Под поверхностью

Боль не уходит быстро. Она въедается в кости, как холод после лихорадки. Победа? Это лишь резкое обрывание крика. А после – тишина, которая давит, как мокрая глина на груди, тяжелее любого гендзюцу. Поле, растерзанное битвой полубогов, медленно оседало. Багровая пыль, поднятая в небо финальными ударами, теперь лениво опускалась, покрывая все – живых, мертвых, обломки техник – тонким, кровавым саваном, который вскоре промок насквозь. Ветер, единственный активный участник этого апокалипсиса, шелестел обрывками рваных флагов объединенной армии. Они хлопали, как предсмертные вздохи. И тогда природа, словно возмущенная таким масштабным кощунством, обрушила на них свою ярость. Небо раскололось ослепительными молниями, грохот грома потряс землю, и хлынул ледяной ливень. Дождь смывал пыль, превращая землю в липкое, зловонное месиво, разбавляя кровь, но не смывая ужаса. Он лишь подчеркивал беспомощность выживших перед стихией, напоминая, что они всего лишь гости – незваные и нежеланные – на этом опустошенном ландшафте. Ямато шагал по этому новому, промокшему до костей аду. Каждый шаг отзывался хлюпающим звуком – ноги вязли уже не просто в золе, а в холодной, отвратительной трясине из грязи, крови, неопознанных органических останков и свежего дождя. Воздух стал невыносимо влажным и тяжелым, насыщенным коктейлем: медная сладость крови, едкая гарь сожженной чакры, сладковато-тошнотворный запах гниющей плоти, смешанный с запахом озона от молний и сырой земли. Этот миазм въедался в промокшую одежду, в поры кожи, в самые глубины легких, неумолимое напоминание: выжившие редко остаются чистыми. Они пропитаны войной до мозга костей. Каждое дерево, которое он, стиснув зубы от боли, заставлял вырасти из своего скуднеющего запаса чакры, отзывалось огненной иглой, вонзающейся прямо в грудину. Временные лазареты под навесами из листвы протекали. Пандусы для носилок размокали и становились опасными. Склепы для тел, пока не прибудут транспортные свитки, наполнялись мутной водой. Стихия дерева – дар, проклятие, инструмент. Сегодня он использовал его не для убийства, а для укрытия, для поддержки. И каждый росток чувствовался как вырывание куска души. Он иссякал, тело кричало о покое, но он продолжал. Под стук дождя по листьям, под вой ветра. Это было его искупление. За слабость в плену у Кабуто. За мимолетную сладость той лживой яблоневой рощи. За то, что выжил, когда столькие – нет. Неподалеку, у импровизированного командного пункта под огромным, чахлым навесом из его же деревьев (крупные капли пробивались сквозь листву, образуя мокрые пятна на картах), маячила фигура Шизуне. Ее обычно безупречный халат был в бурых разводах и дырах, прилип к телу от дождя. Голос, обычно спокойный, теперь звучал хрипло, срываясь на командных нотах, заглушаемый раскатами грома. Она координировала уцелевших медиков – промокшие, дрожащие от холода и усталости призраки, в пропитанных водой повязках, с пустыми глазами, но автоматически точными движениями. Они сортировали в условиях растущего хаоса: кто еще может ждать под протекающей крышей, кого нужно резать прямо сейчас на единственном относительно сухом столе, кому возможно лишь облегчить конец под струями воды. "Свитки! Свитки с анестетиком под пленку! И сухие бинты! БЫСТРЕЕ!" – ее отчаянный крик едва пробивался сквозь шум ливня. Рядом, в зловещем молчании, прикрывая бумагу от капель телом, работал Сай. Не с кистью для рисования прекрасных пейзажей, а с жестким карандашом и плотной, намокающей бумагой. Он сидел на промокшем ящике из-под снаряжения, его лицо было каменной маской, по которой стекали струйки воды. Перед ним – останки, которые дождь старался смыть в грязь. Обрывок жилета с потускневшим символом клана. Испещренный шрамами щит. Искалеченное лицо, которое еще вчера могло улыбаться. Сай рисовал. Быстро, точно, почти механически, стирая карандашные линии, размазанные водой. Каждый штрих – отчаянная попытка сохранить для опознания то, что война отняла, а