Песнь северного пламени

      Палящий полуденный зной Эссоса медленно плавился в медных куполах Пентоса, где улочки уже опустели, словно сам город прятался от солнца, разъярённого и беспощадного, как дракон в небе. За городскими стенами по пыльной дороге катился кортеж: несколько повозок, два десятка вооружённых всадников и трое — столь разных, как день и ночь, — в самом центре.       Дейенерис сидела в повозке рядом с Иллирио Мопатисом, чьи шелка струились по телу, а перстни сверкали на пухлых пальцах. Слепящая ткань её наряда липла к коже, и жар стоял такой, будто воздух можно было резать мечом. — Ты дрожишь, дитя, — заметил Иллирио, бросив на неё быстрый взгляд. — Это не холод, верно? — Нет, милорд, — её голос едва различался сквозь шум колёс и топот копыт. — Это… просто страх. — Не стоит бояться. Кхал Дрого — человек слова. Он даст тебе силу, армию, земли. Он даст тебе… — Корону, — прервал Иллирио голос снаружи повозки.       Визерис шагал рядом, словно охраняя, но на самом деле — наблюдая, чтобы никто не подменил его будущее. — Он даст мне армию, чтобы я вернул свой трон. И ты, сестрёнка, ты поможешь мне этого добиться. Наша кровь — кровь дракона. Не забывай.       Дейенерис не ответила. Она уже выучила этот монолог до последнего слога, как выучила выражение жадного нетерпения в глазах брата, когда он говорил о Железном Троне. Он не смотрел на неё как на сестру. Он смотрел — как на средство достижения цели.       Я кровь дракона, повторила она про себя, но внутри бушевала тревога.       Когда кортеж добрался до дотракийского лагеря, земля уже дрожала от топота сотен лошадей, и воздух был насыщен запахом пота, дыма и жареного мяса. Лагерь дотракийцев был хаотичен, как само море трав, на котором они жили: костры, шкуры, оружие, дети, скачущие между юртами, женщины, мужчины с заплетёнными волосами и жестокими глазами. — Прекрасный народ, не правда ли? — ухмыльнулся Иллирио, помогая Дейенерис выйти из повозки. — Прямолинейные. Дикие. Смертельно опасные. И до последнего человека — преданные своему кхалу.       На пригорке стоял он — кхал Дрого. Высокий, как древнее дерево, с кожей цвета меди и заплетёнными волосами до пояса. На нём почти не было одежды, только украшения из золота, кожа и кости жертв, павших от его рук. Он смотрел на приближающуюся девушку без всяких эмоций, как хищник, наблюдающий свою добычу. Ни страха, ни страсти. Просто — взгляд. — Он смотрит на меня, — прошептала Дейенерис. — Почему он просто смотрит? — Если он захочет тебя, он возьмёт, — сказал Визерис и схватил сестру за руку. — А ты улыбнись. Улыбнись, Дейенерис!       Её глаза наполнились слезами, но она кивнула. Иллирио осторожно положил ладонь на её плечо. — Всё будет хорошо, дитя. Иногда судьба приходит с пылающим солнцем и звоном меди. Просто… переживи сегодня.       Свадьба гремела, будто сама земля отплясывала в ритме дотракийских барабанов. Под палящим небом жар остывал лишь к вечеру, но в лагере огонь лишь разгорался — в бокалах, в сердцах, в клинках. Шум заполнил воздух: крики, смех, звон оружия, стоны любви и предсмертные хрипы. Это был не пир — это было дикое торжество жизни и смерти, как умели только дотракийцы.       Именно тогда, в самый разгар буйства, когда Иллирио рассказывал Дейенерис, что пятая смерть за вечер — хороший знак, к ним подошёл мужчина. Высокий, крепкий, с выправкой воина, закалённого не одним сражением. Волосы чуть тронуты сединой, лицо суровое, тень прошлого в глазах. — Принцесса, — склонился он с лёгким поклоном, обращаясь к ней с тем уважением, которого не удостаивал её даже брат. — Джорах Мормонт из Вестероса. Ваш слуга, если позволите. — Мормонт? — переспросила она. Имя показалось знакомым. То ли по рассказам Иллирио, то ли по книгам в Пентосе. — Вы… с Севера? — Так было. Я родом с Медвежьего острова, — сдержанно кивнул он. — Но судьба, как вы знаете, редко следует прямой дорогой. — Он служил у меня в гвардии, — вставил Иллирио, — а теперь будет рядом и с тобой, дитя. Сир Джорах — меч в изгнании, но верен и умен. Такие люди здесь редкость. — И я говорю по-дотракийски, — добавил Джорах, глядя прямо на неё. — Вы не останетесь без перевода, миледи. — Не называй меня так, — тихо попросила она. — Я… я ещё не знаю, кто я теперь.       Мормонт молча кивнул. Он не стал утешать. Не стал говорить, что всё будет хорошо. Но именно его молчание показалось ей честным. — Вы останетесь с нами? — спросила она. — Пока вы этого хотите.       Сзади прогрохотал дотракиец, с хохотом сбивший чужую повозку, но Джорах не отреагировал. Он стоял, словно камень в пустыне — незыблемый и спокойный. И впервые за весь день Дейенерис почувствовала, что рядом с ней есть кто-то, кто не ждёт от неё трона, крови или тела. Только взгляда. Только слова.       Визерис подошёл к ним с кубком в руках, уже слабо держа осанку: — Кто ты такой? — спросил он, не удостоив воина даже взглядом. — Джорах Мормонт, милорд. — Что ж, надеюсь, ты служить будешь лучше, чем эти варвары. — Он отвернулся, не дожидаясь ответа.       Джорах спокойно посмотрел ему вслед. — Иногда слова не значат ничего, — заметил он и взглянул на Дейенерис. — Но ваши значат. Если понадоблюсь — я рядом.       И с этими словами он отступил, растворившись в людском потоке, где танцы переходили в драки, а клинки пели в унисон с барабанами. Дейенерис смотрела ему вслед дольше, чем следовало бы.       Свадьба прошла в шуме, крови и огне. Солнце закатывалось за горизонт, но не уносило с собой пыл толпы. Люди дрались, пели, любили, пили и умирали, как и велит дотракийский обычай. Кровь пропитывала песок. — Пять смертей. Отличная свадьба, — прокомментировал Иллирио, отпивая из кубка. — Почти по-королевски.       Дейенерис сидела на ковре рядом с кхалом, в новой одежде, украшенной звенящим золотом. Её лицо оставалось безмолвным, как камень. Дрого не прикасался к ней, не говорил — только смотрел. Когда ей вручили яйца — три окаменевших яйца драконов, застывших в янтаре времени — девушка практически бесшумно выдохнула. — Символ рода. Символ власти, — шепнул Иллирио. — Подарок на будущее.       На чьё будущее? — подумала она, не смея даже повернуть голову. Золотисто-зелёное яйцо оказалось тёплым в её ладонях. Пальцы сжались. Она снова услышала голос брата.       «Ты дашь мне корону…»       А кто даст её мне?

