Под поверхностью

Небо пылало. Алым. Багровым. Кровавым. На осколке огромной каменной плиты полу лежа, подпирая друг друга находились два шиноби. По их виду было сложно понять, живы ли они. Какаши едва хватало сил оставаться в сознании. Швы, которые он умудрился наложить на глубокую рану от куная Обито в его измерении, разошлись. Он отчётливо чувствовал густую кровь, пропитывающую водолазку и жилет, стекающую по штанам. Если бы не увернулся тогда, кунай прошёл бы на сантиметр глубже, и сейчас ему пришлось бы придерживать свои же кишки. Вокруг горы щебня, выжженные деревья — всё напоминало его душу. Пустота. Пепел. И где-то в глубине — крохотная искра надежды, которую он боялся потушить собственным дыханием. Каждая мышца ныла и дрожала. Чакры не хватало даже на то, чтобы унять боль. Но он не мог закрыть глаза. Должен был охранять свою маленькую куноичи от взрывов, сотрясавших землю. Он повернулся к Сакуре. Сильнейшая куноичи своего поколения, гений-медик напоминала сейчас тряпичную куклу: мертвенно бледная, в ссадинах и порезах. Ожог на правой руке становился всё страшнее — кислота из измерения Кагуи разъедала плоть. Сквозь месиво мышц и связок он уже мог разглядеть белесый отсвет кости плеча. Сакура была под гендзюцу. Обычно от такой агонии иллюзии рвутся, но только не техника Саске. Иногда её грудная клетка замирала так надолго, что Какаши сам задерживал дыхание, пока не видел, как очередной раз вздымается ее грудь. От печати бьякуго на лбу девушки все еще идет слабое фиолетовое свечение… Почему она не лечит руку? Или просто замедляет действие кислоты? Он отвёл взгляд к горизонту. Сколько они ещё продержатся? Что будет дальше? Судьба мира шиноби висела на волоске. Внизу, в долине, бились два идиота, от ударов которых дрожала земля. Два идиота, которым выпало обладать божественной силой. Ветер доносит запах озона, пепла и чакры. — Саске…, — имя вырвалось сквозь зубы, словно проклятие. Почему он не мог отпустить? Почему цеплялся за ненависть, как слепой щенок за край пропасти? Какаши сжал веки, но даже в темноте видел его — эти пустые глаза, в которых не осталось ничего, кроме ярости. "Ты мой ученик. Я должен был…" Должен был что? Остановить? Научить? Сломать? Глупость. Он никогда никого не мог спасти. Ни Обито. Ни Рин. Даже Минато-сенсея не уберёг. Смешно. Вот, казалось бы, Гай нанёс смертельный удар Мадаре. Но это был не конец – тот эволюционировал. Какаши с Обито атаковали Мадару в состоянии лимбо, но он не умер — переродился в Кагую. Наруто и Саске получили новую силу и запечатали богиню. И казалось, вот уже победа. Когда же я пойму что война не может закончиться, пока мир не рухнет. Кто знает, может он рухнет сейчас, c последним ударом одного из его любимых учеников по другому?  Какаши стиснул зубы, чувствуя, как шаринган Обито выжигает ему мозг так, что в его голове будто орудуют раскаленной кочергой. Почему оба глаза до сих пор на месте? Разве Обито не мертв уже будто вечность? И куда отнесло его тело во время очередного взрыва? Он под этой плитой или за той? Какаши не может больше думать, он хочет орать во все горло, но и на это нет сил, нужно оставаться в сознании и копить чакру, чтобы выставить очередной щит. Если они выживут, ему понадобится минимум год, чтобы хотя бы восстановить каналы чакры. Если...   Усталость, недавние потрясения – бой с богиней шиноби, смерть давно потерянного друга, начинают играть с его психикой злые шутки. С каждым часом все ближе и яснее становилась картина последствий этой бойни. Не считая Наруто и Саске он единственный не под влиянием гендзюцу. Многие города близ фронта разрушены бомбами десятихвостого, все, кто был в генштабе, мертвы, все, кто сражался с Мадарой в пустыне,   мертвы, Гай, Неджи. Он видел еще как минимум десяток джонинов, с которыми случалось пересекаться в деревне или выполнять миссии, выпивать по праздникам, поминать павших, и скорее всего еще несколько тысяч шиноби мертвы, разорваны на части, а все, кто выжил, сейчас служат удобрением десятихвостому.  