Струны моей души

      В коридоре происходила какая-то возня. Слышались быстрые шаги, голоса. Катя прислушалась, но звуки уже стихли. Привычным жестом она нащупала в кармане мобильный. — Если что-то срочное, позвонили бы, — подумала Катя и приступила к приготовлению не самой приятной процедуры. Дима почувствовал, как она убрала руку. Позади него что-то зашуршало. Потом раздался звук льющейся воды. Мгновение он колебался, но всё же решил посмотреть через плечо. Катя стояла у раковины и вливала какой-то раствор в довольно объёмную грелку. — Эт-то что? — с неподдельным ужасом прошептал он. — Эт-то клиз-зма, — передразнивая его интонацию, произнесла Катя. — Ну правда, Дим! Ты же сам вроде даже предположил, что будем делать. Оказался прав! — Ты шутишь? — В смысле? — Такой объём! Это же ненормально — столько в живого человека вливать! Скажи, что ты шутишь! — в голосе мужчины зазвенели истерические нотки. — Так, ш-ш-ш, выдыхаем, — мягко сказала Катя, заметив переменившееся состояние пациента. — Это совершенно нормальный объём для взрослого человека, даже щадящий, поскольку ты после операции. И я прошу тебя мне поверить и довериться. Я гарантирую: если ты будешь меня слушать, ничего страшного ты не почувствуешь. — Будет немного неприятно, да? — съязвил Дима. — Именно! Ну вот и чувство юмора прорезалось — это прекрасно. Там, где юмор, страху места нет. А кроме шуток, думаю, для тебя это будет полезно. Надо помочь кишечнику, само собой. Но главное — я хочу избавить тебя от этого страха. Ты переживёшь это теперь, во взрослом возрасте, и подкроватные монстры окажутся лишь иллюзией. — Не уверен, что этот монстр — иллюзия, — пробормотал Дима, кивнув на раздувшуюся грелку. — У страха глаза велики! Знаешь такую поговорку? Пациент лишь вздохнул. Катя подошла ближе и пристроила грелку на штатив. — Я буду проговаривать всё, что собираюсь делать, ладно? Так тебе должно быть спокойнее. Дима бездумно смотрел в стену. Тихо пробормотал: — В детстве… — М-м? — В детстве у них была такая груша… резиновая… — Как у тебя с математикой? — А? — Диме стало казаться, что происходящее похоже на какой-то сюр. — С математикой как, спрашиваю? Есть у меня груша на 300 мл. А влить в тебя нужно минимум 1,5 литра, лучше побольше. Сколько грушек надо? Пять–шесть получается. Вот такая математика. Попа болеть будет. Поэтому давай не будем усложнять тебе жизнь и воспользуемся приспособлением под названием кружка Эсмарха. Ок? Дима совсем поник. Кате даже стало стыдно за внезапно охватившее её хулиганское настроение. Кажется, предисловий было достаточно. Она откинула простыню. Ягодицы парня тут же покрылись гусиной кожей, а лицо вновь приобрело свекольный оттенок. Зашуршали перчатки. — Сейчас я уберу трубочку. Пожалуйста, сделай глубокий вдох и медленный выдох. Трубочка! Димка уже успел о ней забыть. Можно сказать, сроднился с ней. Секундное скольжение — и трубку извлекли. Катя взяла на палец немного вазелина. Дима почувствовал знакомый запах — это ужасно взволновало его. Быстрым, извивающимся движением он подался к стене, потянул простыню на себя, пытаясь прикрыть ягодицы, обернулся на Катю: — Подожди, подожди!.. Послушай… Да вот, смотри, живот-то и сдулся почти! Совсем уже нет распирания! Мне трубочка помогла. Нет, правда! Очень хорошо помогла! Катя устало и снисходительно посмотрела на него: — Тебе трудно, Дим, я знаю. Я обещаю: больно не будет. Это надо сделать, иначе к утру у тебя будет такой же живот, как до трубочки. Давай, отворачивайся к стене и постарайся расслабиться. Мне нужно смазать, чтобы точно не было больно. Ладно? Димка медлил. Волнение отдавалось холодом где-то в солнечном сплетении. Хотелось просочиться