Мой Серебряный Кошмар

Возвращение в «Отаку» было похоже на возвращение на место преступления. Каждый скрип половицы, каждый луч пыльного солнца, падающий на груду журналов, кричал мне: Самозванец. Позорник. Его видели. Кагура, довольная спасением Юбэ (и предвкушением риса), потащила кошку к госпоже Танаке за вознаграждением. Шинпачи молчал. Он шел рядом, но между нами выросла стена — стена из того, что он видел в темном проходе. Его молчание было громче любых вопросов. Он видел, как меня прижали к стене. Видел мой испуг. Видел… реакцию. И самое страшное — видел, как Хиджиката на это отреагировал. Его взгляд из-под очков был тяжелым, изучающим, полным немой боли и непонимания. Он не спрашивал. Пока. Но вопрос висел в воздухе: Кто ты и что сделал с настоящим Гинтоки? Дверь «Отаку» захлопнулась за нами. Тишина гудящего Эдо сменилась тишиной гробницы. Моей гробницы. — Я… я наверх, — выдавил я, не глядя на Шинпачи. — Голова… еще болит. — Да, — тихо отозвался он. Всего одно слово. Но в нем была пропасть. Я ринулся вверх по лестнице, как загнанный зверь. В комнате пахло мной — чужим потом, похмельем и страхом. Я запер дверь на щеколду, прислонился к ней спиной и съехал на пол. Дрожь не прекращалась. Не физическая. Глубже. На уровне души, которую здесь, кажется, вывернули наизнанку. Призраки Прошлого. Я сжал кулаки — чужие, сильные, с мозолями от меча. Чье прошлое? Не мое. Гинтоки. Этого Гинтоки. В этом АУ. Что было между ним и Хиджикатой? Почему тело среагировало так… специфически? Это было похоже на рефлекс? На привычку? На извращенную форму вражды? Или… или здесь, в этом мире, их отношения были другими? Я закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь туман чужих обрывков памяти. Бойня? Да, много крови, криков, звона стали. Одиночество. Запах клубничного молока. Долги. Сарказм как щит. Но Хиджиката… Хиджиката в этих обрывках был размыт. Тень в синем хаори. Ощущение… напряжения? Опасности? Но не той канонной истерики. Что-то глубже. Темнее. Как будто между ними уже была какая-то игра. Игра, правила которой я не знал, но мое новое тело — помнило на клеточном уровне. Именно поэтому оно так отозвалось на его прикосновение, на его власть. Оно знало этого Хиджикату. Знало и… отвечало. — Блядь, — прошептал я, уткнувшись лицом в колени. Чужая кожа, чужие кости. — Что ты натворил, придурок? В кого я влез? Тело отозвалось тупой болью в запястье, где его пальцы оставили синяк. И ниже… там, где его бедро… Там все еще горело стыдом, но и странным, предательским эхом того дикого, неконтролируемого удовольствия, что прокатилось тогда. Я ненавидел это чувство. Ненавидел свое тело за его реакцию. Ненавидел Хиджикату за то, что он это вызвал и узнал. Конфликт: Шинпачи внизу. Его молчаливый укор — еще одна открытая рана. Как жить с этим? Как объяснить? Сказать правду? Он сочтет меня сумасшедшим. Или предателем, занявшим тело друга. Кагура… она пока не вникает, но ее инстинкты не обманешь надолго. А Хиджиката… Он теперь знает мою слабость. Мою предательскую физиологию. Что он сделает с этим знанием? Желудок скрутило от голода. Похмельный голод тела, привыкшего заливать проблемы сахаром и углеводами. Клубничное молоко. Оно должно помочь. Должно притупить этот стыд, эту панику. Я поднялся, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения и вчерашних перегрузок. Чужое тело требовало топлива. Спустился вниз. Шинпачи стоял за стойкой, протирая очки. Он не посмотрел на меня. — Деньги за кошку, — сказал он ровно, кладя на стойку несколько монет. — Кагура-сан пошла покупать рис. — Пауза. — Вам… клубничного молока? — Да, — буркнул я. — И… что-нибудь съесть. Что есть? — Кончилось, — ответил Шинпачи, все еще глядя на свои очки. — Вчера съели последнюю лапшу. Ждем Кагуру. Желудок заурчал предательски громко. Я сморщился. Великий Саката Гинтоки, поверженный