***

      Пески Пентаоса давно остались за горизонтом, и с ними — всё, что хоть как-то напоминало Дейенерис о доме. Теперь был только огонь, кони, чужой язык, чужие обычаи… и мужчина, которого она не выбирала. Они ехали до сумерек, пока солнце не утонуло в бархане, окрашивая небо в кроваво-янтарные цвета. Кхал вел её в одиночестве, прочь от шумного костра и песнопений. Дрого молчал — он вообще не говорил ни слова с того момента, как поднял её на своего коня. Только изредка смотрел на неё глазами, в которых не было ни тепла, ни любопытства — лишь немая уверенность в том, что она его. Как земля, как оружие, как скакун.       Когда они достигли небольшого склона у подножья холма, он спешился. Дейенерис едва слезла сама. Её ноги дрожали, спина ломила от долгой дороги, а внутри поселился тяжёлый страх — он давил грудь, поднимался к горлу, будто удушливая влага, заполняющая лёгкие. Дрого кинул взгляд на неё и без слов начал разбирать сбрую со своего коня. Она не понимала, что делать. Иллирио ничего не сказал ей о ночи. Только брат стиснул ей плечо перед отъездом и прошептал: — Сегодня ты начнёшь собирать армию.       Как будто это — армия. Как будто это — честь.       Она стояла неподвижно, будто мраморная статуя среди песка, и смотрела, как Дрого снимает кожаный нагрудник. Затем он повернулся к ней. В глазах у него было то же выражение, что у охотника, загнавшего зверя в угол. Он подошёл ближе. Дейенерис попятилась. Остановилась у склона, за которым шумело море трав. Её дыхание участилось. — Нет, — сказала она, еле слышно. — Пожалуйста…       Дрого остановился. — Нет, — повторил он. Затем, медленно, словно уговаривая дитя, поднял руку и коснулся её волос. Осторожно. Как ни странно — даже мягко. — «Нет», — произнёс он вновь. Только это слово он, казалось, знал на её языке.       Он опустился на землю и жестом показал ей сесть рядом. Дейенерис повиновалась. Она чувствовала, как вся внутри дрожит, но его руки не были грубыми. Они скользнули по её плечу — не властно, не торопливо. В этот миг она ожидала боли, но вместо неё было… молчание.       Дрого смотрел на неё долго. Потом прикоснулся к её лицу — пальцем, осторожно, будто касаясь лепестка. Он снова произнёс: — Нет?       Её глаза наполнились слезами. Она не знала, что чувствует: страх, стыд или боль за то, как её предали. Брат, судьба, сама жизнь. Она не ответила. Только качнула головой — и в этот момент Дрого впервые что-то понял. Он вздохнул тяжело и снял свои браслеты. Потом потянулся к её платью, но замер, увидев, как она сжалась. Он не стал рвать его. Вместо этого, положил руку ей в ладонь. Ожидание.       Дейенерис прикрыла глаза. Если уж быть отданной — пусть хотя бы сдержанно. Она развязала пояс сама. Как марионетка в театре теней. Ветра на равнине усилились. Где-то вдали завывали шакалы. Он коснулся её кожи. Пальцы были тёплыми, почти почтительными. Никакой страсти, никакой нежности. Просто… притязание. Как крестьянин обрабатывает землю. Как король ставит подпись. Дейенерис не сопротивлялась. Она лишь смотрела в темноту, когда ночь укрыла их как саван.

