Песнь северного пламени

      Ночь перед отъездом была на удивление тихой. Винтерфелл, будто предчувствуя грядущие перемены, затаил дыхание. В коридорах гасли факелы, дворники прибирали следы дневной суеты, и только багровые листья богорощи шелестели в темноте, как шёпот забытых молитв.       Эймма сидела на подоконнике своей комнаты, завернувшись в тёплый плащ. Из окна открывался вид на внутренний двор, где уже стояли оседланные лошади, повозки, ящики с провизией. Она глядела на них молча, не ощущая холода. Где-то в глубине груди гнездилось странное чувство — не тревога, не страх, но что-то похожее на разлуку, прежде чем она случилась.       Звук шагов за дверью был негромким, но узнаваемым. Эймма обернулась, когда дверь приоткрылась и в комнату вошёл лорд Эддард. — Можно? — тихо спросил он, будто бы не был хозяином этого замка. — Конечно, милорд, — она быстро поднялась, слегка склонив голову.       Эддард подошёл к ней ближе. Его лицо было серьёзным, но не суровым — взгляд тёплый, сдержанный, каким он смотрел на неё всегда. — Я не мог уехать, не поговорив с тобой, — сказал он. — Завтра утром мы тронемся в путь. Король не любит ждать. И я…не знаю, когда вернусь.       Эймма сжала губы. — Вернитесь живым. Нам вас здесь не хватает, даже когда вы рядом. Он улыбнулся — устало, тепло. — Всё изменится, когда вы уедете. — Изменится, — согласился он. — Но ты останешься в своём доме. И ты сильнее, чем думаешь.       Он замолчал на мгновение, подбирая слова, потом мягко продолжил: — Ты — не Старк по крови. Но ты — часть нашей семьи. И для меня… — он на миг запнулся, — ты как дочь.       Эймма вскинула глаза, полные растерянности и чего-то ещё — глубже, древнее. — Я всё чаще думаю, кто я на самом деле, — прошептала она. — Иногда мне кажется, что я вовсе не принадлежу всему этому…       Нэд взглянул на неё, и в его глазах зажглось что-то, что он долго прятал. — Быть частью дома — это не только кровь. Это выбор. Долг. И любовь. Я не могу рассказать тебе всего, что знаю. Не сейчас. Но одно я скажу честно — я никогда не жалел, что однажды принял тебя.       Она опустила голову, и его рука легла ей на плечо. — Время откроет тебе истину. Но пока… будь рядом с Кейтилин. С Браном. Арья и Санса тоже будут скучать по тебе. Ты нужна здесь. А однажды ты сама поймёшь — зачем. — Я постараюсь, милорд, — сказала Эймма. — Я не подведу вас.       Он кивнул. — Я знаю.       Нэд задержался ещё на мгновение. Потом медленно шагнул к двери. Уже на пороге он остановился: — И ещё одно, Эймма. Что бы ты ни узнала — кем бы ты ни оказалась… помни, ты всегда можешь вернуться в Винтерфелл…       Он положил свою большую, грубоватую ладонь ей на голову — благословляюще. И ушёл, как уходит северный ветер: тихо, но навсегда меняя воздух. Когда он ушёл, Эймма осталась стоять в полумраке комнаты. В груди горела безмолвная печаль, но под ней рождалось что-то другое — стержень. Воля. Тень истины, что вот-вот заговорит.

