Положение ноль

Домой доехал на такси. Всю дорогу ерзал по карманам, не мог найти ключи. И только выйдя, вспомнил, что дверь открывается биометрией. Большим пальцем. Открывается сама, аккуратно, и еще тихонько щелкает под конец. Умная дверь. Умная кухня, пол, потолок… В целом, никак не привыкну к жизни в тридцати-этажной коробке с банковским отделением внизу. Наверняка здесь на каждом углу умные видеокамеры, снимают полу-пьяного меня с каждого ракурса, специально так, чтобы предъявить в суде — он алкоголик и детям с ним не безопасно! Это если бы у меня были дети, конечно… Я вспомнил, как когда был маленький, и кто то хлопал входной дверью, в доме всегда намертво выключался интернет и телефон. И еще не ясно, кто за эти двадцать лет больше поумнел, я или входные двери. Когда разувался, ботинки встали неровно, как и положено в такие вечера. Вернее — в такие ночи. Я даже не сразу заметил, что наступаю на что-то правым носком — парочка черных башмачков. Уже довольно стареньких, однако таких же блестящих, так же знакомых. Они смотрят на меня, как в вестерне: перекати-поле, два взгляда, выстрел. Почему я на перестрелке пьяный? Стоит задуматься и бах! Подарок, которого не ждал и не хотел, особенно сегодня, когда я в таком состоянии. Но в доме стоит тишина. Ни скрипа, ни голоса, только гудение холодильника и эхо пивного джаза внутри ушей. Собрался с мыслями и поднял голову, будто открыл глаза. Она здесь! Спит на диване в гостиной. Колени немного поджаты, локти вместе, черные волосы закрывают лицо и водопадом падают на вниз.. Диван у нас… у меня, не слишком широкий. Она, конечно, тоже очень стройная, но пространства визуально не хватает. Интересно, как мы умудрялись помещаться на нем в самых разных позах и не думать только о дискомфорте? Когда пришла? С самого вечера здесь? Дожидалась меня и заснула? Прошло еще добрых полминуты, пока я не двинулся с порога. Сделал пару шагов в ее сторону, как бы убедиться: спит, не спит, жива ли вообще. Смог разглядеть только лежавшую рядом книгу — раскрытая, страницами вниз. Рассмотреть обложку вряд ли получится — обычно она спит довольно чутко, но раз еще не проснулась, может не сегодня. Постоял ещё немного. Хотелось что-то сделать — поправить волосы, убрать книгу, чтобы не помялась. И все же руки и ноги не двигались. Я лишь смотрел. Собственные мысли стали казаться шепотом. Почему не позвонила? Не предупредила? То, как она здесь лежит — так естественно. Ей здесь и место. Я же почувствовал себя лишним. Квартира вообще то и не моя, пусть так и написано в документах. Пять лет назад, на десятую годовщину брака, её отец, мой тесть, торжественно вручил нам ключ в белой коробочке с красным бантиком — ключ от двери, которая открывается автоматически, сканируя палец. А при разводе она просто оставила имущество мне… Девчонки из богатых семей… Боже, как я пропах сигаретами! Убежал в спальню. Снял носки, остальное оставил. Не стал умываться — шум труб мог её разбудить. Рухнул на кровать, не разбираясь даже с одеялом. Потолок кружится. Не сильно, но заметно. Все вокруг смешалась с несуществующим запахом её духов на простынях. Может завтра он останется на диване? Привиделся образ официантки, говорила ли она свое имя? Совсем забыл. Что бы я делал, если бы пошел к ней? Чай, полотенце, разговор на маленькой кухне под жёлтым светом. Может, она рассказала бы про магистратуру, про планы уехать. Магистратура? Сколько ей? Где-то двадцать четыре… А я бы что? Сидел, слушал, кивал. Как всегда. Но ведь не пошёл. Сказал — хочу, чтобы ночь закончилась тихо. Что это вообще значит? Сам не знаю. Показалось правильным. А тут… Она спит на диване. Решила не занимать кровать, пусть и не знала — приду ли я вообще. Почему она там, а не здесь? Почему я сам здесь? Что было бы если она не заснула? “Не объясняй ничего, это уже меня не касается.” По телу пробегают мурашки. Сон все не идет. “Ты что курил? С кем? С женщиной… Ясно.” Я ведь и не курил никогда толком… Не знал, что так вонять буду. Нет, не оправдываюсь, просто… Просто слова не лезут, предложения не заканчиваются. Мысли шёпотом. Потолок крутится. Планета вращается. *** Мы