***

Винтерфелл       Холодное северное утро, как обычно, было пронизано тишиной. Только снаружи, где утки громко хлопали по поверхности ледяного пруда, жизнь продолжалась своим неспешным, северным чередом. Солнце едва пробивалось сквозь рваные облака, отбрасывая на каменные стены тусклые, медовые полосы света.       Мейстер Лювин, одетый в серую шерстяную рясу, ссутулившись сидел за деревянным столом, уставленным свитками, сургучами и перьями. Его пальцы ловко вскрыли конверт с восковой печатью Орлиного Гнезда. От пергамента исходил едва уловимый запах сухих трав — письма шли долго, издалека. Когда он развернул его, взгляд стал настороженным. Морщины на лбу углубились. Губы сжались. Он перечитал строку дважды, а затем — медленно опустил письмо и тяжело выдохнул, опершись локтями о стол. — Лев попробовал кровь на вкус… — пробормотал он.       Мейстер медленно поднялся, спрятал письмо в складки рясы и вышел из своей башни. Комната Брана. Час до полудня.       Теплый полумрак. Воздух пропитан запахом сухих трав, которые с самого утра варила одна из служанок — смесь мелиссы, лаванды и коры вяза. Над камином тихо потрескивал огонь, отражаясь в медной посуде. На кровати — бледный Бран, будто вырезанный из мрамора, его дыхание еле заметно поднимало грудь. Кейтилин сидела, почти не двигаясь, с застывшим взглядом. Под глазами — тени, в руках — вытертый платок. Рядом Эймма, устроившись на низком табурете, помогала маленькому Рикону, который с надеждой держал Брана за руку. — Он сегодня моргнул, мне показалось, — прошептала Эймма. — Может, он слышит нас?       Кейтилин слабо покачала головой, но ничего не ответила. Казалось, она находилась где-то очень далеко, внутри собственного молчаливого горя. Дверь медленно отворилась. Вошел мейстер Луин. Его лицо было напряжено. Он не поздоровался, не сделал обычный поклон — просто подошел к Кейтилин и вложил письмо ей в руки. — Ворон с востока… — тихо сказал он.       Кейтилин, нахмурившись, вскрыла послание. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и дыханием больного мальчика. Когда глаза Кейтилин пробежали первую строку, её лицо потемнело. — Лиза… — прошептала она. — Она пишет, что Джон был убит…       Эймма в изумлении посмотрела на неё: — Как… убит?       Кейтилин проглотила тяжёлый вдох. Письмо дрожало в её руках. — Не болезнью. Ядом. Медленно, незаметно. И… она уверена, что за этим стояли Ланнистеры. — Но зачем? — Эймма опустила взгляд, недоумение и испуг боролись в её взгляде. — Он был Десницей… другом короля…       Кейтилин резко встала, сжав письмо в кулаке. — И именно потому. Джон знал что-то. Что-то важное. И Ланнистеры убрали его, чтобы сохранить свою тайну.       Мейстер Лювин тяжело вздохнул: — Если это правда… то лорду Эддарду угрожает опасность. Он в самой пасти зверя. — Мы должны предупредить его. Срочно. — Голос Кейтилин стал решительным. — Он должен знать, кому доверяет свою спину. — Письмо… можно мне прочесть? — Эймма приобняла Риккона, глядя на мейстера.       Кейтилин взглянула на неё, словно впервые увидела — и впервые в жизни в её глазах мелькнуло не только отчуждение, но и тревога. Она не ответила. Просто молча передала послание. Эймма пробежала взглядом строки. Чем дальше она читала, тем сильнее сжималось её сердце. Что-то шевельнулось глубоко внутри. Инстинкт, которого она раньше не замечала. Непонятный страх. Ланнистеры… что-то было в этом имени. — Мы должны быть осторожны, — прошептала она, глядя на Брана. — Очень осторожны.

***

      Солнечный свет вовсю пробивался сквозь узкие окна спальни Брана. Риккон уже покину покои брата и ждал Эймму за дверями. После ужасающей вести от Лизы Аррен, девушка, словно чувствовала, что сегодня она особенно нужна младшему Старку. Оставив леди Кейтилин, она вместе с мальчиком направилась в богорощу. Там — всё то же: густые тени, шепот ветвей и красные листья, как капли крови на алом снеге.       Она села у подножия древнего чардрева, прислушиваясь к себе, к ветру, к молчанию, аккуратно обнимая малыша Рикона за плечи.       Как ты там, Джон? — прошептала она мысленно. — Надеюсь, вы в безопасности, лорд Старк… Берегите их, старые Боги.       Позже, в Большом зале, Робб стоял, загруженный делами замка, как настоящий наследник. Он изучал пергаменты, говорил со стюардами, проверял отчёты. Эймма подошла к нему тихо, принесла ему тёплый хлеб и горячий чай с медом. — Забыл, что люди должны есть? — мягко спросила она.       Робб усмехнулся, но в его глазах читалась усталость. — Кажется, мать управляла всем этим с закрытыми глазами. А я… я только и делаю, что тушу пожары. — Ты справляешься, — сказала она искренне, подлив свою ладонь ему на плечо. — Я вижу. Ты становишься похожим на своего отца.       Он отвернулся на секунду, пытаясь скрыть насколько это задело его. В хорошем смысли, естественно. Затем обернулся и подал ей тренировочный меч: — У нас всё же осталась одна традиция. Пойдём?       Они сражались почти молча. Шаг, выпад, защита. Мечи скрещивались со звоном. Робб был внимателен, силён, но Эймма ловка, как кошка. Несколько раз она почти сбивала его с ног, за что он только смеялся. — Ты хуже Джона, — дразнила она его. — Он хотя бы пытался не уступать. — Джон — бастард, — ответил Робб, тяжело дыша, но с лёгкой улыбкой. — Ты ему всегда поддавалась. — Не всегда, — прошептала Эймма.       Они остановились, оба тяжело дыша, оба раскрасневшиеся от холода и напряжения. Оба понимали, что эта тренировка существует лишь для того, чтобы отвлечься от нового прощания. Леди Кейтилин была тверда в соме намерении отправиться в столицу, к мужу, чтобы предупредить его о возможной опасности.