***

      Туман стелился по двору, пряча камни, ветви и молчаливые силуэты деревьев. Эймма шла по застеленной снегом земле, в руках сжимая накинутый на плечи плащ. Винтерфелл спал, укрытый снегом и дыханием древнего леса, но она шла, будто ведомая зовом, что звучал не в ушах, а в самом сердце.       Богороща ждала её. Она всегда была особенным местом — тихим, не таким, как остальной замок. Здесь время тянулось иначе, как будто корни вековых деревьев держали в себе не только землю, но и память. Лорд Старк часто приходил сюда молиться. Иногда — молча сидел под деревом, смотрел на лицо вырезанного в коре Бога со Странным Лицом и не произносил ни слова. Эймма не спрашивала. Но чувствовала, что это место говорило с ним. Может, и с ней тоже заговорит.       Девушка прошла под нависшими ветвями, осторожно ступая по сухим листьями и хрусткой от инея траве. Сердцедрево стояло в центре, гордо и одиноко. Его кора была белой, как кость, а лицо, вырезанное в стволе, смотрело на неё печально-красными глазами, будто предвидело всё, что ещё впереди.       Эймма опустилась на колени у его корней. Молчала долго, слушая, как дышит лес, как капля за каплей с ветвей падает талая вода. В груди всё ещё звучали слова Нэда. «Что бы ты ни узнала — кем бы ты ни оказалась…». Она крепче сжала накинутый плащ, будто хотела укрыться от этих мыслей. — Кто я? — спросила она у дерева, шепотом. — Я ведь должна быть кем-то. Но кем?       Ответа не было. Только ветер скользнул по ветвям, качнул багряные листья и донёс запах снега и мха. Но в этом молчании было больше, чем пустота. Было терпеливое, древнее знание.       Эймма посмотрела вверх. Между ветвями пробивался свет луны, зыбкий и холодный. Как свет на воде — невозможно удержать, невозможно забыть. Она закрыла глаза, прислонившись лбом к коре. — Если бы ты мог говорить… — прошептала она. — Ты бы рассказал мне?       Ничего. Только тишина и красные листья, шелестящие над головой, как дыхание самой памяти. Но вдруг — лёгкий звук. Треск тонкой ветки.       Эймма обернулась — звук шагов заставил её вздрогнуть. Быстрые, мягкие, неосторожные. Между стволами показалась знакомая фигура — высокий, тёмноволосый юноша Джон. — Я знал, что найду тебя здесь, — тихо сказал он, приближаясь. — Ты всегда приходишь в богорощу, когда не можешь уснуть.       Эймма не ответила сразу. Она лишь слегка улыбнулась, отводя взгляд. — И ты не спишь, — заметила она. — Завтра я уезжаю, — напомнил он. — На Стену. Наверное, у меня больше не будет ночей, когда я могу вот так просто идти, куда захочу.       Он сел рядом с ней, не касаясь плеча, но близко. Сердцедрево взирало на них сверху, как старый безмолвный свидетель. — Ты боишься? — спросила она. — Немного, — честно ответил Джон. — Но там, по крайней мере, я буду знать, кто я. Бастард. Чёрный брат. Там не нужно притворяться.       Эймма долго смотрела на его профиль. В лунном свете его лицо казалось старше. Решительнее. И в этом был холод — тот самый холод, что приходит перед разлукой. — Мне будет не хватать тебя, — прошептала она, и слова прозвучали почти как признание. — Здесь всё станет другим без тебя.       Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. — А мне будет не хватать тебя, Эймма, — сказал Джон. — Больше, чем кого бы то ни было.       Она чуть отвернулась, чтобы скрыть, как дрогнули её губы. Её рука на мгновение легла на мшистый корень дерева. — Я никогда не чувствовала себя здесь своей, — призналась она. — Только с тобой и с ним… с лордом Эддардом. Как будто это мой дом. Но всё равно чужой. — Может, потому что ты слишком… — Джон прищурился, и уголки его губ чуть дрогнули. — …особенная. У тебя взгляд — как у тех, кто помнит то, чего не может объяснить. — Или забывает то, чего не должна была забыть, — прошептала Эймма, больше себе, чем ему.       Они замолчали. Ветер пронёсся по лесу, листья зашуршали, словно отзвуки старинной сказки, рассказанной шёпотом. — У меня к тебе просьба, — сказал Джон наконец. — Позаботься о Бране. — Я обещаю, — кивнула Эймма.       Он встал, отряхнул колени. — Прощай, Эймма. — Не прощай, — слабо улыбнулась она. — Я приду утром проводить вас…       Джон медленно кивнул и, обернувшись в последний раз, исчез между деревьями. Эймма осталась одна у сердцедрева, слушая, как в её груди звучит тишина. Она прикрыла глаза и положила ладонь на холодную кору дерева. В этот миг она поняла — что-то меняется. И не только в Винтерфелле. В ней самой.       Она осталась в богороще ещё надолго. Пока сердце не стало биться тише. Пока мысли не растворились в дыхании леса. Пока не пришло чувство… будто кто-то, где-то очень далеко, услышал её.