По лицу Какаши течет предательская слеза, он не плакал уже целых восемь лет, восемь лет с ее смерти.  Нет, восемь лет с того дня, как он убил ее.  Он снова переводит взгляд на Сакуру, прикладывает руку к ее щеке, еще теплой. До чего же они похожи. Она бы сейчас точно сказала своим язвительным тоном: “Что, прохлаждаешься, кохай?”.  В этот момент он все-таки срывается на рыдания, смотрит на метку на лбу своей ученицы в мольбе, что бьякуго не исчезнет как 8 лет назад эта печать исчезла с ее лба. Сквозь туман боли и разрушения, голос Какаши растворяется. Наступает новая странная тишина. POV Cаске Мы оба живы. Почему? Почему он не добил меня? Почему в последний миг я сам отвел Чидори — влево, в пустоту, в ничто? Глупость. Я клялся пронести свою волю и искоренить гниль этого мира, но теперь даже не понимаю, что она из себя представляет. Месть? Искупление? Или просто инерция падения в пропасть? Тело не слушается. Голова не поворачивается, чтобы увидеть его — этого идиота в оранжевом костюме, чей смех сейчас звучит как скрежет камней. Или это я смеюсь? Воздух вырывается из легких, смешиваясь с кровью в горле, рождая хриплый звук. Кажется, и вправду я.  Сознание ускользает и возвращается волнами. Тело — груда осколков. Сколько костей у человека? Кажется, я пересчитал все. — Идиот. Какой же ты идиот, Саске…, — голос Наруто глухой, будто доносится из колодца. — Заткнись, Усуратонкачи. Мы оба… уже почти мертвы. Шаги. Лёгкие, как падение листа. Чужие тени падают на меня, перекрывая кровавую луну. — Видимо, ты снова ошибся, — говорит Наруто, и я чувствую его ухмылку кожей. Он точно показал бы язык, останься в нем еще немного больше сил.  Пальцы Сакуры касаются груди, и мне будто вбивает кунаи в легкие. Больно, значит, чувствительность возвращается. От ее чакры тепло.  — Прости, Сакура, — слова выскальзывают сами, даже быстрее, чем я могу их осознать. Она молчит. Не плачет. Не кричит. Её глаза — зелёные омуты, в которых тонет моё отражение. Что-то в них сломалось, взгляд сосредоточенный, но пустой, будто в нем потухла жизнь. Она явно держится из последних сил, но продолжает лечить нас. Когда ты успела стать сильнее всех нас, Сакура? Теперь моя очередь. Вечное Цукуёми — даже с силой Мудреца Шести Путей, даже с этим проклятым Риннеганом, пожирающим душу, — оказалось непосильным. Тело цело, но чакры не хватит на огненный шар, не то что на рассеивание божественной иллюзии. Молчание давит, как вода на глубине. Мы всё ещё в ловушке. Древо живёт, пожирая чакру и плоть тел, запертых в коконах. Костер, который я едва разжёг остатками сил, чадит смрадом копоти и крови. Пальцы не гнутся — отморожены холодом и потерей крови. Девятихвостый, обычно пышущий адским жаром, лежит, как дохлая лиса. Как же странно так видеть его и чувствовать внутри Наруто, осознавая, что он всегда там жил, внутри него, и он явно не рад моей новой способности видеть его, вторгаясь в сокровенный храм печати. Эти посиделки у огня… Они напоминают старые миссии. Ту самую Команду 7, где мы делились бенто, врали друг другу, что не боимся темноты и строили очередные планы, как бы стянуть маску с Какаши-сенсея. Но теперь мы не дети, двое калек без одной руки на каждого, или трое? То, что осталось от руки Сакуры, пострадавшей от кислоты из чужого измерения, сложно назвать конечностью. Обрывки плоти и оголенная, будо вылизанная, кость плеча с глубокой трещиной. Да и еле живой сенсей. Наруто исчезает в клубах обратного призыва — в мир жаб, собирать чакру Мудреца.  Напряжение обволакивает, как саван. Они явно не рады моей компании.  Сакура не смотрит на меня. Куда делась та девчонка, что кричала о любви, цепляясь за рукава моей кофты? А взгляд Какаши наоборот прожигает меня даже сквозь окровавленную повязку на глазах. Его шаринган не гаснет, он скоро ослепнет. Впрочем, как и я. Риннеган пульсирует, выжигая глазницу. Мангёке хоть и деактивирован, но ноет не слабее.  