теперь стихия пыталась стереть окончательно. Его рисунки были промокшими могильными плитами на ходу. Иногда его взгляд скользил к Ямато, в нем читалось понимание их общей ночи под этим ледяным душем – один превращает тела в символы на размокающей бумаге, другой – в аккуратные свертки, которые тут же отсыревают. Без слез. Без слов. На слезы не было права, только на упрямую бережность перед лицом стихии. На священный долг вернуть их домой, пусть и в таком виде, пусть и промокшими насквозь. Отряды бывших анбу и сенсоров, закутанные в непромокаемые плащи, уже были отправлены. Их задача: запечатать тела погибших в разрушенных поселениях близ Конохи, в разгромленном командном штабе. И, самое главное, обеспечить охрану и уход за перепуганными даймё. Политика тоже не перестала существовать. Ямато подошел к очередному телу – молодому шиноби из Суны. Ливень отчасти смыл грязь с его лица, которое почти не пострадало. Только широко раскрытые, застывшие в вечном ужасе глаза смотрели в багровое небо, наполняясь дождевой водой. Он достал относительно сухой транспортный свиток из внутреннего кармана плаща, развернул его с привычным, отработанным движением, которое все равно отзывалось дрожью в промерзших пальцах. Чакра, тонкая, едва теплящаяся, с трудом выжатая нить, потянулась из его центра, формируя печати. Тело аккуратно завернулось в энергию свитка, став безликим свертком. Еще один. Он положил свиток в растущую, мокрую стопку. Каждый такой сверток – новый тяжелый гвоздь, вбитый в гроб его иллюзии о мирной жизни под солнцем. Цунаде покинула передовую одной из первых, сразу после короткого, проходившего под грохот грома, совещания с Каге других стран. Обмен краткими, но железными гарантиями мира и кооперации по крайней мере до окончания первых этапов восстановления. Ее ждала не менее адская задача: вернуть шиноби домой, безопасно перевезти запечатанного в теснину деревянного барьера и едва живого Саске, организовать запечатывание тела Обито, взять на себя командование разгромленным госпиталем, координацию строителей и восстановление хотя бы видимости базовой охраны разрушенной деревни. Груз, способный раздавить и десятихвостого. Ямато выпрямился, превозмогая ледяную дрожь и головокружение, и окинул взглядом поле. Его хилые, протекающие деревья походили на скрючившихся от боли и холода гигантов. Медики метались между ними, как промокшие тени. Сай, сгорбившись над намокшим листом, продолжал свой мрачный архив. Шизуне орала, пытаясь перекричать гром, о нехватке всего. Выжить в бою было лишь первой битвой. Теперь начиналась вторая, под аккомпанемент ливня и грома, не менее жестокая: битва с последствиями, с тенью смерти, с долгом перед павшими и перед теми, кто должен был жить дальше в промокшем мире. Восстановить деревню. Восстановить порядок. Восстановить себя. Доска за доской. Свиток за свитком. Под дождем, сквозь усталость. На бывшей линии фронта обязанности Хокаге временно перешли к Какаши. Его фигуру, закутанную в плащ, с окровавленной повязкой на глазах, Ямато видел мельком у одного из лазаретов: он отдавал тихие распоряжения, опираясь на посох. Его голос был едва слышным под шум стихии. Скоро, отправив последние промокшие свитки с девушкой из команды Гая, Ямато, наконец, смог двинуться в путь. Вместе с промокшим до нитки Саем и изможденной, но непреклонной Шизуне, они покинули поле последними. Коноха, или то, что от нее осталось, ждала. Им предстояло строить новую жизнь из промокшего пепла и грязи. Дни смешивались в фарш выживания и долга. Ямато метался между стройплощадками, его Мокутон хрипло отзывался на зов, возводя каркасы временных бараков, подпорки для уцелевших стен. Но тяжелее физической усталости была другая обязанность. Через пару дней кладбище заполнится толпами в белом, огласится плачем и сдержанными речами о героях. Сейчас же, под вечер серого дня, когда основные работы были закончены, а последний отряд рабочих, сгорбленных от усталости, отправлен им же на отдых, здесь царила