***

      Ночь ушла медленно, оставив после себя серую, прохладную зарю. Винтерфелл просыпался тяжело — словно под гнётом того, что должно было случиться, но ещё не произошло. Во дворе, затянутом сизым утренним туманом, уже суетились конюхи, слуги и воины. Готовили лошадей, проверяли сбрую. Лёгкий иней лежал на камнях, и даже вороны каркали тише обычного.       Эймма стояла у окна в своих покоях, наблюдая, как один за другим люди Роберта покидают выделенные им комнаты, перешагивая порог Винтерфелла будто через черту. Они уезжали на юг — туда, где начиналась чужая ей жизнь. А здесь, на Севере, оставалось всё, что она знала. Почти всё.       Она знала, что скоро придётся попрощаться. С Джоном. С лордом Эддардом. С Арьей и Сансой. И с самой собой — той, какой она была до этого дня.       Во дворе толпились всадники. Ланнистеры были первыми, кто вывел своих лошадей: Джейме — сверкающий в золоте, держащийся с ленивым превосходством, Серсея — холодная, отстранённая, и Тирион — сонный, но внимательный, как ястреб. Он стоял в стороне, рассматривая прощавшихся с интересом, словно наблюдая пьесу, в которой сам играть не собирался.       Король Роберт вышел в сопровождении Эддарда, громко смеялся и хлопал того по спине. Его громогласный голос эхом разносился по двору: — В дороге поговорим о старых днях, Нэд! Боги, да я будто вернулся домой!       Санса и Арья уже сидели в карете, а лошади вокруг фыркали, отбивали копытами ритм тревоги.       Эймма стояла в стороне от общей суматохи, натянув на плечи шерстяной плащ. Ветер играл прядями её светлых волос, и в глубине её серых глаз — таких непохожих на глаза Старков — стояла тревога. Она не хотела прощаться. Не могла. Но Джон приближался — уже в дорожном плаще, с мечом за спиной и грустью на лице. Он остановился перед ней, чуть склонив голову. — Я думал, ты не придешь, — пробормотал он. — Я думала, что смогу, — ответила она. — Но не смогла.       Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё, что не могли сказать. Столько лет рядом. Столько слов, не произнесённых. — Береги себя, — сказала она тихо. — За Стеной… говорят, мир совсем другой. Страшный. — Я привык к холодному миру, — горько усмехнулся Джон. — Но обещаю — не потеряюсь. И ты не теряйся.       Он протянул руку. Она вложила свою в его — тёплую, тонкую. Её пальцы дрожали. — Мне будет тебя не хватать, — выдохнула она. — Мне тоже. Слишком сильно, — его голос на мгновение стал хриплым, как будто он сам не ожидал, сколько силы уйдёт на эти слова.       Он наклонился и легко поцеловал её в лоб — осторожно, почти братски. Но это прикосновение прожгло её изнутри. — Прощай, Эймма, — сказал он и отпустил её руку. — До встречи, Джон, — прошептала она, но он уже повернулся и пошёл прочь.       Из-под навеса у конюшен, лениво потягивая вино из дорожной фляги, всё это наблюдал Тирион Ланнистер. Он прищурился, наблюдая за сценой, как за театром. — Тонкий узел, — пробормотал он, — тоньше даже, чем думает мой славный братец.       Когда Джон скрылся за аркой, он направился к Эймме, которая осталась стоять, словно из неё выдернули корень, оставив только пустую оболочку. — Милая сцена, — заметил он, подходя ближе. — Почти тронула даже моё крохотное, изъеденное цинизмом сердце.       Эймма вскинула на него взгляд, но в нём не было злости — только грусть. — Не время для шуток, мессир Тирион. — Признаться, — он слегка поклонился, — я редко выбираю подходящее время. Но уж очень вы оба походили на героев древней баллады. Почти захотелось записать.       Она хотела уйти, но он мягко поднял руку, останавливая её. — Подожди. Я хотел кое-что сказать. — Что же? — сдержанно спросила она. — Я не знаю, кто ты, девочка, — сказал он неожиданно серьёзно. — Но у тебя глаза не северные. И душа не кричит ветрами Севера. Я много читаю, даже вино не мешает. Иногда в старых книгах встречаются лица… похожие на твоё.       Эймма побледнела, но осталась неподвижной. — Это угроза? — О, ни в коем случае, — усмехнулся он. — Скорее… предупреждение. Мир любит играть в загадки. А если ты — одна из них, то тебе стоит быть осторожной. В Вестеросе плохо кончают те, чьё прошлое покрыто пеплом и молчанием. — Почему вы мне это говорите?       Он поднёс флягу к губам, задумался, затем убрал её. — Потому что я умею замечать необычное. И потому что я, в отличие от большинства моего рода, ещё не разучился сочувствовать тем, кто стоит на распутье.       Он поклонился ей слегка, с насмешкой, но без злобы. — Прощай, дитя загадки.       