Струны моей души

Уже в 19.05 удалось быть на месте. Только выйдя из машины на стоянке у кортов Катя уже услышала такой родной, до боли знакомый звук. «Чпок-чпок», «чпок-чпок»- так бьется теннисный мячик о покрытие и ракетки игроков. Хотелось изо всех сил закричать «Я здесь, я вернулась!!». Она почти бегом спустилась к огороженным сеткой кортам. На площадке какой-то долговязый тренер давал наставления детям. Она внимательно вгляделась в его лицо. Кажется, в нем было что-то знакомое, но они точно никогда не тренировались в месте. Не помню такого. Может где пересекались? Пациент?- вроде нет. У нее была отличная память на лица. Может родственник?- на них она сосредотачивалась гораздо меньше, если только пациент не был тяжелым. Их родственников она знала на перечет. Мужчина был высоким, поджарым, даже худощавым. Возраст выдавало небольшое брюшко. Точно за 30, скорее 35-37. Но не больше. Темные волосы собраны в хвост. На лице небольшая бородка. Двигался уверенно, удары отточены, профессионал. -Катюша, привет! -раздался голос Игоря Ильича. -Ты даже немного пораньше. Разглядываешь своего будущего тренера? -Добрый вечер, Игорь Ильич! Ну не то чтобы разглядываю…А мы с ним вместе не играли? Возраст примерно один. -Нет, Катюнь. С ним вы точно не играли. Он рано начал. Уже с 6 лет у меня тут бегал. -А ведь вы не сторонник столь раннего начала? -Да, хотя теперь так модно, чуть ли не трехлеток отдают. Я и сейчас считаю, что до настоящего тенниса надо дорасти. Лет с 10 в самый раз. Раньше беготня только. Димаса мне привела одна знакомая, его бабушка. Матери у парня не было. Бросила их, когда ему то ли два, то ли три года было. Отец его умер, а она встретила мужика, ну и свалила с ним. Эх, перестройка -странное и неспокойное время. Ну а мальчонка скучал, видать, болеть сильно начал. Вот болел и болел, годами. В итоге как раз к 6 годам педиатр бабке присоветовал отдать ребенка в спорт. А у нас в то время выбора-то и не было почти, все поразваливалось. А корты держались, их фабричное руководство поддерживало. В основном, конечно, для себя, но и детей не обижали, пускали за небольшие деньги. У них с бабушкой, правда, и таких не водилось. Так она, молодец, себя ради внука не жалела, нанялась зал мыть. Ну вот он и играл бесплатно. Даже ракетку, и ту я ему подарил. Причем талантливый оказался и упорный. В игре делает ставку на технику, работает над своей и ученикам спуску не дает. Сперва, знаешь, кажется, что он спокойный такой, безразличный, но по-моему это внешнее. Я долго старался найти к нему подход, и до сих пор не знаю получилось ли у меня. -Ладно, я ведь знаю, что ты про мое лечение не забудешь. Очень хочется оттянуть неприятный момент, но я не хочу, что б ты опоздала. Пойдем что ли в тренерскую, помучаешь старика. Они пошли по тропинке огибающей корты. Тренерская представляла собой небольшой гаражик , обрамленный кустами. Внутри находился шкаф с сетками и различной утварью для тренировок. Далее шла старенькая софа. Она была здесь, когда Катя была еще ребенком, а может еще и лет за дцать до. Над софой висели ракетки различных времён, начиная от деревянных. Далее шел стол с чайником. Над ним фотографии детей-многочисленных учеников Игоря Ильича. В летнее время в этой каморке было невыносимо душно и жарко. Катя втянула носом спертый воздух. Пахло пылью, старостью, и кажется несвежими носками. Похоже не все тренеры были чистюлями. Катя хотела закрыть дверь, что бы никто случайно не забежал в тренерскую и не застал отца основателя со спущенными штанами, но Игорь Ильич остановил ее. -Не стоит, Катюша, дети