Сектор 0

      GPS-сигнал был скудным, как и любая надежда на то, что Юта жив. Но Бруно настоял: координаты точные, движение было зафиксировано. Лучевский не стал спорить. Когда ты видел, как искажённые разрывают человека, ты перестаёшь надеяться — ты просто идёшь.       Сектор 7. Покой, слишком глубокий, чтобы быть естественным. Пустота, которая казалась почти надуманной — как будто кто-то заранее расчистил улицы от людей, машин, даже криков. Даже мусор лежал аккуратнее, чем должен был. Отголоски Бурого шума из других секторов давно покинули это место, которое было бывшим религиозным городом.       Гулкие шаги Лучевского отзывались эхом от бетонных фасадов. Здания представлялись мёртвыми коробами с пустыми глазами окон. Ни шороха, ни одного искажённого, лишь приближающаяся точка в навигаторе, что обозначало приближение к Юте.       Он шёл по треснувшему асфальту, мимо гор из брошенных авто, сквозь тонкие пеленки пыли и сажи. Сектор 7 был заброшенным последний год, но сейчас — он казался полностью вымершим. Будто дышал затаённо, перед прыжком.       Навигатор замигал в ладони. Место — старый храм, обугленная псевдоготика, вросшая в землю. — Ну, конечно, — пробормотал он. — Где ж ещё.       Внутри пахло свечным воском, старыми бинтами и чем-то, что не имело запаха, но его ощущал каждый нерв.       Лучевский вошёл на цыпочках. Мягкие шаги, как в кошмаре, где каждый скрип может стать последним.       И тут он увидел Юту.       Голый. Привязанный к деревянному кресту — Распятие из сырых балок. Кожа Юты была белесой, как мел. Он не двигался, глаза закрыты. Вены вздулись на шее, будто от внутренней борьбы.       Но он был не один.       Пастырь стоял посередине и смотрел на него.       Фигура — два метра тридцать, не меньше. Плащ цвета болотной тины. Повязки на голове — тугие, до глаз. А вместо рта — грубый шов, как будто рот был за ненадобностью вырезан и зашит. Он ходил по кругу, руки за спиной, создавая шум. Не звук — поле. Бурый шум, колеблющееся давление в черепе.       Лучевский, почувствовав, как дрожит воздух, инстинктивно скользнул за ближайшую скамью. Сердце ударилось о рёбра. Пальцы дрожали.       Он давно не чувствовал страха. А теперь — почувствовал.       Он поправил свои круглые очки с красными линзами. Краем глаза глянул на Юту. «Чёрт с ним. Или мы, или никто».       Катана в руке. Вспышка гнева на лице. Рывок — и он рванул вперёд.       В тот же миг ударился в стену звука. Поле бурого шума встретило его как бетонная плита. Звук врезался в череп, словно тысячи ртов шептали разные слова одновременно. Зазвенело в ушах. Тошнота. Пространство качнулось.       Он рухнул на колени. Всё тело — ватное. Он был готов умереть.       Но открыв глаза, Лучевский увидел, как Пастырь стоял, не шелохнувшись. Повернул голову, не приблизился. Просто посмотрел — через бинты, через ткань.       И поднял руку.       Указал на Юту.       Молча. Ясно. «Забирай его».       Лучевский не стал задавать вопросов. С трудом поднялся, подскочил к кресту, катаной в два удара срезал верёвки. Юта рухнул, тяжёлый, бессознательный.       Пастырь ушёл. Не отошёл, не растворился. Он провалился — как будто пол под ним открылся в бездну.       Лучевский уложил Юту на каменный пол. Тот открыл глаза, мутные, неровное дыхание. — Пастырь... не в спячке, — пробормотал он. — Я уже понял, дружище, — выдохнул Лучевский.       Шум.       Новый. Искажённый.       В храм прорвались мутанты. Искажённые, но не обычные. Огромные, с перекошенными телами. Некоторые лезли по стенам, другие расталкивали остальных, словно одержимые. Они двигались быстрее. Умнее. Злее. — Ебать мой рот, — только и сказал Лучевский.       Пастырь не просто шумел. Он менял их. Помогал эволюционировать.       Взгляд — на разбитое витражное окно. За ним — крыша соседнего здания. Три этажа. Прыжок был единственным шансом спастись.       Из-под пиджака — бомба. Примитив, но мощный. Щелчок, бросок. — Спокойной ночи, ублюдки.       Взрыв разнёс переднюю волну искажённых. Мясо, крик, пыль. В этот же миг — крюк-кошка досталась из ремня. Он зацепился за край крыши.       Лучевский притянулся, держа Юту, как мешок с говном. Грохот, обломки, кровь, свист. Рывок — и они были наверху.       Они сбежали.       На этот раз.       Юта снова дышал. Тяжело, вяло, отхаркивая кровь. Но главное — живой.       Лучевский сел рядом, упершись о лестничный короб и глядя в серое небо. Слышно было только, как шум стихает.       Но он всё ещё был. Где-то внизу. Где-то рядом.       Бурый шум. И тишина, полная его отголосков.