И ушёл прочь, оставив Эймму одну среди гомона, голосов и топота уезжающих гостей. А в её голове всё ещё звучали слова Джона — и теперь слова Тириона. И ни одно из них не отпускало.       Из кареты, пока оставалось время, вышла Санса и подошла к девушке. Рыжеволосая дочь Севера была торжественна, как и положено будущей леди. В её руках была корзинка с вышивкой, а волосы убраны так аккуратно, словно она уже ехала ко двору. — Я буду писать тебе письма, — сказала она сдержанно, но голос её дрогнул. — Может, когда я стану принцессой, приглашу тебя в Королевскую Гавань.       Эймма слабо улыбнулась. — Я с радостью приеду, только не забудь меня, когда окажешься рядом с королевой.       Санса фыркнула, но глаза её блеснули. Она внезапно обняла Эймму — крепко, неожиданно искренне. — Береги маму, — прошептала она. — И Брана. — Обещаю.       Следующей подбежала Арья. В отличие от старшей сестры, её волосы были растрёпаны, а на поясе висел тонкий мечю что подарил Джон. Она прижалась к Эймме так быстро, что та чуть не потеряла равновесие. — Я бы осталась с тобой! — выпалила Арья. — Но отец сказал, что я должна ехать, и я… ну, ты понимаешь! — Конечно, понимаю, — Эймма опустилась на одно колено и взяла её за плечи. — Ты станешь великой. Только не забывай, кем ты была здесь, в Винтерфелле. Ты — Арья Старк, и это значит многое. — А ты — тоже Старк, даже если не носишь это имя, — пробормотала девочка. — Для меня — точно.       Эймма не смогла ответить. Она только обняла Арью крепче, и в этом объятии было столько нежности, что сердце защемило.       И, наконец, к ней подошёл Эддард. Его лицо было, как всегда, сдержанным, но в глазах отражалась усталость. Не только физическая — та, что рождается от тревог, что растут день ото дня. — Лорд Старк… — начала Эймма, но он прервал её мягким жестом. — Ты не должна называть меня так, дитя. Не сегодня.       Она кивнула, и вдруг слёзы подступили к горлу. Он взял её за руки — крепко, по-отцовски. — Я оставляю на тебе долг. Помнишь, что ты мне пообещала? Ты должна быть рядом с Кейтилин. Она сильная, но даже самая сильная женщина нуждается в опоре. Ты была такой раньше, а сейчас тем более. — Я останусь, — прошептала она. — Я обещаю. — Я горжусь тобой, Эймма, — его голос был негромким, но в этих словах звучала вся правда.       Он осторожно обнял её, и она прижалась к его груди, чувствуя, как уходит что-то важное, тёплое. Он пах кожей, шерстью и севером. Как дом. — Прощай, дитя, — сказал он наконец. — И будь внимательной. Ты умна. А в эти времена — это не только дар, но и опасность.       Они отступили друг от друга. Эймма стояла, не в силах пошевелиться, пока их отряд тронулся в путь, и лошади начали уходить за зубчатую арку ворот. Снег повалил лёгкими хлопьями, укрывая следы.       Эймма осталась одна у ворот, глядя вслед уезжающим, пока их не скрыл поворот дороги. В её груди было тихо. Больно, но ровно. Она знала: с этой минуты всё изменится. Навсегда.       Холодный ветер в лицо уже не причинял той боли, что сжимала грудь. Девушка шагала по пустеющему двору, куда больше не доносился ритмичный топот копыт и пронзительные выкрики конюших. Караван уехал. Остались только тени и лёгкие, почти невидимые следы на утоптанном снегу.       Эймма свернула с главной дорожки и направилась к башне мейстера. Камни под ногами были влажными, с утренней оттепелью и дневной слякотью, и каждый шаг отзывался тихим хрустом. На плечах тяжело лежал плащ, но она чувствовала, что замерзает не от ветра.       Деревянная дверь в покои мейстера Лювина была приоткрыта, и изнутри лился тусклый свет масляной лампы. — Мейстер Лювин? — Эймма заглянула внутрь, голос её был тихим, будто боялась потревожить чью-то боль. — Входи, дитя, — отозвался знакомый голос.       Он сидел за узким столом, склонившись над каким-то пергаментом. На полке у стены тускло поблёскивали сосуды с настоями и мазями, а у очага мирно потрескивали дрова. На его плече лениво сидел один из ворон — чёрный, блестящий, словно ночное небо. — Как Бран? — спросила девушка, не дожидаясь формальностей.       Мейстер снял очки, потер переносицу и поднял глаза. — Его дыхание ровное. Тело борется. С ним мать — она не отходит. Бран живёт, и это уже больше, чем мы надеялись в первый день.       Эймма сжала руки. — Он проснётся?       Лювин ненадолго замолчал. — Надежда — это всё, что у нас есть, дитя. А у Брана есть ещё и любовь — и это может быть сильнее любого зелья.       