без разрешения сюда не заходят, а мы с закрытой дверью тут просто задохнемся. -Ну что ж, хозяин барин -решила Катя и начала подготавливать шприц. Она тщательно вытерла руки спиртовыми салфетками, вскрыла обертку, набрала воду и добавила во флакон, затем еще несколько раз погоняла лекарственный раствор из шприца в склянку и обратно для лучшего растворения. -Ну вот, я готова, а вы? -А я нет, но кого это интересует ! Катя усмехнулась и держа с шприц в одной рукой, а ватку смоченную спиртом в другой, направилась к софе. Игорь Ильич уже приспустил джинсы и уперся носом в старую сальную подушку. Это был уже третий укол, и он надеялся в этот раз перенести его лучше, уже тренированный. Как и в прошлый раз ,утром, Катя ощупала поверхность ягодиц на предмет повреждений. Всё было в порядке. -Мы в какую кололи? -В правую. -Ок! Она помнила, куда колола в прошлый раз, но своими вопросами хотела немного отвлечь старика. -А в турнире много человек примут участие ? -Да пока не знааааю…ммм… Несколько секунд она медленно вводила лекарство, оставалось буквально миллилитра полтора, когда в комнате внезапно раздался басовитый голос: «Вы чего делаете??» Катя от неожиданности резко нажала на поршень -Ух Ййооопть!!! -взвыл Игорь Ильич. -Простите! Больно, да? -Она склонилась над пациентом, а тот зарылся глубоко в подушки. Казалось, если бы он мог, он бы ее съел. Затем она резко развернулась и воскликнула: - А вас не учили стучать? -Куда? В свою собственную тренерскую??? Вы что здесь устроили? Здесь больница что ли? Или, может, медпункт? Могли зайти дети! Лицо мужчины было сердитым и неприятным. Катю это поразило до глубины души. В ее картине мира, человек вот так случайно зашедший и увидевший весьма интимную процедуру, которую к тому же проводят твоему наставнику, должен был коротко извиниться и исчезнуть с глаз долой. А этот стоит, еще и жизни учит. -Дим, ну ладно тебе. Ты чего суровый такой. Я немного приболел. Катерина помогает мне справится с этой напастью. Укол был запланирован на это время, тренировка тоже. Уж не ругайся на нас, такие обстоятельства. Катя изумилась второй раз за вечер. Кажется старик мягчает. Раньше он бы поставил ученика на место, а тут извиняется? За что? -Это, кстати, Екатерина, та самая! -Штаны оденьте уже! Жду на корте. Он развернулся на 180 градусов и покинул помещение. Дима несся к кортам отчаянно ругая себя! -Господи, ну что за дурак! Ну зачем я на них наорал. Она с перепугу засадила старику по самое не могу. Вон он как взвизгнул. От переживаний накатывала головная боль. Запах спирта, который он вдохнул зайдя в тренерскую, пробудил воспоминания. Врачей Дима поистине ненавидел. И у него были на то причины. Отца он не помнил совсем. Он был моряком, дома появлялся редко и нерегулярно, а потом тяжело чем-то заболел. Чем конкретно Дима у бабушки не расспрашивал, а теперь уже было не у кого. Мать была медсестрой и прошмандовкой, как о ней говорила бабушка. Ее он тоже помнил слабо. Вроде она была стройная, светловолосая, с ямочками на щеках. Образ получался светлый, но сильно смазанный.