***

      В небе вяло плыли облака, окрашенные стальным светом. Легкий иней покрыл булыжники двора тонкой белой пеленой, будто сам Север не хотел отпускать свою госпожу. На крепостной стене застыли вороны, каркая хрипло, разрывая напряжённую тишину. Лошади уже были осёдланы. Вьючные кони, мрачно переминаясь с ноги на ногу, стояли с наложенными тюками. Возле ворот суетились слуги и воины, дожидаясь последнего приказа. Их лица были сдержанными, но тревога читалась даже в молчании.       Кейтилин стояла в седле, плащ цвета туманного неба окутывал её плечи, и всё же казалось, что она дрожит — не от холода, а от горечи расставания. Её руки, сжатые в кожаных перчатках, судорожно держали поводья. В глазах — внутреннее смятение, усталость, страх. Но лицо её было твёрдым, как камень стены Винтерфелла. У её ног прижался к ней маленький Рикон, сжимая край её мантии, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет навсегда. — Возьми меня с собой, мама… — прошептал он, голос у него дрогнул, и он уткнулся лицом в её бедро, стараясь не расплакаться.       Сердце Кейтилин болезненно сжалось. Она спешилась, чтобы прижать сына к себе, закрыв ладонью его спутанные волосы. Склонившись к нему, она прижалась щекой к его щеке, и на секунду позволила себе слабость — её губы дрогнули, глаза увлажнились. — Я вернусь. Клянусь тебе, мой волчонок. Только будь храбрым. И слушайся Робба и Эймму. Они будут заботиться о тебе и Бране, пока меня не будет.       Когда она подняла глаза, её взгляд встретился с глазами Эйммы. Между ними проскочила молчаливая искра понимания. Тяжесть предстоящего ложилась на плечи Эйммы, но та уже была готова принять её. — Присмотри за Риконом. И… за Роббом, — произнесла Кейтилин, подходя ближе, голос был чуть сдавленным. — Ему придётся взрослеть быстрее, чем хотелось бы.       Эймма кивнула, чувствуя, как тяжело даются леди Старк эти слова. Она не стала говорить ничего лишнего, просто крепко взяла Риккона за руку, даруя тем самым Кейтилин уверенность, что её сын не останется один. — Вы будете осторожны? — спросила Эймма, едва слышно, почти шёпотом, не отпуская руку мальчика. — Обещаю. Но если я права… если Ланнистеры действительно… — она запнулась, как будто само имя было горьким и труднопроизносимым. — Тогда Эддард должен знать. Прямо сейчас.       Робб стоял неподалёку, напряжённый, словно струна, наблюдая за матерью. Его синие глаза не отрывались от её лица. Он не произнес ни слова, но его руки сжались в кулаки. Он ещё не привык к тому, как быстро приходится взрослеть, когда над домом сгущаются тени.       Кейтилин кивнула сыну, затем вновь взглянула на башню Брана. Глаза её наполнились болью. Она поцеловала Риккона в висок, после чего молча поднялась в седло. Конь встрепенулся, почувствовав напряжение своей хозяйки. — До встречи, — сказала она коротко, но твёрдо.       Затем повернула поводья. Сэр Родрик Кассель последовал за ней. За их спинами закрывались ворота Винтерфелла. Звон копыт по камню растворился в сыром утреннем ветре, и вместе с ним — спокойствие дома. Эймма долго стояла, внимая удаляющимся звукам, пока они окончательно не исчезли. В груди щемило. Риккон прижался к ней крепче. Эймма провела рукой по его волосам, мягко убаюкивая: — Всё будет хорошо. Обещаю тебе.       Когда последние копыта исчезли за изгибом дороги, над Винтерфеллом воцарилась тишина, будто сама крепость замерла, провожая свою леди. Каменные стены хранили дыхание, а высокие башни следили за уходящими всадниками, как старые стражи, провожающие своих. Во дворе остались лишь немногие — Эймма, Робб и Риккон, который всё ещё не желал отпускать руку девушки. Эймма обвила его плечи рукой, притягивая к себе, и тихо произнесла: — Пойдём, мой маленький волчонок. Пора внутрь. Ты замерзнешь.       Риккон молча кивнул, уткнувшись в её плащ. Но, прежде чем они сделали шаг, Робб подошёл ближе, остановившись напротив Эйммы. Он смотрел на ворота, за которыми скрылась мать, и его взгляд был старше его лет. — В первый раз она уезжает без отца, — сказал он тихо, почти с удивлением. — Я думал, что это будет проще.       Эймма взглянула на него с теплом и сочувствием. — Никогда не бывает просто. Особенно, когда ты остаёшься за старшего.       Он опустил взгляд, и в этом мгновении был не наследник Севера, а мальчишка, оставшийся без родительской опоры. Но лишь на мгновение — он вновь выпрямился, глаза стали твёрже. — Мне нужно идти. Надо проверить посты и убедиться, что склады приведены в порядок. Слуги ещё не отчитались за поставки соли и зерна. — Я пойду с тобой, — сразу ответила Эймма, передав Риккона служанке. — Ты не обязан всё делать в одиночку.       Робб бросил на неё благодарный взгляд, сдержанный, но искренний. Позже, в зале лорда, где до отъезда собирался совет, стоял запах бумаги, воска и застывшей тревоги. Свечи были заменены, чернильницы — полны, но воздух всё ещё помнил прикосновение Кейтилин. — Мейстер Лювин оставил записи по налогам и распределению провизии, — произнёс Робб, разложив свитки по столу. — Также письма из Торренс-Сквер. Говорят, дорога размыта дождями. — Значит, нужно будет отправить вестников в ближайшие деревни. Пусть проверят, насколько серьёзно, — ответила Эймма, склонившись к одному из свитков. — Если запасы не пополнят вовремя, зима накажет нас первыми.       Он кивнул, снова удивлённо глянув на неё. В её голосе уже не было девичьей лёгкости — в нём звучала решимость женщины, которая понимает, что значит стоять рядом с волком. — Знаешь, ты могла бы быть советником, Эймма. Даже если ты не Старк, — с усмешкой бросил он, а девушка слегка улыбнулась. — Если бы не ты, Джон и лорд Эддард, я бы не научилась ничему из того, что умею.       Робб на секунду замолчал, имя Джона будто нависло над ними. — Ты скучаешь по нему?       Вопрос прозвучал просто, без подтекста, но сердце Эйммы ёкнуло. Она отвела взгляд к окну, за которым разливался туманный свет полудня. — Каждый день, — прошептала она.       Наступило молчание, наполненное щемящей тишиной, и лишь потрескивание камина заполняло пространство между ними. Робб поднялся, прошёл к очагу и взял кочергу. — Мы справимся, — сказал он вдруг, не поворачиваясь. — Ради матери. Ради Брана. Ради Севера.