сквозь кушетку и раствориться в пространстве. Казалось, в попе уже свербело от наконечника, хотя его ещё даже не вставили. — Он очень длинный? Да? Наконечник? — Дим, ну ты чего! Стандартный он. — Покажи, — простонал Димка. Он очень бы хотел держаться достойнее, но, помимо воли, всхлипнул. — Дим, мне не нравится, что сейчас начинается. Я готова тебе во всём помогать, но справиться с собой можешь только ты сам, — её голос звучал тихо, но серьёзно. — Я не могу… — Когда убирали дренаж, помнишь? Ты тоже говорил, что не справишься. Но смог ведь! — Это хотя бы было быстро… — Димка запустил ладонь в волосы. Резко выдохнул, сквозь сжатые зубы: — Ладно. Хватит позориться, — сказал он больше себе и отвернулся к стене. — Делай уже. — Дружочек, ты так мышцы напряг — тут иголка не пройдёт, не то что палец. Давай-ка расслабляйся. Она начала свободной рукой разминать ягодицы. Сначала они были буквально каменными, но постепенно стали мягче, податливее. — Не волнуйся сейчас, ладно? Это просто моя рука. Димка замедлил дыхание, ожидал холодного, как лягушка, мазка вазелина, но почувствовал вполне тёплое, едва ощутимое прикосновение. Палец нежно коснулся ануса, начал круговыми движениями расправлять складочки, постепенно проникая всё глубже. Катя старалась сделать проникновение максимально деликатным, продвигаясь буквально по миллиметру, и при этом не могла оторвать глаз от двух восхитительных бугров мужских ягодиц. Теперь она старалась настроить уже собственное дыхание. Происходящее начинало ей нравиться, даже очень нравиться. В полном оцепенении лежал и Дмитрий. Тело отзывалось на бережное и нехолодное прикосновение. Внизу живота рождалось напряжение — но совсем иного свойства, чем он мог ожидать. Эта тонкая деликатность происходящего, его смущение, её мягкая настойчивость рождали… желание. В смятении и ужасе он понял, что член начинает твердеть. Он не ожидал от себя подобного. Если бы ему сказали, что при попытке провести эту процедуру его будут ловить по всей больнице — он бы ни секунды не удивился. Страх затмевал мозг, напрочь отрубал всякую критичность. Но… чёрт побери, сейчас ему не хотелось никуда бежать. Кажется, напротив — хотелось будто раскрыться навстречу её движениям, буквально нанизаться на этот палец. Катя с восторгом отметила: «Да он же подмахивает!» — сменила едва заметные круговые движения на более настойчивые, поступательные. Она то резко раздвигала ягодицы и вводила палец почти до упора, то напротив — сжимала их, почти извлекая палец. Хорошо, что на кушетке всё ещё валялась простынка. Димка потянул её на себя, чтобы прикрыть очевидное, и, понимая, что происходящее грозит ему открытием новых граней стыда, прошептал: — Кажется, ты уже достаточно смазала? — Да… — опомнилась Катя. Её голос стал низким, гортанным. Она убрала руку — и Димка тут же почувствовал опустошение. Затем ягодицы вновь раздвинули, и тонкий длинный наконечник, обдав прохладой, заскользил внутрь. — Вот так, самое неприятное позади, — сказала Катя, и ей стоило немалых усилий произнести это без усмешки. — Сейчас пойдёт водичка. — Она дотянулась до регулятора на шланге и слегка приоткрыла его, чтобы струя не ударила резко. Боли не было. Сначала Дима вообще ничего не почувствовал. Потом стала нарастать тяжесть, неся за собой новый виток какого-то необычного удовольствия. Сами собой в голове начали возникать мысли, образы. И в них была Она. Он представлял, как можно было бы опереть её руками о кушетку, а самому пристроиться сзади. Возможно, даже совсем сзади. Наверняка в этом она была хороша. Умопомрачительно хороша. Катя продолжала массировать ягодицы, чуть вытягивать и снова погружать в бедного парня наконечник. «Нет, ну