Жили они в коммунальной квартире, где матери, и еще их соседке бабе Шуре, выделили по комнате от больницы. Комнатка была 20-метровой, и изначально в ней жили 4 человека. Кажется тесно, между тем соседи жили еще теснее. Справа, за стенкой проживала многодетная семья Роговых с 5ю детьми. Вот удивительное дело, человека ты не помнишь, а с последствиями его предательства разбираешься до сих пор. Мать ушла внезапно, оставив только записку: «Зинаида Петровна, понять меня не прошу, но надеюсь, что со временем простите. Диму оставляю вам. Берегите его». Бабка была человеком простым, о детской психологии слышать не слышала, зато активно обсуждала с соседями прошмандовку и его, Димку- щенка оставленного на ее седую голову. Раньше с бабушкой он надолго не оставался, мать не работала и сама ухаживала за ребенком. Бабушка же находилась в основном в больнице у сына. Поэтому в первые дни обретенной ответственности о внуке не знала ровным счетом ничего. Чем кормить? Когда укладывать? Чего он ноет? Зинаиде Петровне только предстояло все это изучить. И начала она, как водится, с ошибок. В первые сутки, поглощенная собственными делами, о ребенке она просто забыла. Димас ушел в толпе соседских ребятишек во двор, вернулся с ними же, ближе к ночи, голодный и весь в грязи. Вопрос чем ужинать встал во весь рост. Ребенок просил есть, и бабуля не смогла сообразить ничего лучше в тот вечер, чем сварить горстку серых макарон и вскрыть банку жирной домашней тушенки. Малыш проглотил предложенное одним махом и уснул. Проснулся он ночью, живот крутило, бабка спала на соседней кровати и храпела на всю комнату. Туалет в коммуналке был один, находился в конце длинного коридора, там же хранился димкин горшок. Малыш выглянул в коридор, длинное абсолютно темное помещение, на стены которого были развешены какие-то кульки, тазы, детские санки, и прорва другого хлама, обретающего в темноте причудливые и страшные формы. Дима захлопнул дверь и с головой забрался под одеяло. Если скрутиться клубочком, то в туалет хотелось не так сильно. Постепенно удалось уснуть. На утро живот уже не болел, и в туалет не хотелось совсем. Получив на завтрак ломоть хлеба сдобренного щедрым куском маргарина, Димка отправился жить свою детскую жизнь. Проблемы обнаружились к вечеру четвертого дня. По животу растекалась тупая давящая боль, Димка лежал свернувшись клубочком и постановал, нестерпимо тошнило. Бабуля перепугалась и побежала за соседкой. В этот злополучный день она впервые ощутила страх за жизнь этого маленького человечка, у которого кроме нее, Зины, больше не было никого. Пришедшая баба Шура своими огромными ручищами начала ощупывать димкин живот, он был вздутый и болезненный. - В туалет он давно ходил? -да не знаю. Дим, ты ходил? - Да у кого ты спрашиваешь?! Спрашивает она! Ты видела? Он ходил? -Нет, не видела. -Ну хорошо, сегодня не ходил. А вчера? Позавчера? -Да не видела я! -Твою мать! Анька когда умотала? В пятницу? А сегодня вторник! Вторник, понимаешь! Это 5 дней. Баба Шура стала серьезной и очень злой. В сочетании с постоянным нажатием на болезненный живот это пугало. Димка начал реветь. В конце концов его еще и вырвало, но легче от этого не стало. -Скорую вызывай. Скорая приехала быстро — старая «буханка», вся в пятнах ржавчины, с облезлой красной полосой сбоку. Фельдшер произвел быстрый осмотр, и вот Димка уже на руках у Шуры, замотан в одеяло, бабка бежит за ними с паспортом и каким-то узелком. Больница встретила железными кроватями, облупленной штукатуркой и запахом карболки. Дальше всё слилось в череду унижений и боли. Сначала пальцем в попу. Это было неожиданно, страшно, мерзко. Врач ничего не объяснил — просто уложили, держали, и что-то делали. Больно. Очень. — Пусто. Даже газов нет, — сказал врач. — Запор выше. Готовьте клизму. Груша казалась огромной. Её тоже сначала смазали, потом медсестра сунула внутрь — не глубоко, но всё равно резко и неприятно. Теплая вода.Она заходила толчками, жужжала в животе, щекотала и раздувала кишки. Такая тяжесть.