***

      Когда полуденное солнце спряталось за снежные облака, Эймма, завершив все обсуждения с Роббом, направилась к башне мейстера Лювина. В Винтерфелле башня мейстера всегда была особым местом — тут пахло высушенными травами, пергаментом и воском. Здесь собирались знания — и давались советы. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Она постучала, прежде чем войти. — Войдите, — раздался мягкий, немного уставший голос.       Мейстер Лювин сидел за длинным столом, усыпанным свитками, гербариями, сургучами и разложенными камнями. Маленький сыч, его вечный спутник, дремал на жердочке у окна. — Эймма, дитя, — произнёс Лювин, поднимая глаза от письма, — я уже слышал, что вы с Роббом привели дела в порядок. Хорошо, очень хорошо. Временами вы оба кажетесь взрослее лордов, что заседают в Королевской Гавани. — А временами мы просто молча сидим у огня, — слабо улыбнулась она, подходя ближе. — Я пришла узнать… есть ли новости о Бране?       Мейстер вздохнул и, сняв цепь с запястья, подался вперёд, переплетая пальцы. — Его дыхание ровное. Сердце бьётся уверенно. Но сны… я не могу заглянуть в его сны, Эймма. Ни один мейстер не может. — Я не прошу чудес, — прошептала она. — Лишь знать, что он всё ещё здесь. Где-то. — Он здесь, — с твёрдостью сказал Лювин. — Пока в его теле есть дыхание, пока ты и леди Кейтилин держите его за руку — он не один.       Эймма кивнула, сжав руки на груди. — Это место кажется иным без леди Кейтилин. Даже воздух в залах другой. — Когда женщина покидает дом, который защищала всей своей душой, камни чувствуют это, — пробормотал мейстер, опуская взгляд на один из кристаллов. — Но вы держите Винтерфелл, дитя. Ты и Робб. И, если позволите, я рад быть рядом, пока вы учитесь.       Она села на край скамьи, взгляд её скользнул по книгам, свиткам, гербам древних домов. — А вы ведь знаете многое, мейстер Лювин. Наверняка и о доме Таргариенов тоже?       Он чуть напрягся, но тут же скрыл это под покровом нейтрального выражения. Эймма не скажет напрямую, но намекнуть не сможет сдержаться. В последний месяц ей стали снится странные сны, словно какие-то отголоски из прошлого. И в этих снах всегда слышит одно и то же имя. Таргариен. Она не может утверждать, что это связано с ней напрямую, но все же… Зачем-то же Боги шлют ей эти послания. — Многое. Но знания не всегда утешают. Иногда — обжигают. — И всё же, вы храните их, — спокойно заметила она. — Потому что забыть — значит обречь будущее на те же ошибки, что были в прошлом, — сказал он. — Но если ты спрашиваешь о чём-то конкретном… — Пока нет, — тихо ответила Эймма. — Но… возможно, скоро.       Лювин внимательно посмотрел на неё, но не стал задавать лишних вопросов. Он лишь протянул ей один из маленьких флаконов с настойкой: — Тебе нужно больше отдыхать. Не забывай: Север держится не только на мечах, но и на добром сердце.       Эймма приняла флакон, поблагодарила и встала. Выйдя из башни, она задержалась у порога, вдохнув прохладный воздух, и посмотрела на небо. Серое, как сталь, оно тянулось над Винтерфеллом, тяжёлое и плотное. День медленно клонился к вечеру, и время шло вперёд.