Наруто возвращается, мы сразу же подскакиваем в полной готовности. Ни единого слова, и я снова активирую глаза, а моя старая команда складывает руки на моей спине, вызывая тем самым очередную вспышку боли от гематом и переломов. Сфокусировались, на синхронизации наших чакр тело само начинает двигаться, будто кто-то мной управляет.  Хм-м, никогда не складывал печати одной рукой.  — Дракон. Змея. Кролик… Рассеивание. Чакра вырывается волной, глаз захлёбывается кровью. Секунда. Две. Три. И  тьма. Тьма. Она не была пустотой. Она дышала — горячим, липким дыханием, обжигающим кожу. Саске попытался закричать, но вместо крика из горла вылетает ворон — чёрный, как смоль… Конец POV Тьма поглощает всё, даже мысли. Но где-то на другом краю реальности пробуждается другой. Ямато. Мгновение падения в пустоту сменилось теплом. Слишком идеальным, слишком мягким – как вата, обволакивающая сознание. Воздух был густым от запаха спелых яблок и нагретой солнцем древесной коры. Звук вернулся первым: звонкий, беззаботный смех, заставивший его веки дрогнуть. Расфокусированный взгляд нашел лицо. Смуглая кожа, россыпь ярких веснушек на носу и щеках, каштановые волнистые волосы – точь-в-точь, как у него самого. Она стояла над ним в подсолнечно-желтом топике, свободных белых штанах и небрежно накинутой домашней юкате, края которой трепал теплый ветерок. — Ты что, ушибся, Тензо? – голос, знакомый до боли, прозвучал слишком жизнерадостно. – А еще джонином зовешься. Попросила на свое же горе собрать яблок – девушка присела на корточки, солнечные зайчики прыгали в ее волосах. Ее пальцы беспечно растрепали его волосы. Он лежал на спине под сенью огромной яблони, чувствуя под собой мягкую, прогретую траву. Счастье, глупое и всепоглощающее, волной накатило на него. Юкими. Сестра. Живая, взрослая, здоровая. Он помнил только совсем маленькую Юкими на выцветших фотографиях в архивах АНБУ, все еще потерянную от пережитого. Он любил пересматривать их тайком и мечтать, что когда-нибудь они снова встретятся. В самом дальнем уголке сознания, где пряталась выдрессированная годами подозрительность, шевелился червь сомнения: слишком ярко, слишком... цельно. – Вставай уже! – она протянула руку, улыбаясь во весь рот. – Пойдем, хоть поедим перед тем, как ты снова уйдешь на свою миссию. Он взялся за ее ладонь – теплую, настоящую. Потянулся, чтобы подняться. Ее юката сползла по плечу, обнажив гладкую, смуглую кожу. Ледяной укол в мозг. Где шрам? Где тот уродливый, звездообразный след от клыков Орочимару, который Какаши когда-то едва успел прижечь Чидори, спасая ее от критической потери крови? Плечо было чистым, как у новорожденного. — Все в порядке? – ее улыбка слегка потускнела, в глазах мелькнуло беспокойство. – Чего молчишь? — А-а, да все хорошо! – Он поспешно выдавил улыбку, поднимаясь. Гендзюцу. Сильное. Но чье? Где я? – Просто задумался о... о яблоках. Урожай отличный. Он следовал за ней по узкой тропинке, протоптанной в высокой траве. Солнце ласково грело спину. Картины последнего реального боя прорвались сквозь сладкий туман иллюзии: скрежет зубов, вспышки техник, Кабуто с его мерзкой ухмылкой, скользящий между теней, Белые Зецу, его руки трясущиеся, но удерживающие барьер, чтобы защитить запечатанные тела бывших Каге... Тупая боль в затылке при падении. Проиграл.  Несколько раз на ходу, незаметно для "сестры", он сложил печати для развеивания иллюзии. Чакра ушла в пустоту. Как и ожидалось. Если это работа Кабуто, получившего техники Второго и силу Белого Зецу, простым рассеиванием не обойтись. Юкими отодвинула легкую деревянную дверь дома. Внутри пахло свежей выпечкой и древесиной. — Что-то ты сегодня неразговорчивый, – заметила она, подходя с корзиной яблок к раковине. Струя воды зазвенела, она принялась мыть фрукты. – Завтра сложная миссия? Волнуешься? — А-а, кажется, да, – пробормотал он, оглядываясь. Соберись. Наблюдай. – Прости, голова занята. Его взгляд скользнул по стенам. Фотографии. Много фотографий. Он, лет на десять моложе, в только что полученном жилете джонина, держал свиток с печатью Хокаге. Рядом – Третий, улыбающийся, и... Она. Высокая, стройная девушка с водопадом черных волос, фарфоровой