Но в туалет не хотелось. Только боль в животе стала шире. — Ноль, — коротко сказала медсестра. — Готовим мыльную Следующая клизма была поменьше, но теплее и с мылом. Она кусалась внутри, кишки жгло и крутило, будто в животе терли мочалкой. Он начал корчиться, вскрикивая, но всё равно держали. — Сейчас пойдёт, — говорила бабка. — Должно. Но не пошло. Только стало хуже: тошнота, рези,как будто внутри крутят отверткой. Ему хотелось вырваться. Убежать. Исчезнуть. — Не выходит. Всё стоит. Готовим масло. Третья клизма была масляная, жирная, тягучая. Почти не больно — но ощущение, как будто в живот налили литр подсолнечного масла. Стало тяжело и муторно. Даже слёзы закончились. Он просто лежал, не сопротивляясь. — Ну, хоть это подействует, — пробормотала сестра. — Не подействует — уколем. — А что колоть? — спросила бабка. — Сульфат магния. Магнезию. Ему даже не объяснили. Медсестра сказала: — Ложись на живот. Шприц он видел. Большой. С мутной жидкостью. Укол был не "укол". Сначала — укус, а потом — как будто влили раскаленную жижу , которая расползается по бедру, по ноге,жжет, давит и взрывается внутри. Он заорал. Тело выгнулось,ноги дергались, мышца стала каменной и пульсировала. Казалось, туда что-то посадили — живое, горячее, злое. — Потерпит. Ничего, — фыркнула медсестра. — Взрослые тоже ревут. Прошло, может, полчаса. Потом живот заворчал- не как раньше, а глубже, злее. Начались схватки. — Идёт! — закричала бабка. — дайте горшок! Дали. Едва успели. Всё вышло —сразу, много, с бульканьем.Больно. Стыдно. Эта болезненная, полная страданий и страха ночь, всего за несколько часов сделала Димку и Зинаиду Петровну самыми родными людьми на земле. Бабка, еще вчера называвшая ребенка щенком, свалившимся на голову, теперь была готова сдувать с него пылинки. Самым страшным ужасом для них обоих было бы повторение этой ситуации. Меню теперь было выверено по граммам. Хлеб, макароны, рис были практически изгнаны из меню. День начинался с безмолочной каши или парового омлета с небольшим количеством молока. На обед супчик обязательно на костном бульоне и овощи заправленные пахучим подсолнечным маслом. На полдник по возможности фрукты, йогурт. На ужин немного постного мяса или рыбы, строго в отварном или запеченом виде, иногда на пару. В течение дня много жидкости: прежде всего воды, компота, чая. На ночь-кефир. Горшок был убран из общего санузла и поставлен под Димкину кровать. В небольшом блокнотике ежедневно бабка отмечала был ли стул, сколько и когда. Ужасная паника накрывала ее, если стула не было. Тогда вечером из серванта доставалась небольшая коробочка с черносливом, порция кефира удваивалась, а попить предлагали буквально каждые 15 минут. Если стула не наблюдалось и концу завтрашнего дня, бабушка шепотом говорила «Димуль, надо» и шла за бабой Шурой. В этот момент Димас начинал визжать как поросенок. Бабушки причитали «ну лучше же так, чем в больницу». На его кровати расстилалась клеенка, из того же буфета доставалась пузатая оранжевая груша навсегда ставшая для Димки символом трепетного ужаса и непереносимых страданий. С Димки стягивали штаны вместе с трусами. Несколько минут сопротивления и отчаянной борьбы. Снова чужие руки разводят ягодицы и вторгаются туда, куда нельзя никому. Жжение в попе, пара минут нарастающего напряжения и димкиных воплей, и наконец, «ну вот и всё, свободен»-унизительное облегчение на горшке. И хотя физическая боль была позади, моральная только начиналась. После уборки всего клизменного антуража, уже слегка успокоившемуся Димке бабка вручала шоколадку с напутствием «иди и поблагодари бабу Шуру. Извинись за свое поведение». Димка бабу Шуру боялся