***

      Ночь в Винтерфелле была тихой, слишком тихой — такая, что тревога будто вползала в сердце вместе с холодом. В комнате Брана горела одна-единственная свеча, отбрасывая колышущиеся тени на стены. Эймма сидела рядом с мальчиком, не отходя ни на шаг, как делала это каждый день с тех пор, как он упал. Она устала, но не позволяла себе заснуть. Её ладонь покоилась поверх руки Брана, тонкой, бледной — как будто он исчезал из мира медленно, но неотвратимо.       Тишина была прервана. Скрип. Тихий, как дыхание тени. Эймма напряглась и обернулась. На пороге стоял человек. Его лицо скрывал капюшон, но в тусклом свете свечи блеснуло стальное лезвие. — Кто вы? — резко спросила Эймма, вставая и заслоняя Брана собой.       Незнакомец молчал, и только шагнул вперёд, как хищник, приближающийся к жертве. — Стража! — выкрикнула она, голос сорвался. — Кто-нибудь!       Нападавший бросился. Эймма схватила канделябр, стоявший на прикроватной тумбе, и ударила — он отшатнулся, но только на мгновение. Затем его рука рванулась вперёд, и холодное лезвие пронзило её бок, заставив издать приглушённый крик. Боль ударила с такой силой, что в глазах потемнело. Она стиснула зубы, не отпуская своеобразное оружие из рук, пытаясь сбить убийцу с ног. Она защищала Брана, не отступая ни на шаг, даже когда кровь залила подол её платья. — Не тронь его! — прошептала она сквозь боль.       Но мужчина замахнулся снова — и тут, как молния, из тени вырвался Лето, лютоволк Брана. С рыком зверь вонзился в убийцу, сбивая его на пол. Лето был не просто зверем — он был яростью Севера. Он вцепился в горло нападавшего, и крик человека захлебнулся в крови. В два прыжка всё было кончено. Тело дёрнулось — и затихло. Лето стоял, дрожа, зарычав, с кровью на морде. Эймма, шатаясь, рухнула на колени рядом с кроватью, прижимая руку к ране. Она с трудом дышала. В комнату вбежал мейстер Лювин, за ним — двое стражников с факелами и Робб. — О, Боги… — выдохнул Лювин, подбегая. Робб тут же бросился к Эймме, упав рядом на колени. — Ты ранена! — воскликнул он, подхватывая её, прижимая ладони к кровоточащей ране. — Держись. Всё хорошо, слышишь? — Бран… он… — губы Эйммы дрожали, голос был еле слышен. — Он в порядке, — мягко сказал Лювин, проверяя пульс мальчика. — Благодаря тебе. И Лето. — Он был здесь… хотел… — дыхание Эйммы стало рваным, её рука дрожала, когда она прижала её к плечу Робба. — Я не могла… позволить… — Успокойся… — прошептал Робб. — Ты сильная. Мы справимся. Ты спасла его, Эймма.       Один из стражников уже осматривал тело нападавшего. Второй стоял у двери, заслоняя вход. Лето всё ещё не отходил от кровати, его янтарные глаза были настороженны, уши прижаты к черепу. — Её нужно перевязать, немедленно, — скомандовал Лювин. — Робб, помоги. Только осторожно… — Конечно, — выдохнул он, подхватывая Эймму на руки, как ребёнка, прижимая к себе. — Не оставляй… Брана, — прошептала она, оглядываясь на мальчика, всё ещё лежащего в беспамятстве. — Не оставим, — твёрдо ответил Робб. — Обещаю.       Он отнёс её в соседнюю комнату, пока мейстер и стража остались охранять покои Брана. Снаружи ночь ещё крепче стиснула замок в ледяных объятиях, но внутри Винтерфелла уже начала подниматься буря. Робб отнёс её в соседнюю комнату, куда позже должен был прийти мейстер Лювин. Эймма едва держалась в сознании, но не теряла хватку — её глаза, полные боли и страха, всё ещё искали взгляд Робба. — Ты спасла его, — снова сказал он, мягко укладывая её на постель.       Лювин пришел так скоро, насколько смог. Он работал сосредоточенно: промыл рану, сжал зубы, когда Эймма тихо застонала, и начал зашивать. Тонкая игла, пропитанная снадобьем, скользила по её коже, оставляя за собой аккуратный шов. Робб не отходил ни на шаг. Он держал Эймму за руку, даже когда та уже не могла говорить — только дышала прерывисто, сжимая его пальцы. — Останься с ней, — сказал Лювин, закончив перевязку. — Сон и покой — вот что ей сейчас нужно. А ты… ты и сам, наверное, еле на ногах держишься… — Я в порядке, — коротко ответил Робб и сел в кресло у постели.       Мейстер тихо вышел, оставив комнату в тишине, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. За окном метель то усиливалась, то стихала, как дыхание великана. Робб сидел не шевелясь. Его глаза блестели в полумраке — он смотрел на Эймму, ее лицо побледнело и казалось белее снега. Она спала, тяжело и тревожно. Иногда стонала во сне. Иногда шептала что-то невнятное — имена, обрывки слов. А он всё сидел рядом, не смыкая глаз.       Молодой наследник Винтерфелла не ушёл ни на минуту. Он наливал ей воду, когда губы пересыхали. Поправлял одеяло, когда она начинала дрожать. Просто был рядом — и этого было достаточно, чтобы ночь прошла, спокойно, насколько это было возможно. И когда на горизонте показалась бледная полоса рассвета, он всё ещё сидел, сжав её ладонь, не отпуская. Лицо его было спокойно — но в глазах бушевал шторм.