кожей и невероятно яркими, как весенняя листва, глазами. На ее безупречном лбу сияла фиолетовая ромбовидная печать. Сенсей. Сердце екнуло. *****. Живая, улыбающаяся, стоящая рядом с ним и... Юкими. Семья. Были и другие снимки: Юкими в академии, их совместные праздники, групповые фото с символикой больше не существующего клана Ибури. Идиллия. На журнальном столике, еще не в рамке, лежала свежая фотография, наполовину вынутая из конверта. Он подошел, взял ее. На ней он стоит позади четырех подростков: Наруто с улыбкой до ушей, Сакура, показывающая "V" пальцами, вечно невозмутимый Сай с краю... и Саске. Саске с той редкой, едва тронувшей губы ухмылкой, которую Ямато видел считанные разы. Команда 7. Его команда. В этом мире. — Ну что ж, меньшего и не ожидала после того, как пятая назначила тебя постоянным капитаном команды 7! – Юкими вытерла руки, ее глаза сияли гордостью. – Нии-сан, говорила же, что они тебя хотят загрузить еще больше! Ну, ничего. Утром будет готов яблочный пирог. Можешь забрать и угостить этих детишек. Они же твои теперь! — Спа... Спасибо большое, – пробормотал Ямато, чувствуя, как комок подступает к горлу от этой сладкой лжи. Что ответить? Как вести себя? Его спас резкий стук в дверь. — Я открою! За дверью стоял Какаши в полной экипировке, маска сдвинута на лоб, единственный видимый глаз щурился в привычной улыбке. — Поздравляю с назначением, Тензо! – голос был таким же, как в памяти: чуть ленивым, но теплым. Юкими подошла следом, и как только их взгляды пересеклись, ее щеки моментально вспыхнули. — Какаши-сан!  — Простите, что ворвался так неожиданно... Мне сказали, кохай будет у тебя. Украду его ненадолго? — Да ничего, Какаши-сан! – девушка залепетала, явно смущенная. – Можете потом зайти поужинать с нами, если... — Прости, не получится, – Какаши покачал головой, его взгляд стал серьезнее. – Уже скоро на миссию уходить. Но я рад, что хоть так увиделись. Ямато вышел, дверь мягко закрылась за ним. Они отошли на пару шагов к старой скамейке у домашнего пруда. Вечернее солнце бросало длинные тени. — Пришел лично поздравить, – начал Какаши, опираясь на спинку скамьи. – И предупредить. Намучаешься же ты. Я был капитаном команды 7 с тремя непредсказуемыми бомбами. У тебя – четыре. – он хмыкнул. – Но должен сказать: я признаю тебя. Ты лучший сенсей, чем я был. Надеюсь на отличную службу. "Лучший сенсей". Слова, которых он ждал, возможно, всю свою сознательную жизнь. От него. От Хатаке Какаши, легендарного копирующего ниндзя конохи. Ощущение нереальности, нависающее дамокловым мечом, растворилось в этом тепле признания. Слезы предательски подступили к глазам. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Теперь к делу, – голос Какаши снизился, став деловым. – Я отправляюсь на миссию помочь *****. Кажется, она наконец нашла последнюю активную лабораторию Орочимару. Будь осторожен завтра. Шаринган Саске должен помочь найти все спрятанные данные. Доверь запечатывание и первичную расшифровку Саю и Сакуре. Хотя ты, – он ткнул пальцем в грудь Ямато, – и так уже все знаешь. А, вот еще... – Какаши достал из нагрудного кармана небольшой, туго свернутый свиток. – Дополнительные данные от *****. И... подарок. В честь назначения. — Есть, Какаши-семпай! – Ямато взял свиток, чувствуя его прохладу и весомость. Его голос дрогнул от переполнявших чувств. Он не сдержался и шагнул вперед, обняв сенпая. Какаши слегка похлопал его по спине. — Ну все-все, – он мягко высвободился. – Отпразднуем как следует, когда все миссии будут закрыты. Удачи, кохай. Какаши повернулся, чтобы уйти. Ямато разжал пальцы, чтобы лучше рассмотреть свиток. В этот миг... Мир взорвался. Не звуком. Болью. Оглушительной, всесокрушающей. Не треск, а ощущение, будто череп раскалывают топором. Тепло яблоневого сада сменилось пронизывающим, костным холодом. Запах цветов и спелых плодов вытеснило тяжелое, сладковато-тошнотворное зловоние гниющей плоти и старой крови. Яркий свет померк, сменившись гнетущей, багровой тьмой ночи после битвы. Он не упал – его швырнуло вниз, в липкую, холодную грязь.  