Она кивнула, но взгляд у неё оставался тяжёлым. Столько было несказанного, столько боли, которую нельзя было выплакать. На лестнице послышались лёгкие быстрые шаги. Эймма обернулась — и увидела Рикона. Он был один, в слишком большом шерстяном плаще, и с глазами, в которых дрожала тревога, неумело скрываемая упрямством. — Эймма, — тихо сказал он. — Он ещё спит? — Да, — она присела перед мальчиком, обняв его за плечи. — Но он дышит. Он жив. Это самое главное. — А когда он проснётся, он сразу пойдёт со мной играть? — голос Рикона дрожал, но он пытался улыбнуться.       Эймма улыбнулась в ответ, сжав его ладонь. — Думаю, он захочет это больше всего на свете.       Мальчик кивнул, опустив глаза. Эймма чувствовала, как он прижимается к ней всем телом, в этом было что-то животное — инстинктивное стремление к теплу, к защите. Она обняла его крепче, будто в этот момент обнимала и всю свою неуверенность, свою боль, свою любовь к семье, к Брану, к Джону… ко всем, кто уезжал, оставляя Винтерфелл чуть тише и темнее. Лювин наблюдал за ними молча, с усталой, но мягкой улыбкой. — Не забывай, — сказал он спустя мгновение. — Иногда даже на Севере, где холод царит в сердцах, любовь умеет согревать.       Эймма кивнула, не отпуская маленького лорда. — Я не забуду, мейстер.       Они остались ещё немного в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и мерным дыханием просыпающегося замка. Над Винтерфеллом поднималось бледное, размытое утреннее солнце, и свет, пробиваясь сквозь оконные стекла в покоях мейстера Лювина, ложился мягкими полосами на каменный пол и шерстяной ковёр. За стенами слышались первые звуки дня: лязг железа, скрип колёс, лай собак и окрики слуг.       Винтерфелл жил — сдержанно, размеренно, но с отчётливым ощущением пустоты и перемен. Джон покинул стены Винтерфелла, направляясь к Стене, к новой жизни, что ждала его в Братстве Ночного дозора. Король с его свитой, Эддард, Арья, Санса тоже уехали. Впереди был путь на юг, в сердце Вестероса, а здесь оставались те, кто ждал и наблюдал. — Эймма, — Рикон сжал её руку чуть крепче. — Мы тоже уедем?       Девушка улыбнулась и погладила его по светлым, непослушным волосам. — Нет, мы с тобой остаёмся здесь, рядом с Браном.       Он кивнул, будто это дало ему опору. За окнами уже звучали тяжёлые шаги и звон сбруи — слуги торопливо приводили в порядок двор, убирали следы вчерашнего праздника, готовились к новому дню. Утро раскатывалось по двору живым гулом: кто-то кричал, перекликались сторожа у ворот, посыльные спешили с указаниями, запоздалые слуги бежали, запыхавшись, с последними поручениями мейора двора. — Я пойду взгляну, как всё приводят в порядок, — тихо сказала Эймма, вставая. — Останься с мейстером Лювином, хорошо?       Рикон кивнул, не выпуская её ладони ещё пару мгновений, а затем отпустил. Эймма бросила на него прощальный взгляд и вышла.       На лестнице, ведущей вниз, её обдало прохладным утренним воздухом. Открытые ворота и распахнутые створки башен впускали потоки свежести — пронзительного, пахнущего дымом, влажной землёй и чем-то, что можно назвать предчувствием грядущих событий. На дворе уже суетились слуги — они убирали остатки пировальной суеты, раскладывали древесный уголь для огня, звонили колокола.       Эймма остановилась на выступе у внутренней стены, откуда был виден почти весь двор. Теперь двор казался пустее, тихо шуршали сапоги, сменяя одинокие шаги на пыльной мостовой. Тени от высоких стен казались длиннее, а воздух — холоднее. Она наблюдала за рутинной работой, думая о том, что вот так — без короля, без Эддарда, без Арьи и Сансы, без Джона — Винтерфелл меняется, как меняется и она сама.       Утренний воздух в Винтерфелле был свеж и прозрачен, словно сам замок делал глубокий вдох после суеты последних дней. Светловолосая медленно спускалась по каменным ступеням, ощущая в груди странную тяжесть — как будто частичка её самого близкого человека уже осталась далеко за стенами северной твердыни.       Она шла по вымощенной камнем дороге, ведущей к тихой богорощи, которая раскинулась неподалёку от главной башни. В лучах нежного утреннего солнца молодые ели казались особенно живыми, их тонкие ветви мягко колыхал лёгкий ветерок. По каменной тропинке, обрамлённой дикими травами и полевыми цветами, Эймма шла спокойно, позволяя своим мыслям утонуть в зелени и покое этого места.       Здесь, среди тихих деревьев, казалось, можно было на мгновение забыть о тревогах и горестях, унять беспокойство в сердце. Но мысли о Бране не отпускали её — мальчике, чей несчастный падение потрясло весь дом Старков.       