***

      Свет просачивался сквозь плотные зимние занавеси, едва касаясь пола и постели, где лежала Эймма. Тепло камина почти угасло, оставив в воздухе сухой, немного копчёный запах углей. Комната медленно просыпалась вместе с первым рассветом Винтерфелла. Девушка пошевелилась, и боль кольнула её в бок. Тело отзывалось на каждое движение, словно напоминая о ночи, когда смерть была ближе, чем когда-либо. Эймма зажмурилась, стиснув зубы, но сразу ощутила чью-то ладонь в своей. Открыв глаза, она увидела Робба. Он всё ещё сидел рядом, с тенью усталости под глазами, но взгляд его был внимателен, полон облегчения. — Эймма… — тихо сказал он. — Ты проснулась. — Робб? — голос был слабым и хриплым. — Ты… всю ночь был здесь?       Он кивнул, не отпуская её руки. — Конечно. Я никуда не собирался уходить. После всего, что случилось… — Бран… с ним всё хорошо? — Да. Он жив. И всё это благодаря тебе. Ты спасла его.       Эймма закрыла глаза на секунду. Слёзы подступили к ним, но она быстро их проглотила. Гордость, смешанная с болью, сидела глубоко в груди. — Лето… — прошептала она. — Он спас нас обоих. — И это тоже правда, — ответил Робб, оглядев лежащего у двери лютоволка, он тихо пробрался ночью. — У нас появился настоящий защитник.       Тот, как будто услышав своё имя, поднял голову и фыркнул, вновь опуская морду на лапы. Через несколько мгновений в дверь постучали. — Входите, — произнёс Робб.       В комнату вошёл мейстер Лювин, держа в руках чашу с горячим отваром и свежими бинтами. — Я слышал, что ты проснулась, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь, дитя? — Как будто по мне прошлись слоны… — буркнула Эймма и Робб хмыкнул.       Лювин поставил чашу на тумбу у кровати и начал осматривать рану. Он кивнул с одобрением: — Всё идёт хорошо. У тебя крепкий организм и сильный дух. Остальное — дело времени.       Он повернулся к Роббу: — Я хотел бы поговорить с вами, милорд. Если позволите.       Робб мягко отцепил руку Эйммы от своей. — Я скоро вернусь. — Он наклонился и добавил, легко улыбнувшись уголками губ: — Отдыхай. Без тебя тут всё развалится.       На дворе утро только начинало пробуждаться — снежные хлопья падали на каменные плиты, припорашивая всё вокруг тонкой серебристой вуалью. Лювин шёл рядом с Роббом, плотно закутавшись в серый плащ. — Её состояние стабилизировалось. Но рана глубокая, — говорил мейстер. — Она сможет ходить через неделю, может раньше. Однако вам стоит понимать, милорд: подобные ранения оставляют не только шрамы на теле.       Робб шёл молча, сжимая кулаки в перчатках. — Я виноват, — произнёс он наконец. — Не должен был её оставлять одну. — Вы были на страже, как и положено. Не можете винить себя за всё, что происходит. Нападение было спланировано. Он знал, куда идти, кого искать. Это не случайность. — Кто бы ни стоял за этим… он заплатит. — Возможно. Но сейчас важнее то, что вы здесь. Она не одна.       Робб остановился, посмотрев на белеющие башни Винтерфелла. — Она должна знать, что на неё можно положиться. Всегда. — И она это уже знает, милорд. Иначе не сражалась бы так яростно, — Мейстер Лювин мягко кивнул.

***

— Эймма? — тонкий голос прорезал полутишину комнаты.       Она повернула голову — и увидела на пороге Рикона. Мальчик был укутан в слишком большой шерстяной плащ, и его растрепанные волосы торчали в разные стороны. В одной руке он держал деревянного волка, излюбленную игрушку, в другой — край плаща, будто за него можно было спрятаться от мира. — Ты не умрёшь? — выдохнул он почти шёпотом, подходя ближе. Его губы дрожали, будто он боялся услышать ответ. — Нет, малыш, — слабо улыбнулась Эймма и протянула к нему руку. — Я просто немного устала.       Рикон подошёл, сел на край её постели и прижался лбом к её плечу. — Я боялся… — он прикусил губу. — Сначала Бран… теперь ты… А если все уйдут? — Никто не уходит, Рикон , — её голос был мягким. — Бран поправится. Я тоже. А ты будешь рядом и будешь смелым. Ради нас.       Он кивнул, крепко сжимая в ладошке деревянного волка. — Я нарисую тебе рисунок. Чтобы тебе было веселее. — Это будет лучшее лекарство, — она легонько тронула его щёку. — И принеси мне потом. Обещаешь? — Обещаю.       Он побежал прочь, оставив после себя лёгкий запах древесной смолы и леденцов. Позже, когда солнце поднялось над стенами Винтерфелла, в покои вошёл Робб — напряжённый, сосредоточенный. В руке он держал свиток с королевской печатью. — Пришло письмо, — коротко бросил он, встречаясь с её взглядом. Эймма с трудом приподнялась, сдерживая боль. — От лорда Эддарда? Что там? — Нет, от мейстера Пицеля. Из столицы. — Робб передал свиток мейстеру Лювину, который уже стоял рядом. — Мейстер… прочтите вслух. — «С надеждой на добрую весть… Его Величество Король Роберт Баратеон выражает беспокойство по поводу состояния младшего сына лорда Эддарда, Брана Старка, и передаёт пожелания скорейшего выздоровления. Его Величество также выражает благодарность за гостеприимство и подтверждает безопасность дороги до Королевской Гавани…»       Остальной текст был наполнен вежливыми формальностями, но глаза Эйммы остановились на словах Робба, когда он сжал пергамент в кулаке. — Мы должны сообщить отцу о том, что случилось. О покушении. — Он смотрел в сторону, будто от этого зависела жизнь. — О том, что Брана хотели убить. Что ты была ранена. Всё… — Подумай, Робб, — вмешался мейстер Лювин. — Это может вызвать последствия. Очень серьёзные. — Он должен знать, — Робб был непреклонен. — Я не позволю, чтобы в тени осталась правда.       Он сел за стол и начал писать, не обращая внимания на протесты.