она же не может не понимать, что делает…» — было последней мыслью, промелькнувшей в Димином сознании. Он откинул голову назад и простонал…       Диме потребовалось пару минут, чтобы прийти в себя. В голове гудело, перед глазами плясали цветные пятна, а в животе разливалась чугунная тяжесть. С этим нужно было что-то делать, и немедленно. С удивлением он заметил, что наконечник уже покинул его бренное тело. – Полежи ещё пять минут — и можно в туалет. А, да, и простынку выкинь в бак, — откуда-то издалека раздался голос Кати. Скрипнула дверь, и наступила тишина. Катя выбежала из палаты в самом приподнятом настроении. План удался. Изначально она рассчитывала просто сделать аккуратно, побороть страх и стеснительность. А парень-то оказался ого-го: чуть попу тронула — и на тебе, даже про страх свой забыл. Широко улыбаясь, Катя шла по направлению к ординаторской, когда на её пути попалась Лидочка, новая медсестра из приёмного. Девушка выглядела очень взволнованной. — Екатерина Алексеевна?.. — Казалось, глаза вчерашней студентки сейчас выпрыгнут из орбит. — Лид, ты чего? Как привидение увидела, ей-богу. Случилось чего? — Ну… мы просто вас искали… все. И не нашли… вот. — Ну, теперь нашли. Искали-то чего? — Так… ножевое привезли. Почка задетa. — Твою мать! А позвонить нельзя было?! — Так мы звонили! Всё время. Катя резким движением вытащила из кармана телефон. Отключился. — Чёрт… Давно привезли? Где пациент? — почти прокричала она. — В операционной. Петя… в смысле, Пётр Сергеевич заканчивает уже. — Да кто ему начинать-то разрешил?! Вчерашнему интерну! «Заканчивает» он… Катя бросилась в операционное крыло. Влетев в предоперационную, она увидела знакомую спину главврача. Евгений Семёнович медленно развернулся. Взъерошенный, халат накинут прямо на пижаму — явно разбудили. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Я мыться буду. Там наверняка помощь нужна. — В мой кабинет, — холодно отчеканил главврач. Катя почувствовала себя проштрафившейся школьницей. Поднимались молча. Евгений Семёнович дёрнул дверь кабинета, щёлкнул выключателем и устало упал в кресло. Подчинённые редко видели его раздражённым. Катя — и вовсе считанные разы, два из которых приходились на текущую неделю. Она поёжилась, ощутив на себе недобрый взгляд. — Евгений Семёнович, не тяните. Что там? Петька справился? Мужчина зло усмехнулся: — «Что там?»… А вы бы, Екатерина Алексеевна, знали, что там, если бы во время своего дежурства были на месте! А там — мальчишка, двадцать два года. С ножевым в почку. Глубокая рана средней трети, с повреждением сегментарных артерий. Катя почувствовала, как спина покрывается липким потом. — А почечная артерия и вена? Целы? — Целы, Кать. Целы! Да только кому это помогло? Из приёмника звонили — на мобильный, на стационарный, мне потом уже. Носились, искали тебя: в ординаторской нет, в операционных нет, в палатах смотрели, даже на твоём любимом балконе. Провалилась Екатерина Алексеевна, не иначе! А парнишка кровью истекает. Спасибо, что Петьке дозвонились — он прилетел. Мы с тобой ему по гроб жизни обязаны: вытащил пацана. Только опыта у него нет, и времени было мало. Он произвёл нефрэктомию. Катя прикрыла глаза. Конечно, при целой артерии нужно было пытаться сохранить орган. Испугался… понятно. — Где ты была? — Я была на этаже! В отделении. В процедурке я была! — голос срывался, звучал противно, истерично. — Кать, да я лично дверь процедурки дёргал — там даже света не было. — Был там свет! Просто одна лампа. — Интересно… И что же там такое при свете одной лампы можно было делать? — Там… там осложнения были у пациента. — Кать, ты издеваешься, что ли? Не понимаешь всей серьёзности ситуации? А