Реальность ворвалась не рёвом – ледяным ножом в барабанные перепонки. Хаос криков, стонов, приказов, плача сливался в один жуткий гул. Воздух резал пересохшее горло, обжигал легкие гарью и пылью. Зрение вернулось последним, затуманенное болью. Его тело все еще было частично заключено в деформированный, полуразрушенный кокон из древесных волокон, проросших сквозь его плоть. Кабуто. Белые Зецу. Память хлынула обрывками, острыми, как осколки: Холод игл, вонзающихся в позвонки. Голос Кабуто, шипящий прямо в ухо: "Мадара-сама был прав... Техника дерева... всего лишь удобный инструмент. Как и ты". Невыносимая боль внизу живота, что-то вырезают из его тела. Ужас, леденящий душу, когда кожа на его руках начала бледнеть, терять чувствительность, покрываясь странным налетом – его тело начал поглощать белый Зецу. Последнее, что видел перед погружением во тьму – мертвенные глаза Кабуто, и потом... Юкими? Какаши? Свиток? Ямато рухнул на колени в липкую грязь. Тело содрогнулось в конвульсивном спазме, его вывернуло – желчь и сухие спазмы. Ничего больше не осталось. Ночь. Адская, бесконечная. Воздух был пропитан смрадом смерти и отчаяния. Вокруг, под багровым светом луны, лежали десятки таких же древесных коконов. Одни были разломаны изнутри, другие тихо шевелились, из них доносились стоны. — Живой, йоу? – Резкий голос сорвал его с земли. Его дернули за рукав. Перед ним мелькнуло знакомое, но страшно обожженное лицо Киллера Би. – Вставай, дурак-простак! Приказ – собирать выживших. Шевелись! Ямато, превозмогая боль в каждой мышце, заставил себя подняться. Картина, открывшаяся перед ним, была апокалиптической. Земля была вспахана чудовищными силами, как после падения метеорита. Повсюду валялись тела – неподвижные и те, что еще дергались в агонии. Вдалеке мелькали фигуры, организующие хаос: он узнал Цунаде, ее золотые волосы были в пыли и крови; в толпе мелькнули Генма, Сай... Большая часть выживших сбивалась в маленькие группы. Он увидел Куроцучи – их командира с той злополучной миссии. Ее лицо было мрачным, но волевым. – Ямато! – Она подошла, ее взгляд оценивающе скользнул по нему. – Рада, что выкарабкался. Кратко: Кагуя запечатана. Цена... высока. Древо мертво, Цукуёми пало. Выжившие команды Каге – там. – Она кивнула куда-то в центр поля. – Собираемся, оказываем помощь, кто может. Потом – отход.  В голове все еще неразбериха, кто такая Кагуя? Что с Мадарой? Он кивнул, пытаясь собрать волю в кулак, переключиться в режим выживания, в роль командира. Он сделал шаг, потом другой, следуя за Куроцучи сквозь поле, усеянное телами и обломками. И тут он увидел их. Они шли навстречу, через море разрухи и страданий, как последние островки надежды, изуродованные бурей. Наруто. Его оранжевая куртка была прожжена и порвана в клочья. Правая рука отсутствовала по локоть. Обрубок был туго перетянут окровавленными бинтами. Лицо было серым от усталости, но глаза... глаза еще горели. Сакура. Она шла, чуть отставая, опираясь на плечо незнакомого шиноби из Суны. Ее знаменитые розовые волосы были спутаны и под слоем земли и пепла уже казались черными. Сердце Ямато кольнуло – новая печать на лбу, волосы, сильно повзрослевшее лицо. Это ему что-то сильно напоминало. Ее взгляд был пустым, устремленным куда-то внутрь себя. Но еще более ужасающей была ее рука – непонятный ошметок костей и плоти.  Какаши. Оба глаза замотаны багряными бинтами. Он шел медленно, почти на ощупь. Наконец его подхватил Гаара. За этой процессией следовал Райкаге который нес тело. Это был Саске. Его темные одежды были пропитаны кровью. Левая рука отсутствовала полностью, по самое плечо.  Они шли. Медленно. Через поле смерти. Толпа замерла. Кто-то вдалеке попытался крикнуть "Ура!", но звук замер, захлебнувшись в гнетущей, трагической тишине, воцарившейся над полем. Это была не победа. Это было выживание. Ценой невообразимого. Ямато сжал кулаки, и занозы под кожей ответили ему болью. Он шиноби, он был командиром. Режим полного фокуса. Нужно действовать. Сейчас.