В воздухе витал запах горящего дерева и свежего хлеба, пробивавшийся сквозь каменные стены. Согревшись лучами солнца, Эймма наконец повернулась и направилась в замок, к покоям Брана. Входя в комнату, она сразу заметила, что леди Кейтилин сидит у кровати с усталым и напряжённым лицом. Женщина не отрывала глаз от мальчика, чьё тело казалось хрупким, словно стеклянным. — Леди Кейтилин, — тихо позвала Эймма, подходя ближе и садясь на скамью рядом. — Вы должны немного отдохнуть и поесть. Я останусь с ним. Позвольте вам помочь.       Леди Старк подняла усталый взгляд, и в её глазах читалась глубокая усталость и тревога. — Я боюсь оставить его одного в такой момент, — прошептала Кейтилин, голос едва слышен. — Что если ему станет хуже? Он так хрупок сейчас… — Именно поэтому вы должны быть сильной, — мягко ответила Эймма, беря Кейтилин за руку. — Если вы сами будете слабы и измотаны, как сможете ему помочь? Вы уже сделали столько для него и для всех нас. Но без отдыха вам не пережить все эти тяжелые дни. — Ты права… — с трудом согласилась Кейтилин, и на её лице мелькнула слабая улыбка. — Спасибо, что заботишься обо мне, Эймма. — Я останусь здесь, чтобы быть рядом с ним. Не дать ему почувствовать себя совсем одиноким, — тихо сказала девушка, глядя на Брана, который всё так же лежал неподвижно.       Кейтилин взглянула на мальчика, затем снова на нее. — Хорошо, — кивнула она. — Я пойду поем и немного отдохну. Но обещай, что позовёшь меня, если что-то изменится. — Обещаю, — ответила Эймма.       Женщина встала, тяжело опираясь на трость, и медленно покинула комнату, направляясь к трапезной и заслуженному отдыху. Дверь закрылась за ней, и тишина заполнила пространство.       Эймма осталась сидеть у кровати, внимательно следя за дыханием Брана, чувствуя, как её сердце наполняется смесью тревоги и тихой надежды. Она не отводила взгляда от его спокойного лица, словно боясь, что если посмотрит в другую сторону, потеряет что-то очень важное.       В комнате нежно играли солнечные лучи, отражаясь в холодных каменных стенах. Ветер тихо колыхал занавески у окна, принося с собой запах хвои и свежести утреннего леса. Эймма глубоко вздохнула, чувствуя тяжесть ответственности, но и силу, которая росла в ней с каждым прожитым днем среди этой семьи, как бы чужой и дорогой одновременно.

***

      Прошел месяц с тех пор, как король и его свита уехали из Винтерфелла, оставив после себя тихий след тревоги и неопределённости. Замок погрузился в рутину, но в воздухе витало напряжение — тени и слухи не позволяли Старкам забыть о случившемся.       Эймма по-прежнему, почти каждый день навещала Брана. Комната мальчика оставалась тихой и прохладной, стены будто хранили в себе все надежды и страхи. Она сидела рядом, тихо читала книги, рассказывала истории, пытаясь хоть как-то отвлечь мальчика, чьё тело всё ещё боролось за жизнь. Леди Кейтилин, измученная бессонными ночами, часто благодарила Эймму за компанию и поддержку. — Ты словно свет в этих темных днях, — однажды сказала Кейтилин, слабо улыбаясь, — мне кажется, без тебя я бы не справилась.       Когда же девушка выходила на свежий воздух, её всегда встречал смех и радость младшего Рикона. Мальчик с огненными кудрями, не знающий еще всех опасностей мира, был словно луч солнца, освещающий серые стены Винтерфелла. Он с любопытством хватал за руки Эймму, влек её к заброшенным уголкам замка, показывая маленькие тайники и древние следы, рассказывая простые, но искренние детские истории. Их игра была простая — беготня, прятки и выдуманные сражения на деревянных мечах. В этих моментах Эймма позволяла себе забыть о тревогах и окунуться в чистую, беззаботную радость детства. Младший брат Старков, улыбчивый и любопытный, бегал вокруг неё, искренне радуясь простой детской радости. Их смех разносился по коридорам Винтерфелла, наполняя их теплом и светом.       Много времени Эймма проводила и с Роббом. Утро начиналось с первых лучей солнца, когда мягкий свет проникал сквозь узкие окна тренировочного двора. Там, наследник Винтерфелла и девушка с юга упражнялись с мечами. Робб — юный, но уже отважный и решительный, объяснял ей каждый приём, помогал освоить правильную стойку, напоминал, как важно быть не только сильной, но и внимательной. Робб внимательно наблюдал за движениями Эйммы, поправляя её хват и подсказывая, где нужно расслабиться, а где напрячь мышцы. — Твои пальцы слишком сжаты, — говорил он, улыбаясь и глядя в глаза, — меч должен быть продолжением твоей руки, а не оковами.       Эймма кивала, стараясь повторить его движения. Её дыхание участилось, руки слегка дрожали, но она не сдавалась. — Ты почти как настоящий воин севера, — похвалил Робб, отступая на шаг, чтобы дать ей пространство для удара. — Спасибо, — улыбнулась Эймма, — но я всё равно намного слабее тебя. — Пока что, — отозвался Робб с вызовом в голосе, — попробуй отбить эту атаку!       