и ненавидел. Он не хотел ее видеть, слышать и сталкиваться хотя бы на минуту. Только что именно она делала ему больно, это при ней он был таким беззащитным, сломленным и униженным, а теперь должен был пойти и поблагодарить. Бабушка была непреклонна, пришлось идти. И конечно, это старая грузная женщина не могла просто взять шоколадку и захлопнуть дверь. Она начинала во всеуслышанье, на всю коммунальную квартиру читать нотации, что такой уже большой мальчик не должен сопротивляться, когда ему пора сделать клизмочку. Что пора уже не разводить мокроту, а самому снимать штанишки и раздвигать руками попу. Что если не реветь и не зажиматься, всё пройдет быстро и не больно. Димка в этот момент стоял красный, как вареный рак, а над ним глумились привлеченные шумом соседские мальчишки. Димка рос в целом нормальным, и даже смелым парнем. Он с готовностью прыгал с мальчишками с гаражей, гонял на велике, и не проранил и слезинки, когда рухнул с него же на резком повороте и буквально ободрался весь от щеки и до кончиков пальцев ног. Но если на горизонте появлялся белый халат, его будто подменяли. Ужас был на столько сильный, что он и сам не мог предсказать свое дальнейшее поведение. Иногда он просто цепенел, и это был самый мягкий сценарий. В другом случае начинал кричать и визжать, отчаянно отмахиваться или бежать прочь. Это особенность доставляла немало проблем бабке. Во-первых, ребенок болел и делал это с завидной регулярностью. А во-вторых, на всех жизненных этапах человеку требуются различного рода медицинские справки. Дважды Зинаида Петровна пыталась устроить внука в сад. Но для этого требовалось пройти немало специалистов, что еще хуже, сдать анализы, включая анализ крови, и, о боги, мазок из попы на бак посев. Никакие разговоры, что доктор только посмотрит, поговорит , послушает на Димку не действовали. Либо он начинал орать сразу, как только чувствовал к чему ведет разговор, либо позже, уже стоя в холле поликлиники. Затащить его внутрь кабинета так и не удалось никому. В итоге бабка оставила тщетные попытки и со словами « кто его там в саду кормить правильно будет» решила отказаться от идеи дошкольного образования. Шура пыталась проводить Зинаиде внушения на коммунальной кухне: -Ну хорошо, в сад он не пойдет, дело ваше, но в школу? Он что неучем останется? Читать- писать не будет? А детские лагеря? Санатории? -Он перерастет это. Перерастет обязательно -парировала Зинаида Петровна. К школе не перерос. Благо в 95м году в обнищавшей стране с помощью денег можно было закрыть почти любой вопрос. И со словами «я пока умирать не собираюсь» -Зинаида Петровна расчехлила похоронные деньги. Примерно так же решался вопрос с профилактическими прививками, что в конечном итоге привело к тому, что Димас подцепил краснуху и коклюш. Благо и то, и другое протекало в легкой форме, и госпитализаций не требовало. Причем болезненно Димка реагировал не только на угрозу медицинской манипуляции непосредственно над ним, но и на проведение ее кому-либо другому. Он буквально покрывался мурашками заслышав звук заставки сериала «ER», столь любимого бабушками. Его начинало тошнить, если в дверях квартиры появлялся участковый педиатр, пусть пришедший даже к соседским детям. А когда баба Шура сбивала температуру Владику, младшему Роговых, уколом тройчатки и вовсе почти лишился чувств. Вот и теперь, когда он стал свидетелем укола Игорю Ильичу, Дима выдал непредсказуемую даже для себя самого реакцию. Примечание: очень хотелось бы хоть какого-то отклика от читателей. Как это говорится, ваш лайк добавит стимула писать дальше ))