потревоженная тишина. Кладбище, иронично, пережило войну куда лучше живых улиц. Среди аккуратных рядов могильных плит Ямато нашел ее могилу. Отличить было легко: простой, невзрачный гранит, без имени, без дат – лишь маленькая, едва заметная теперь, выбитая капля воды. Он не приходил сюда годами. Стыд, боль, желание спрятаться от призраков прошлого – все это гнало прочь. Он стоял под мелким, ныне вездесущим дождем (казалось, он лил с тех самых пор, как они покинули поле боя), промокший до нитки. Тишину кладбища нарушал только шорох дождя по камням. — Простите, Сенсей, – хрипло выдохнул он, коснувшись шершавой, холодной поверхности пальцами. – Простите… что забыл дорогу сюда. И что… – голос сорвался, – что сдался, – картины яблоневого сада, ее смех, ее улыбка на той фотографии жгли изнутри жарче, чем любое напряжение чакры. Он развернулся и шагнул прочь от камня с каплей, обратно в настоящее. Сейчас он пойдет в забегаловку где встретит друзей – Генму, Кинкаку и других, они снова выпьют и пойдут жить дальше. Наруто снова всех подбодрит, а Конохамару вгонит в краску своей усовершенствованной техникой гарема. Все таки он жив, а значит есть причина. Шум местного хого бил в уши, как набат сквозь вату. Не больно, но навязчиво. Пар от бульона застилал витрину, превращая фигуры снаружи в размытые силуэты под вечерним дождем. Внутри – густая смесь запахов: жирная темпура, дешевое саке, пот, мокрая одежда и подспудный, едва уловимая общая истерия, которая угадывалась даже здесь. Фальшивое уютное бульканье. Какаши сидел в углу, спиной к стене – старая привычка Анбу. Перед ним стояла нетронутая кружка теплого саке. Он не был пьющим, но платить за столик надо, а пить кофе в таком шуме казалось кощунством. Его мир сузился до списка. Не доска с заданиями, а листок в голове, четкий и неумолимый: 1. Утро: Кабинет Цунаде. Отставка. Передача печати. Бюрократический ритуал смерти и рождения власти. Он мысленно перебирал фразы, как четки: "Принимаю ответственность", "Благодарю за службу", "Коноха будет восстановлена". Пустые скорлупки слов. 2. День: Совет Старейшин. Бюджет. Безопасность. Саске. Последнее слово висело в списке жирной, кровавой точкой. Он ощущал их взгляды еще до встречи – холодные, оценивающие, как скальпели. Слепой кандидат в Хокаге. Слабое звено. Они будут давить. Требовать гарантий. Гарантий, которых он не мог дать. "Учиха представляет угрозу даже в коме. Решение, Хатаке-сан." Он уже слышал этот шипящий шепот в воображении. Его пальцы сами собой постукивали по столу в ритме печатей, которые придется ставить: на приказы, на расходы, возможно, на смертный приговор. 3. Вечер: Прием у Даймё. Игра в благонадежность. Улыбаться. Кивать. Следить за интонацией голосов, угадывая настроение за мутной пеленой своего остаточного зрения. Демонстрировать "контроль". "Да, ваше сиятельство, восстановление идет по плану. Нет, ваше сиятельство, остатки Альянса не представляют опасности. Да, ваше сиятельство, ситуация с Учиха находится под личным контролем." Каждое "ваше сиятельство" будет отдаваться тупой болью под повязкой. Он мысленно прикинул, сколько минут сможет выдержать, прежде чем сослаться на неотложные дела. Десять? Пятнадцать? Давление под повязками все еще было непривычным. Два шарингана. Чужие глаза в его черепе. Иногда, в тишине, ему чудилось, что они смотрят изнутри, видят то, что скрыто от него самого. Сегодня они просто ныли – тупая, глухая тяжесть, как два перегретых камня, приложенных к векам. Зрение под повязкой – не полная тьма. Скорее, мутное акварельное пятно, где свет и тень смешивались без формы, а резкие вспышки (отблеск ножа повара, огонек зажигалки) резали неожиданной болью. Повязка была щитом от сенсорного хаоса, которым перегружал мозг кекегенкай. В обстановке боя это было полезно, следить за врагом и предугадывать его движения, сейчас же постоянное использование берет свое. Но постоянный полумрак бинтов тоже утомлял. Нужно было искать решение. Позже. Когда будет время. Если