнее сжала пальцы на краю одеяла, как будто борьба за сына происходила в ней самой, бесконечная, истощающая. Эймма медленно обошла кровать и подошла к высокому узкому окну. Шторы были отдёрнуты, и в стекле отражался белёсый свет падающего снега и горящих факелов. За окном — Винтерфелл. Тот самый, знакомый до боли, но сейчас он казался ей далёким, как в тумане сна. Во дворе шевелилось множество фигур: воины седлали лошадей, слуги несли сундуки, королевские охотники переговаривались. Где-то мелькнула фигура молодой лошади с золотым седлом — наверняка это была кобылица Джоффри. Горели факелы, лязгали сбруи, кричали конюхи. Всё это суетливое, живое движение контрастировало с неподвижностью внутри комнаты. Эймма всмотрелась в лица — дальние, размазанные за пеленой снега. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. А кто-то — торопливо озирался, будто надеясь поскорее покинуть холодные стены Севера. Значит, уезжают. Уже скоро. Она повернулась обратно к Брану. Мальчик лежал, как прежде — словно уснул. Только губы его были чуть бледнее, а веки чуть тяжелее, чем ей казалось несколько часов назад. Тишина между ней и Кейтилин была не неловкой — она была общей. Принятая. Как боль, что лежит между двумя людьми и связывает их. — Он не изменился, — тихо проговорила Эймма. — Всё такой же… будто просто спит. Когда я смотрю на него, мне хочется верить, что он в каком-то теплом месте, внутри своей головы. Слышит нас. Кейтилин молчала. Только её дыхание изменилось — стало глубже, тяжелее. Эймма посмотрела на Брана. Его веки не дрогнули. Руки лежали спокойно, без жизни. Но она всё равно продолжала говорить. — Королева приходила. Говорила, что молится за него. Сказала, что теряла ребёнка и знает, каково это. Кейтилин медленно повернула голову, и глаза её на мгновение вспыхнули. Усталость, боль, и ещё что-то — подозрение. — Она не знает, — отрезала она. — Никто не знает. Никто. Эймма ничего не ответила. Она не хотела спорить. Всё, что им обеим оставалось — это ждать. И верить. Прошло несколько минут. Где-то далеко каркнула ворона. Эймма придвинулась ближе и взяла Брана за руку — тонкую, почти детскую, ледяную на ощупь. Она не сдержала лёгкого дрожания пальцев. — Я верю, Бран, — прошептала она. — Ты просто держишься за что-то важное внутри. Ты обязательно вернёшься. Ты же обещал показать мне, как забираться на самую высокую башню. Помнишь? Ответа, конечно, не было. Только тишина. И боль, с которой они обе научились дышать.