познакомились еще школьниками. Как и любой красивой девушке из богатой семьи, ей было присуще чувство априорного превосходства над окружающими. При этом я стесняюсь сказать, что чувство это было ничем не обосновано. Она умела ранить людей своим существованием, в частности — ровной осанкой. К ней никаким образом нельзя было оставаться равнодушным. Мне она тогда жутко не понравилась — и речь идет именно про характер. Потому что описать ее красоту сравнительно легко. Невысокая и худенькая, для подобных девушек, французы придумали слово petit. Губы упрямо сжаты, аккуратный носик, резкий взгляд, длинные и ровные черные волосы. Кому бы она не приглянулась? Но притягивала вовсе не её внешность — таких людей она легко распознавала, и полный бойкот был бы для них наилучшим исходом. Притягивала эта манера держаться немного в стороне, а точнее, немного выше окружения. Такое поведение никому не казалось избалованностью — скорее, оно воспринималось как естественное продолжение воспитания и способностей. Но в то время, я банально не мог поверить, что такой человек и правда существует. То, что это не игра, я понял очень скоро. По стечению обстоятельств — и волей одного персонажа, заслуживающего отдельного представления — нам пришлось делить почти каждый вечер после занятий. Каждое ее движение, слово… Эти эпизоды вспоминаются как страницы из книги автора-эстета, вычурно и романтично описывающего свою первую любовь. То, как ее тонкие пальцы могли лишь единожды случайно коснуться моих; и я, переживающий это мгновение еще неделю, пока что-то подобное не повторится вновь. Специально она это делала или нет? Мне снится мой первый поцелуй, по совместительству — ее первый поцелуй. Потом второй. Третий. Это люцидный сон. Я там, чувствую и вижу. Ее тело. Вздохи и выдохи. Но все же понимаю, что все это утеряно во времени. Потому что мне тридцать; я, пропахший сигаретами, лежу в кровати; она — ничего не сказав, лежит в гостиной. И думается мне, она все же не хотела вот так уснуть на диване. Ждала меня, хотела хоть что-то сказать, обменяться парой фраз. Хоть что-то… *** Серый равнодушный свет даже не бил по глазам. Обычное городское утро. Некоторое время не двигался — лежал на спине, с рукой на груди, проверяя, всё ли на месте. Тело неприятно ломит. Не от сна, а скорее от положения — я, кажется, уснул поперёк кровати. Под затылком скомканная наволочка. Горло першит. От смутного эха духов, которые мне вчера почудились не осталось и следа — только сигареты и пот. Где она?! Выскочил в коридор, мимо ванной — пусто. Дверь в гостиную приоткрыта. Диван — ровный, убранный. Книги нет, на ее месте — белый прямоугольник. Записка. Я почему то сразу понял, что в ней. Перечитал дважды. Потом снова. Искал хоть что-то между строк. Слово, оборот, заминку. Достал телефон. Ее улыбающаяся фотография в контактах… Почувствовал себя предсказуемым. Настолько, что это унижало. Бумага чуть дрожала, будто жива. *** Резкие вибрации в руке даже немного напугали. Я быстро сложил записку на два и положил в карман. Номер незнакомый, но я ответил: — Хачиман? — Громкий живой голос. — Хирацука, вы? Что за номер? — Телефон мужа. И неважно это. У меня к тебе просьба, — она говорила торопливо. — нужно, чтобы вы с Юкино присмотрели за Аканэ. Где-то неделя. Считайте, тренировка перед своими детишками. — Учитель… — Заладил, — она перебила. — когда это было? И не Хирацука, просто Шизука. — В общем… Как сказать-то? Мы с Юкино… Я… Мы… Ну. — Ало? — В общем… Мы с развелись. Она ничего не ответила, можно было подумать, что связь оборвалась, если бы не звук проезжающих машин на той стороне телефона. *** Через тридцать минут, сидевшая передо мной женщина в легком платье и солнцезащитными очками поверх большой шляпы казалась все так же знакома, словно года ее не состарили, а не виделись мы всего неделю. — Никогда бы не подумала… Я мог только тихо согласиться. — Почему сразу не сказали? — До вас разве дозвонишься? Да еще и с этой разницей во времени… А вы, когда вернулись? — На этой неделе. Заскочила повидаться с родителями, да и Аканэ они давно не видели. — Сколько ей уже? — Тринадцать. — Последний