будет время. Дверь скрипнула, впустив порцию сырого воздуха, громкий смех Наруто и шарканье шагов его спутника. Какаши не повернул голову, но узнал шаги, голоса. Ямато прошел к столику Генмы и Кинкаку. Его походка была ровной, вышколенной, но Какаши уловил в ней что-то… автоматическое. Как у марионетки на изношенных нитях. Он краем мутного зрения увидел, как Ямато сел, взял палочки и замер, уставившись в тарелку с дымящимся раменом. Пустой, отрешенный взгляд, направленный куда-то в пространство за спиной Генмы. Даже дурацкая выходка Конохамару с его "50 оттенков разврата: Влажный Путь Ниндзя", вызвавшая взрыв хохота и смущенный визг у соседнего столика, не вызвала у Ямато ни малейшей реакции. Ни улыбки, ни вздоха. Каменная маска. Какаши понимал это состояние слишком хорошо. Кладбище. Промокшие свитки. Выжженное поле внутри. Он сегодня был у ее могилы, – мелькнула мысль. Безымянный камень с каплей воды. Его собственные ноги не повернули туда. Слишком рано. Слишком больно. Наруто орал что-то воодушевляющее, хлопая Генму по спине. Жизнь. Шумная, навязчивая, упрямая. Она била здесь ключом, пытаясь затопить тину горя. Они были живы. В этом был смысл. Пока что. Якорь этой реальности. Но скоро… Мысль вернулась, холодная и практичная, как кунай. Уже послезавтра вечером или на следующее утро. Спуск вниз. В подземелья Корня. Сырость, плесень, запах старой крови и страха, въевшийся в камень. К запечатанному в дереве Саске. Видеть любимого ученика… нет, бывшего ученика, преступника, угрозу… в таком состоянии. Какаши сглотнул комок, внезапно ставший колючим в горле. Не страх. Не жалость. Глухая, знакомая усталость от неизбежного. Еще один скелет. Еще один замок на шкафу прошлого. Он встал, оставив на салфетке купюры – ровно столько, сколько стоили кружка и место за столом. Ни с кем не прощаясь (шум заглушил бы его голос), двинулся к выходу. У самого порога обернулся – не всем скопом, а конкретно к столику, где Сакура что-то увлеченно, с блеском в глазах и легким румянцем от саке рассказывала Ино. Голос ее звучал чуть громче обычного, чуть развязнее. – Йоу, Сакура, – его голос прозвучал ровно, но перекрыл ее рассказ. Она вздрогнула, обернулась, и увидев его, мгновенно смутилась. Щеки вспыхнули ярче. Она заправила несуществующую прядь волос за ухо, осознавая свое состояние. "Не в подобающем виде перед учителем и будущим Хокаге" – читалось в ее глазах. Рука, которой она сделала этот неловкий жест, та самая, которая была похожа на фарш, была восстановлена стараниями Шизуне, но остался уродливый шрам что шел в разрез с нежной внешностью маленькой куноичи. — Я зайду на прием послезавтра? – спросил Какаши, давая ей время собраться. — Какаши-сенсей, – она выпрямилась, стараясь вернуть профессионализм, но голос еще дрожал от смеха. – Я как раз собиралась вас об этом попросить. Да, послезавтра идеально. — Тогда увидимся позже, – кивнул он и вышел. Холодный, свежий после дождя воздух ударил в лицо, смывая запах рамена и шум. Он сделал глубокий вдох. Тишина. На мгновение стало легче. Шел не спеша, слушая хлюпанье воды под ботинками в разрушенной тротуарной плитке. И вдруг, неожиданно, всплыло воспоминание. Яркое, как вспышка. Не поле боя. Не смерть. Она. В баре, похожем на этот, только грязнее и дымнее. Совсем юный Какаши и Минато, заставшие ее в компании какого-то напыщенного джонина из Камня. Тот что-то ляпнул неуместное. Минато хмурился, собираясь вмешаться. А она, совершенно не смутившись, откинулась на спинку стула, взяла бокал, посмотрела на Минато тем самым ясным, насмешливым взглядом и сказала своим фирменным, чуть хрипловатым тоном: "Минато-сан, нечем заняться, кроме как искать, кого пристыдить? Идите лучше выпейте. Ваш ученик явно перегружен." И тот джонин сдулся, как проколотый шарик. Почему он вспомнил именно это? Сейчас? Не философия. Просто мозг, уставший от списков и боли, выловил что-то… теплое? Ироничное? Ее голос прозвучал так отчетливо, будто она шла рядом. "Прохлаждаешься, кохай?" – мог