Он сделал быстрый выпад, и девушка, едва успевая, парировала удар. Между ними раздался звон стали — звон, наполненный духом юношеской игры и борьбы. Они смеялись, отступали и снова сходились в дружеском поединке, забывая о тревогах, что висели над замком.       Письма от лорда Эддарда были редкими, но каждый раз приносили кусочек внешнего мира. В них он рассказывал о тяжести положения в Королевской Гавани, о политических интригах и опасностях, о том, как скучает по дому и семье. Эймма читала письма при свете свечи, прижимая их к сердцу, как драгоценность.       В один из дней леди Кейтилин Старк решила подняться в башню, давно закрытую и запертую. Каменные ступени были покрыты пылью и паутиной. Каждый шаг эхом отдавался в тишине, а сердце стучало так, словно знало наперёд — она найдёт нечто важное. Слишком долго что-то не давало ей покоя, слишком многое в этой трагедии не укладывалось в рамки несчастного случая.       На самом верху, в комнате с широкими окнами, откуда открывался вид на древнюю богорощу и верхушки башен, она остановилась. Луч света пробивался сквозь щель в ставнях и ложился узкой полосой на подоконник. Кейтилин подошла к нему, провела пальцами по камню… и замерла. На шероховатой поверхности лежал тонкий, золотистый волос. Длинный. Женский. Слишком светлый для кого-либо из северян.       Кейтилин взяла прядь в пальцы, поднесла к глазам. Волос дрожал в её дрожащей руке, и в этот миг всё внутри сжалось. Ланнистеры. Внезапно всё стало на свои места: визит Джейме и Серсеи в ту башню, неуместные взгляды, неясное беспокойство. Сжимая находку, как оружие, она развернулась и поспешила вниз.       Солнце начинало клониться к горизонту, когда она вошла в комнату Брана. Свет от огня в камине отбрасывал на стены пляшущие тени. Рядом с кроватью сидела Эймма, тихо напевая Брану что-то на старонародном языке северян, песню про берёзку и белого волка. Робб стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, задумчивый, с мечом у пояса, словно был готов защищать младшего брата даже в бессознании.       Кейтилин не сказала ни слова, пока не закрыла за собой дверь. — Вы оба должны это знать, — сказала она, и в голосе её звучала сталь.       Робб выпрямился, а Эймма обернулась. — Что случилось? — Робб сразу напрягся. — Я поднялась в башню… ту самую, с которой упал Бран, — медленно произнесла Кейтилин, подходя ближе. — И нашла это.       Она раскрыла ладонь. На ней лежал золотой волос, едва заметный при дрожащем свете камина. Девушка замерла, её губы приоткрылись, а глаза расширились от непонимания. — Волос… чей он? — прошептала она. — Ланнистеров, — сказала Кейтилин с холодной уверенностью. — Это не совпадение. Они были там, в той башне, в день падения Брана.       Робб сжал кулаки. — Ты уверена? — Да. Я чувствовала это с самого начала. Ни один мальчик не карабкается по башням так ловко, как Бран. Он не мог упасть случайно.       Эймма медленно поднялась со своего места. — Вы думаешь… они сбросили его?       Кейтилин кивнула. — Нет. Я думаю, они не хотели, чтобы он увидел… то, что не должен был. А потом — сбросили.       Молчание повисло в комнате. Только огонь потрескивал в камине и тяжёлое дыхание Лето — лютоволка, лежащего у постели, нарушало тишину. — Сир Джейме… — пробормотал Робб, глядя в пол. — Он был там, я это помню. — Королева приходила к нам, — тихо сказала Эймма. — Словно хотела убедиться, что Бран не… очнётся. — Тогда нам нельзя терять времени, — произнёс Робб. — Нужно что-то делать. — Мы ничего не сделаем… пока не обсудим это с вашим отцом, — твёрдо ответила Кейтилин. — Но вы должны знать. Должны быть готовы.       Женщина подошла к кровати сына, нежно провела рукой по его щеке, уткнулась лбом в его лоб. — Я клянусь, Бран, — прошептала она, — я докажу, кто это сделал с тобой.       Девушка подошла ближе, обняла Кейтилин за плечи. Её глаза были полны слёз, но голос звучал ровно: — Мы с вами, леди Кейтилин. Мы защитим его. И добьёмся правды.       И в этот момент в комнате, наполненной шёпотом огня и дыханием боли, родилось первое семя мести — не огненное, не ледяное, но полное решимости и северного упрямства. В такие моменты девушка чувствовала, что сама стоит на грани тайн, которые могут перевернуть всё её представление о мире. Но пока что, в Винтерфелле шли обычные дни — дни ожидания и осторожной надежды, которые Эймма старалась прожить достойно, несмотря на бремя неведомого прошлого и тяжесть настоящего.       