раз я видел… — Вообще-то я забыл. — Когда она только научилась ходить? — И не говори… Куда время летит? Мне захотелось представить, как она говорит это свое “и не говори”, делая глубокую затяжку, и после выпускает дым тонкой струей куда-то в небо. Образ, засевший у меня в голове еще со школы. — Еще курите? Она удивленно посмотрела на меня: — Не особо. Не нравятся Американские марки. Я отошел на кухню, вернулся уже с чаем. — Ну! — Она ударила руками по коленям. — Рассказывай, что у вас стряслось? Хотел бы сам знать. — Думаю, лучше спросить это у Юкино. — Выходит, ее идея? Я кивнул. — Да-а… Собственный брак еще… — она прокашлялась. — но ваш то... Да. Да, пожалуй стоит с ней поговорить. — Не думаю, что получится что-то исправить. — А? А кто говорит что-то про “исправить”? Вы оба мои ученики, и за обоих я в ответе. Зная вас, я бы сказала, что ты — главный виновник, но вот глядя на тебя, язык не поворачивается. Ну и было бы нечестно, переговори я только с тобой. Я не сдержал легкий смешок: — Серьезно? — Ты ведь не хочешь сказать, что вы разошлись без причины? Смех как рукой сняло. Потому что вообще говоря, так я и считаю. Понимаю, что ничего не происходит просто так, и все же… Все эти статьи, эксперты, онлайн рекомендации, вдалбливают мне в голову, будто что-то “было не так”. И даже настоящее говорит мне о том, что я где-то просчитался. А я не имею малейшего понятия. Zero. Все было отлично! И все же. И все же планета вертится не от безделья. Двери выбивают сеть. Люди сходятся, привязываются и любят потому-что чувствуют что-то внутри, пусть и описать это мы пока не способны. “Ты ведь не хочешь сказать, что разошлись без причины?” Нет, не хочу. И я рассказал что знал. О том, как мы перестали делиться спонтанными мелочами. Что, скорее всего, виноват сам. Может, потому что слишком привык, что она рядом. Рассказал, как она оставила большую часть своих вещей, лишь бы не попадаться лишний раз на глаза. О том, как в последние месяцы я мыслю почти исключительно в прошедшем времени. О скором увольнении, и что теперь большую часть дня сижу без дела. Это казалось мне настолько большим объемом информации, что голова шла кругом. А стоит сказать вслух… Сок из сухофрукта — пыль. Когда я закончил, Шизука рассказала, как прошли у неё последние пару лет. Переехала с семьей из Вашингтона во Флориду, муж, американец, нашел себе отличную работу. Дочка — Акане, хоть и противилась, но в конце концов против родителей не попрешь. Пришлось попрощаться с друзьями и родным для нее домом. В целом — бытовые проблемы и радости. Сейчас же, они с мужем решили взять отпуск и уехать куда-то в Грецию. — Родители оказались более заняты, чем я думала… — сказала она бросая взгляд куда-то вдаль. — А чего их заранее не предупредили? Она немного надула лицо, и я больше не поднимал эту тему. Может, родители болезненно восприняли, что единственный ребенок уехал жить в другую страну, еще и попутно решив разделить жизнь с иностранцем. Должна же быть причина такой реакции. Юкино меня тоже не предупредила, что зайдет. И что вышло? Может люди их возраста не разделяют всей прелести глобализации. — А паспорт американский получили? — сменил я тему. Мы еще немного пообщались: обсудили политику, глупости современных экономических реформ, поляризацию населения, деградацию системы образования. Занятное дело, проговаривать вслух “взрослые” темы с кем-то, кто всегда казался тебе по настоящему взрослым. Когда кончился чай, и пришло время уходить, она еще раз напомнила мне про свою просьбу. Я согласился. — Спасибо, — Шизука улыбнулась. Не широко — скорее, устало. Так улыбаются, когда ты вспоминаешь, что не один. — Не за что. — Ты не представляешь, как это важно. Я кивнул. Не хотелось превращать это в сцену. Да и что я мог бы сказать? Хотелось просто сделать что-то хорошее для друга, которому и так многим обязан. — Я еще напишу утром, — добавила она, отступая на шаг. — Завтра заберешь её по этому адресу. Вот еще номер моих родителей — если потеряешься, звони. Они в курсе. Мы уже казалось совсем попрощались, но она развернулась: — Хачиман. Юкино, она тебя еще любит?