бы добавить ее голос сейчас. Он усмехнулся про себя, беззвучно. Призраки прошлого. Они цепляются за любую щель в броне усталости. Пора спать. Завтра будет долгий день. Очень долгий. Через день Какаши, как и обещал, появился в переоборудованном под медпункт кабинете Харуно. Запах антисептика и трав перебивал запах извести от свежей штукатурки. Сакура начала осмотр его глаз. Снова снимать бинты при дневном свете – неприятная процедура. Он сидел, стиснув зубы, пока ее прохладные пальцы касались век, отодвигали ресницы. Свет, даже рассеянный, резал мутным пятном. — Какаши-сенсей, – ее голос был сосредоточен, профессионально-спокойным. – Я думаю, все-таки есть способ стабилизировать ваши шаринганы. Сделать их… менее агрессивными для вас. Возможно, даже деактивировать на время, как у клана Учиха. Но это потребует времени и постоянного наблюдения. Риски есть. — Кажется, у меня нет особого выбора, – он ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Слепой Хокаге – не самый обнадеживающий символ для деревни. — Вы что, вас уже назначили Шестым? – в ее голосе прозвучало искреннее удивление, а затем легкая усмешка. – Хотя, чего удивляться. Теперь два моих учителя будут Хокаге. Значит, мне до титула рукой подать? Он услышал, как она хихикнула – коротко, заговорчески. Неожиданно. Он ответил ей тихим, хрипловатым смешком. Странный момент почти нормальности в этом хаосе. Один из первых после войны. — Теперь серьезный разговор, – его голос снова стал деловым. – Вчера на совете старейшин… Наступил момент, когда нам нужно допросить Саске, Сакура. Ты сможешь его пробудить? Безопасно? Он почувствовал, как ее пальцы на его виске на мгновение замерли. Потом она продолжила работу, голос ровный, но в нем появилась стальная нотка: — Способы есть. Но его тело не восстановилось. Это будет… крайне болезненно для него. Риск рецидива комы или повреждений высок. — Выбора нет. Наруто ушел на миссию с Хинатой. Старейшины не дают отсрочки. – Он сделал паузу. – Нужно получить показания. Понимаю, что прошу сложное. — Я смогу это сделать, Какаши-сенсей, – ответила Сакура. В ее голосе не было колебаний. Только холодная уверенность. И что-то еще… едва уловимое. Не злорадство, нет. Но жесткое, почти хищное удовлетворение от предстоящего действия? От возможности контролировать боль того, кто причинил столько боли ей? Что же он сделал с ней в Гендзюцу? – снова промелькнул вопрос у Какаши. Что-то сломавшее ее обычную жалость до основания. – С радостью возьмусь, – добавила она, и в этих словах прозвучала странная, леденящая душу правда. Сырость здесь была иной. Не свежая, послевоенная, а старая. Она въелась в камень, в дерево барьеров, в сам воздух – тяжелая, затхлая, с подложкой плесени и чего-то медного, отдаленно напоминающего высохшую кровь. Тусклые светящиеся печати на стенах отбрасывали дрожащие тени, превращая комнату в подобие склепа. Какаши сидел за простым металлическим столом, спиной к глухой стене. Перед ним, за тем же столом, на специально усиленном стуле с чакровыми ограничителями на запястьях и лодыжках, сидел Саске. Между ними – Ибики Морино, чья массивная фигура казалась еще больше в тесноте комнаты. Цунаде стояла чуть в стороне, в тени, скрестив руки. Ее присутствие было гарантией и щитом – и для Саске, и для процедуры. За стенами, за печатями звукоизоляции и защиты, Какаши ощущал, а не видел, присутствие команды сенсоров анбу. Их чакра, холодная и сосредоточенная, сливалась с камнем. Саске выглядел... хрупким. Бледным, как бумага, подчеркивающим синяки под глазами. Пустое место левого рукава костюма заключенного было жутким напоминанием. Глаза, открытые, были тусклыми, Риннеган казался просто темным пятном. Но в них горел упрямый, сфокусированный огонь. Боль, физическая и душевная, витала вокруг него почти осязаемо, но он держался с ледяным достоинством. Допрос шел методично. Ибики вел его жестко, но без перегибов – факты были важнее боли. Какаши слушал. Голос Саске был тихим, хрипловатым, но слова падали