«Отец, на Брана было совершено нападение. Ночью. Покушение.

Он выжил только благодаря лютоволку. Эймма получила ранение, защищая его.

Мы не знаем, кто стоит за этим, но… мать нашла волос женщины в той самой башне.

Она уверена: за этим стоят Ланнистеры.»

      Слово за словом, перо скользило по пергаменту. Когда он закончил, он приложил печать Старков и передал письмо в руки гонца. — Отправь его немедленно. Он должен получить это как можно скорее.       Робб вышел из комнаты, лицо его оставалось жёстким, будто каменным. Он не сказал ни слова Эймме при уходе, но она знала: каждое его действие — из тревоги за неё. И за брата. И за отца. Всё это — тень, набегающая с юга, становилась всё гуще.

***

      Ночь опустилась на дотракийский кхаласар, как покрывало из тёпшего золота, сменяющего пурпур заката. Сотни костров расцвели в степи, мерцая среди высоких волн трав, будто звёзды спустились на землю. Пахло дымом, жареным мясом и потом. Над всем этим стоял тихий гул: песни, ржание лошадей, смех воинов и крики детей.       Дейнерис сидела на мехах перед шатром, укутавшись в тонкий шёлк с драконьими узорами. Её волосы были заплетены в новые, сложные косы — первые, символизирующие её положение. Рядом, с почтительной отстранённостью, стоял Джорах Мормонт, словно тень, которую никто не замечал, но которую каждый чувствовал. Он не смотрел на неё. Его глаза устремлены были куда-то вдаль, где вдоль границ лагеря дежурили дозорные. В его руке был пергамент — письмо, которое он получил час назад от одного из купцов, с которым обменивался посланиями. Пергамент пах солью, и чернила в некоторых местах потекли от морской влаги. Но главное в нём не стиралось: «…пишут, что девочка по имени Эймма, рожденная под знаком дракона, жива. Её называют бастардом Севера, но кровь её, возможно, куда древнее. Следует выяснить, Таргариен ли она по праву рождения…»       Он сжал бумагу в кулаке. Пламя рядом затрепетало, словно почувствовало смятение. Если это правда… ещё одна наследница. И она — на севере. В земле, где никто не ждёт драконов, где зима ещё держит в узде сердца. Он знал, что должен бы передать это Визерису — или Иллирио. Но вместо этого, молча, сжёг письмо в костре, наблюдая, как пепел взлетает в ночь, растворяясь между искрами. Он ничего не скажет. Не сейчас.       За его спиной, у шатра, появился кхал Дрого. Массивная фигура, украшенная кожей, медью и кровью. Его взгляд скользнул по Джораху — короткий, как лезвие ножа. Но ничего не сказал. Кивнул Дейнерис, и та встала, грациозно, неуверенность ещё не совсем исчезла из её жестов, но голос её был твёрже. — Я иду.       Они скрылись за полотнищем шатра, вглубь теплоты и мрака. Там, внутри, как в сердце мира, они были только вдвоём. Сотни свечей горели в железных чашах. Шкуры, меха, сладкие благовония. И он — её кхал, её муж, её судьба. Он не говорил слов. Его язык был грубым, но взгляд в ту ночь был мягче, чем прежде. Он протянул к ней руку, не как хищник — как мужчина, ждущий ответа. И она шагнула к нему. Их тела сплелись под навесом ночи, под дыханием великой травы. Это было не просто сближение — это было первое принятие. Она уже не была жертвой — теперь она была кхалиси.       Ветер степи убаюкивал кхаласар, гоняя пепел костров по ночному воздуху. Под шелест шатров, под хрип лошадей, под тихие песни матерей, баюкающих младенцев, Дейнерис лежала рядом с кхалом Дрого — не девочка, которую продали, а женщина, которую выбрали.       А далеко на севере, в Винтерфелле, под древним чердревом в богорощи, ветер шептал сквозь алые листья, будто знал: мир начал меняться. И никто ещё не знал, что судьбы, сплетённые в разных краях, уже неумолимо тянутся друг к другу, как реки — к морю.