если б Петька не взял трубку в свой выходной? Уж сделай одолжение — расскажи главврачу подробнее, что за осложнения случились и у какого пациента. Причём такие, которые ты решала в процедурке, в которой толком даже свет не зажгла! — Пациент после аппендэктомии. Стула не было трое суток. Живот вздут, резко болезненный. Евгений Семёнович с непониманием прищурился: — Ну?.. дальше? — Ну вот. Я решала проблему. Евгений Семёнович потряс головой: — Да какую? Какую проблему хирург может решать в условиях процедурки? — Я ставила ему клизму! — выпалила Катя и почувствовала, как щёки заливает румянец. Глаза главврача медленно поползли на лоб. — Я что-то не пойму… дефицит кадров в нашем учреждении достиг таких масштабов, что зав. хирургии уже клизмы сам ставит? У нас санитарки с медсестрами перевелись окончательно? — Я понимаю, звучит странно… но… — Да, именно странно, Кать! — перебил Евгений Семёнович. — Я, знаешь ли, ещё понимаю, когда у меня молодняк по углам обжимается, но ты?! — Да ни с кем я не обжималась! — Да конечно! «Клизму ты ему делала»… Ты думаешь, слухи не ползут? Медсестры уже язык стерли — твой роман обсуждать! Это не моё дело, Кать, личное — ок. Но не на рабочем месте! По твоей вине парень без почки остался. И я надеюсь, что вторая хотя бы функционирует. А иначе ему на диализе жить по твоей милости — в двадцать два года! Понимаешь ты это или нет? — Значит так! На диализ, если он и попадёт, то не по моей милости, а по своей дурости! Это не я его ножом ударила! И в плохую компанию привела не я. И воспитывала из него достойного члена общества — тоже не я. Я была на рабочем месте! И да, сама проводила процедуру — потому что там непроходимость могла быть! И тогда из процедурки мы поехали бы в операционную. Тогда нормально было бы? Достойная причина? А свет я приглушила, чтобы пациенту, здоровому мужику, было чуть менее дискомфортно лежать со спущенными штанами! Да, чёрт возьми, иногда я думаю ещё и об их моральном состоянии! — Я виновата только в том, что вовремя не зарядила этот проклятый телефон, — уже почти прошептала Катя. Слёзы застилали глаза. — Я обязан отстранить тебя. Хотя бы на время разбирательства. — Да пожалуйста! Я и сама уйду. А Петька молодец. И я ему правда благодарна. Только хорошо бы ему всё же объяснить, что запасных органов у человека нет. И почка, работающая даже на треть, лучше, чем отсутствующая совсем. Она развернулась и помчалась прочь. Хотела вернуться в ординаторскую за сумкой, но передумала. Там сейчас, наверное, Петя. Устал, перенервничал. Приехал в свой выходной и спас жизнь. Герой, чо. Вылетела на улицу, пробежала пару домов от больницы — чтобы только свои не видели. Рухнула на лавку и разрыдалась. Где-то в глубине души лопнула натянутая струна. Годы учёбы, работы, личная жизнь — всё было брошено на алтарь профессии. И вот так бездарно разрушено. Было жалко парнишку. Никто не знает, смогла бы она сохранить ему почку, но однозначно попыталась бы. И Петьку жалко: побоялся потерять пациента — удалил. Теперь, наверное, сам себя съест, ответственный же. Она могла бы поддержать, но как? Как идти и поддерживать, когда в глаза ему смотреть не можешь? Очень хотелось себя оправдать, пусть даже в диалоге с самой собой. Ведь Диме тоже нужна была помощь — не столько физическая в данном случае, сколько моральная! Ах, если бы только не вырубился этот проклятый телефон. Катя откинула волосы назад. И всё-таки она чувствовала, что врёт себе. Там, в ординаторской, были не только добрые и чистые побуждения. От таких трусы не намокают! Это была откровенная похоть. Да, ей нравилось то, что происходит. Нравилось ощущать власть, собственное доминирование, нравился его