четко, как камни. Рассказ о скитаниях, о ненависти, о встрече с Тоби, о правде об Итачи... Какаши кивал почти невесомо, когда Саске дошел до приказа уничтожить Учиха. Он уже знал об этом из рассказа Тоби, но слышать это снова было словно разбередить старую рану. Было только в этом что-то подозрительное, словно не хватало последнего кусочка пазла. Потом Саске заговорил о битве с Данзо. Глаза его сузились, взгляд стал острым, направленным внутрь себя, в прошлое. — Он был силен. Отчаянно силен. Но... – Саске замолчал на мгновение, пальцы единственной руки непроизвольно сжались на подлокотнике. – Странно. Очень странно. Его шаринганы... – он поднял взгляд, впервые за этот отрезок допроса посмотрев прямо на Какаши. – Я не чувствовал их чакру. Вернее... они все чувствовались одинаково. Как будто это была не его чакра, а... одна и та же, размноженная. Будто все два десятка питались от одного источника. Искусственного. Мертвого. В комнате повисла тишина. Даже Ибики перестал записывать, его карандаш замер в воздухе. Цунаде выпрямилась в тени. Какаши не двинулся. Его лицо под маской оставалось непроницаемой спокойным. Но внутри... внутри что-то холодное, тяжелое, как свинец, опустилось в желудок. "Одна чакра на все шаринганы? Искусственная? Мертвая?" Это было... невозможно? Или... слишком возможно? Всплыли обрывки знаний о запрещенных экспериментах, о секретных архивах Корня, о странной, нечеловеческой живучести Данзо в том бою. "Она бы знала..." – пронеслось в голове, мгновенно и неотвязно.*****. Ее работа с телом Ямато. Ее идеальный контроль. Ее связь с Корнем. Если кто и мог понять или осуществить такое – так это там. В этих самых подземельях. Он подавил волну тошноты и легкого головокружения. Глаза под повязкой горели. Не время. Не здесь. — Продолжай, – сказал Какаши, голос ровный, чуть глуховатый от сырости. – О лояльности. О твоем решении в поединке с Наруто. Саске отвел взгляд, снова уставившись в пустоту перед собой. Выражение его лица смягчилось на долю секунды, стало почти... усталым. — Наруто – он произнес имя с трудом. – Его упрямство, его вера... в команду, в деревню. Это было нелепо. Как детский лепет. – пауза. Он сглотнул. – Но он жил этим. Дышал. Отдавал всего себя. И когда ты видишь это изо дня в день, когда он бросается в бой за тебя, даже когда ты его предал... Это заразно. Глупо, но заразно. Я начал понимать почему Итачи выбрал такой путь. Почему защищал это. Не деревню саму по себе, а то что она может значить для таких, как он. Или как Наруто. – он замолчал, дыхание его стало чуть чаще. По его лицу было видно – он не просто лежал в коме. Он переживал это снова. Битвы, потери, боль, кричащие противоречия внутри него самого. – Я не стал защищать Коноху. Но... я перестал хотеть ее уничтожить. Пока. Ибики записал последнюю фразу. Цунаде тяжело вздохнула. Какаши медленно поднялся. — Достаточно. – Он кивнул Ямато, стоявшему у двери, как часть стены. – Верните его в камеру. Усилить печати. Ямато, проследи. Процессия – Ямато, два Анбу и шатающийся Саске – вышла из комнаты. Тяжелая дверь закрылась с глухим стуком. Какаши почувствовал, как напряжение в плечах чуть ослабло, но тяжесть внутри осталась. — Что теперь, Какаши? – спросила Цунаде, выходя из тени. Ее лицо было серьезным. — Теперь, – он повернулся к ней, – я иду к даймё. Отчитываться. И выбивать санкцию. – он не уточнил, на что. Она поняла. – Ибики, составьте полный протокол. Особенно ту часть... про шаринганы. Ибики хмыкнул, кивнув на свои записи: — Будет сделано. Странная штука... Если это правда... — Если это правда, – Какаши закончил за него мысль, голос стал жестким, деловым, – значит, мы пропустили не просто предателя в Совете. Мы пропустили целую... лабораторию в недрах деревни. И Данзо был лишь верхушкой айсберга. Корень нужно выкорчевать. Весь. До последнего ростка. Пока деревня слаба. Пока они не оправились и не решили, что их час настал. И пока мы не узнаем, как он это сделал и с чьей помощью. Орочимару... или