***

За Узким морем       Воздух в Эссосе был тяжёлый, душный и пахнул солью, вином, потом и пряностями. На улицах кипела жизнь — крики торговцев, звон колёс, шелест тонких накидок у гуляющих леди. Где-то вдалеке, у гавани, лениво ухали чайки, и этот звук странно сочетался с глухим гулом голосов во дворе. Над головой плыли рваные облака, заслоняя бледное солнце. Ветер с моря дул редкими порывами, унося в окна тонкий, сухой песок.       В комнате юной Дейнерис, в доме Магистра Иллирио, царила тишина. Пахло жасмином и розовым маслом, пол лоснился от полировки, а над креслом висел гобелен с изображением драконов, разметавших крылья над пылающим замком. В углу стоял бронзовый сосуд с горячей водой — пар от него медленно поднимался, будто душа древней Валирии.       Дейнерис стояла у окна. Шёлковая занавесь слегка колыхалась от ветерка, и луч солнца скользнул по её серебристым волосам, превращая их в нити света. Она держала в руках легкое шёлковое платье цвета солнечного золота — ткань была гладкой, как вода, и невесомой, как дыхание. Но ей казалось, что оно весит как цепи. Ткань щекотала её ладони. Она опустила взгляд на сверкающие нити, вшитые в шов, — крошечные дракончики, золотом и багрянцем, едва заметные, но безошибочные в своей символике.       Дверь открылась без стука. — Надень его, — сказал Визерис, входя в комнату. Его голос был ровный, холодный, и в нём сквозила не просьба, а приказ.       Он шагнул внутрь с видом человека, которому всё принадлежит — даже эта комната, этот дом, даже его сестра. Его плащ из тёмного бархата отбрасывал длинную тень, как крыло мертворождённого дракона. Дейнерис не обернулась. Пальцы её крепче сжали ткань. — Почему это платье? — Потому что ты должна быть прекрасна. Он должен захотеть тебя. И тогда он даст мне армию, — резко ответил Визерис. Он подошёл ближе, держа руки за спиной. — Ты не понимаешь, сестра, что от этого вечера зависит всё. Всё, чего я так ждал с самой гибели нашего дома. — Я не хочу выходить за него, — прошептала она. Голос был почти не слышен, словно ветер среди трав. — Я не знаю его. Он дикарь. Он даже не говорит на нашем языке… — Ты-Таргариен, — отрезал он. — И ты сделаешь то, что должна. Ты выйдешь за него, ты родишь ему сына, и он поведёт своих всадников за Узкое море. Он вернёт мне Железный Трон.       Он говорил быстро, ожесточённо. Лицо его горело. Глаза метались, будто в них плескалось пламя. Дейнерис медленно повернулась. В её взгляде был страх — не паника, но глухая, тяжёлая тревога. В комнате будто стало тесно, стены придвинулись ближе. — А если он не захочет меня? — Тогда я велю убить его и его людей, и найду другого кхала, — процедил он. — Но он захочет. С такими волосами… с такой кожей… — Визерис коснулся пряди её волос, и она едва заметно вздрогнула. — Он будет жаждать тебя. Как и все они.       Он развернулся на каблуках и направился к выходу. В проёме остановился и бросил через плечо: — Не подведи меня, Дени. И не забывай — если бы не я, ты бы давно была мертва.       Когда он ушёл, девушка села на край низкой кровати и положила платье на колени. Руки дрожали. Её жизнь, столь долго укрытая в тени брата, вечно бегущего, вечно ждущего трона, вдруг показалась чужой. А это платье — как венец, который она не выбирала.       Ветер зашевелил занавесь. Где-то внизу донёсся голос Иллирио, смеющийся с кем-то на валирийском. Сладкий, вкрадчивый, тягучий, как вино. Но в нём чувствовалась холодная выгода. А внутри Дейнерис чувствовала, как что-то в ней тихо ломается и перерождается. Её грудь сдавило, и она впервые за долгое время почувствовала, что хочет… уйти. Исчезнуть. Или стать кем-то другим. Она была Таргариен. Но была ли она готова стать женой кхала?       Пока на севере Эймма Сноу охраняла сон младшего Старка, не зная, кто она и откуда, на другом краю мира её сестра собиралась вступить на путь, который однажды зажжёт города в пламени и заставит всех заговорить о Драконорожденной.