страх, стыдливость, возбуждение. И тело его нравилось. Чёрт побери, да старик прав — это больше был секс, чем медицинская процедура. Ну да, соития не было — только и всего. А если бы в какой-то момент он захотел большего? Встал с кушетки и подошёл ближе, как-то продемонстрировал своё намерение? Хотя, с полным животом воды это проблематично, конечно. И всё же. Пошла бы она на это? Да, может, и пошла бы. Да в этой убогой больнице перетрахались уже все, кроме неё. Врачи подбивали клинья к медсёстрам, зав. отделения — к врачам, а о романах главного так и вовсе ходили легенды. Нотации он мне читает… Интересно, что сам Дима думает по этому поводу? Просто рад, что больно не было? Или, может, понравилось? Кто они теперь друг другу? Врач и пациент? Тренер и ученик? Или, может, любовники? Чёрт, как это всё сложно! Надо было вовремя остановиться, не терять голову, не трахать его этим наконечником. Впрочем, ведь она изначально не собиралась этого делать — в жизни бы не стала, если б не увидела явных признаков удовольствия. Как-то всё пошло само… «Само!» — Господи, ну и дура! Ладно б терять нечего было… Докатилась. Годы работы на износ, годы неудовлетворённости, отсутствие нормального мужика — который хочет, может и не боится выйти за рамки. А если бы не было ножевого? Дальше что? На завтра — выходной, допустим. А потом? «Добрый день! Как вы себя чувствуете? Боли ещё есть? Стул наладился?» — так, что ли? Ну, наверное. А как? Не скажешь же ему: «Ну что, мой хороший, больно не было? Хочешь узнать, что я ещё могу?» — фу, блядь, как в плохом порнофильме. Димка лежал на своей койке и безмолвно пялился в потолок. Ещё три часа назад он боялся, что будет больно и, может быть, стыдно или противно. Просто больно. Просто стыдно. Неееет. Всё оказалось куда сложнее. Переживаемая гамма чувств никак не хотела укладываться в мозгу. Как он только ни старался себя сдерживать, тянуть на себя эту чёртову простыню — тело словно обезумело. Она всё видела. Да, точно видела, ведь сказала же простынь выбросить в бак. Он кончил прямо у неё на глазах, во время того, как она делала ему клизму. Немыслимо. Нет, ну хорошо — к себе уровень притязаний уже минимальный: чувство жгучего стыда сопровождало его последнюю неделю, уже и привык. Но она! Ведь она нарочно это делала… Или показалось? Да как такое может показаться! Она совершенно недвусмысленно «имела» его наконечником. Ещё сказала, что если делать клизму грушей, то пять–шесть раз вставлять надо — попа болеть будет. А наконечник кружки гонять туда-сюда раз двадцать — это норм! Зачем? Что это значит? А может, он всё это себе придумал? Может, клизма так и делается — с постоянным шевелением наконечника? Ну, там, для лучшего промывания… А у него просто появились специфические наклонности? Или она продолжения хотела? С таким, как он, что ли? Тогда бы она не ушла. Или увидела простыню — и поэтому ушла?       Димчик, ты чего не спишь-то? -раздался голос с соседней койки. –Случилось чего? Или боли? –Всё в порядке, Альберт Кузьмич, спите. – Ну как знаешь… Димка поправил подушки, поерзал на кровати и всё же произнес: – Скажите, у вас бывало так, что что-то вот произошло, а разобраться хорошо это или плохо не можешь? Вот вроде бы и хорошо, а вроде бы и чувствуешь себя каким-то опустошенным? – Милок, жизнь сложная штука. Так сразу и не разберешься…Бывает, вот головой понимаешь, что плохо, а потом чувствуешь, это «плохо» самое яркое, самое настоящее, что в жизни твоей было. А бывает и наоборот, вот хорошо- чистый мёд, паришь-летаешь, а потом доходит, обман всё это, ненастоящее, не то, к чему стремиться надо…ну вот…не от Бога, и настигает тебя такое уныние, такое разочарование, хоть плач…