кого похуже из его же собственных теней. Цунаде смотрела на него оценивающе — Действуй, Шестой. – она назвала его титулом впервые. Неофициально, но весомо. – Я подпишу, что нужно. Временный кабинет пах пылью и свежей краской. Голые стены, ящики вместо шкафов, стол, заваленный свитками как лавиной – здесь Какаши, сдвинув повязку на лоб, ждал Ямато, глядя на пятно сырости, проступившее на потолке. Дверь открылась без стука. — Отчет, – Ямато положил перед ним тонкий свиток. – Саске запечатан. Стабилен. Сказал... что хочет уйти. Как только сможет. Искупать вину. Искать... "волю огня" по-своему. – в голосе Ямато не было осуждения, только усталое понимание. Какаши кивнул, даже не глядя на свиток. — Пусть уходит. – голос был плоским. – Здесь ему все равно не место. Пока. – он отложил перо, которым делал пометки на бюджете восстановления. Сейчас это казалось мелким. – Садись, Тензо. Ямато сел, ожидая. Какаши снял повязку полностью, потер переносицу. Глаза, выглядели усталыми, но в них горел холодный, цепкий огонь. — Данзо. Его шаринганы. Ты слышал показания Саске. – это был не вопрос. Ямато нахмурился, кивнув: — Слышал. Звучит... безумно. Но учитывая, кто он был... — Безумие – это его специализация, – отрезал Какаши. – Но Саске не может ошибиться в таких вещах. И это меняет все. – он откинулся на спинку стула, – Если Данзо смог внедрить в себя не один, а множество шаринганов, используя какую-то... искусственную или единую чакру-источник... Это не просто запретная техника. Это промышленный масштаб. Это требовало ресурсов. Знаний. Испытуемых. Лабораторий. – он сделал паузу, глядя прямо на Ямато. – Корень не умер с Данзо. Он просто ушел глубже. Как крот. И пока мы тут восстанавливаем стены, они там, под землей, восстанавливают силы. Или готовят новый переворот. Без сдерживающего фактора в лице Данзо они могут стать еще опаснее. Ямато побледнел. Слово "эксперименты" явно задело за живое. Его пальцы сжались на коленях. — Что прикажете делать? — Выкорчевать, – сказал Какаши просто. Тяжело, но без пафоса. Как констатацию факта. – Полностью. Безжалостно. Найти все гнезда, все архивы, все тайники. Выявить всех агентов – активных и спящих. Пресечь любые каналы связи, финансирования. Уничтожить все, что связано с их деятельностью. Особенно... лабораторное наследство. – он подчеркнул последнее слово. – Нам нужно знать: как он это сделал. Были ли у него сообщники среди ученых? Использовал ли он наработки Орочимару? Или... – он посмотрел на Ямато многозначительно, – или у Корня были свои, домашние специалисты такого уровня? Которых мы так и не нашли. Ямато замер. Мысль о том, что кто-то, как он, мог быть создан или использован Корнем для таких ужасов, была очевидной и леденящей. Он кивнул, лицо стало каменным: — Понял. С чего начнем? — С архива Анбу времен Третьего Хокаге, – сказал Какаши, снова надевая повязку, скрывая усталость и боль в глазах. – И с допроса выживших охранников Данзо. Любое упоминание о "глазах", "имплантах", "специальных проектах". Все, что кажется хоть чуть странным. Пока деревня занята восстановлением, мы займемся очисткой ее корней. Буквально. – В его голосе прозвучала горькая ирония. – Это теперь твой главный приоритет, Тензо. Отчеты – только мне. Лично. Ямато встал, вытянувшись по стойке "смирно". В его глазах читалась решимость, смешанная с глубокой, старой тревогой. — Есть! Он развернулся и вышел. Какаши остался один в тишине временного кабинета. Он снова взял перо, попытался вернуться к бюджету, но цифры расплывались. Перед глазами стояли не счета, а образы: холодные лаборатории под землей, ряды запечатанных сосудов, чьи-то невидимые глаза, следящие из тьмы... и зеленый, насмешливый взгляд, который знал все эти секреты и унес их с собой. "Начинается, Кохай?", – словно прошептал ветер в щели нового окна. "Самая грязная работа всегда под землей." Он сжал перо так, что костяшки пальцев побелели. Контроль. Шаг за шагом. Свиток за свитком. И подземелье за подземельем. Работа Хокаге.