голодом и стыдом. Ирония судьбы. — Схожу в магазин, — процедил я, хватая монеты со стойки. Бегство. Любым способом. От этого молчаливого суда. Выскочил на улицу, жадно глотая воздух, пахнущий не пылью и страхом, а просто Эдо — рыбой, жареным тофу, человеческой суетой. Ненадолго. Я шел быстро, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя себя голым, несмотря на кимоно. Каждого человека в синем (а их почему-то стало видно больше) мой взгляд цеплялся с панической подозрительностью. Магазин «Сансёку Яоёй» был за углом. Я уже протягивал руку к двери, когда услышал знакомый, слишком громкий и добродушный голос. — О! Гинтоки! Какая неожиданная встреча! Сердце упало. Кондо Исао. Командир Синсэнгуми. Огромный, улыбающийся, в своем вечно помятом хаори. Но его улыбка… она была странной. Натянутой. А глаза — осторожными, оценивающими. Как будто он видел не меня, а что-то хрупкое и опасное. — Кондо, — кивнул я, стараясь звучать лениво, но голос снова подвел, выдав напряжение. — Шопинг? — Служебные дела, служебные дела! — он засмеялся, но смех звучал фальшиво. Понизил голос, оглядываясь. — Слушай, Гинтоки… я тут мимо «Отаку» шел утром. Видел тебя. Ты… э-э-э… выглядел не очень. После вчерашнего? — Он нарочито подмигнул, но в его взгляде не было привычного глуповатого дружелюбия. Была тревога. И предупреждение. — Похмелье, — отмахнулся я, пытаясь пройти мимо него в магазин. — Стандарт. Он неожиданно шагнул, преградив путь. Его массивная фигура заполнила проход. — Да? — Кондо снова понизил голос до доверительного шепота, который почему-то леденил душу. — Хиджиката… он тоже что-то говорил про тебя сегодня утром. Очень… заинтересованно. Говорил, что ты «ведешь себя нехарактерно». И что… — Кондо замялся, его щеки покраснели. — …что ты «проявляешь неожиданную отзывчивость». Он, кажется, что-то… задумал насчет тебя. Будь осторожен, Гинтоки-кун. Очень осторожен. Он похлопал меня по плечу. Жест был тяжелым, недружелюбным. Предупреждающим. Потом он широко улыбнулся, как будто ничего не произошло. — Ладно, мне пора! Удачи с… клубничным молоком! — И он зашагал прочь, оставив меня стоять на палящем солнце с ощущением, будто мне только что выписали смертный приговор с отсрочкой. Хиджиката не просто заметил. Он заинтересован. И он уже пускает щупальца. Через Кондо. Предупреждение? Или часть игры? Заставить меня бояться? Ждать? Он знает, что я знаю, что он знает. Игра в кошки-мышки началась, и я — мышь. Покупка молока и пары булочек прошла в тумане. Я шагал обратно к «Отаку», чувствуя каждый взгляд прохожих как укол. Паранойя цвела махровым цветом. Синий хаори мелькнул в толпе? Нет, просто торговец. Кто-то следит из-за угла? Тень. Но ощущение слежки не отпускало. Я подошел к двери «Отаку». И замер. На пороге, аккуратно поставленное, словно жертвоприношение, лежало… бенто. Не просто коробка с едой. Элегантная лакированная коробочка из темного дерева. Дорогая. Без записки. Ничего. Просто стояло там, излучая тихую, смертельную угрозу. — Что это? — спросил Шинпачи изнутри, выглянув. Он тоже увидел. Его лицо стало напряженным. — Не знаю, — пробормотал я. Интуиция, та самая, что кричала в проходе, теперь орала в панике. Он. Это от него. Я осторожно, как бомбу, поднял бенто. Оно было тяжелым. Теплым. Пахло… изысканно. Жареной рыбой, пареными овощами, чем-то сладковато-пряным. Чужой желудок предательски заурчал. Я вошел внутрь, поставил коробку на стойку. Шинпачи подошел ближе, смотря на нее с тем же подозрением, что и я. — От кого? — спросил он. — Без записки, — ответил я. Голос звучал чужим. — Может, госпожа Танака в благодарность за кошку? — Ложь была прозрачной. Госпожа Танака не стала бы тратиться на такое. — Или… — Шинпачи не договорил, но его взгляд скользнул в сторону, туда, где был проход с Хиджикатой. Его лицо стало жестким. — Вы же не станете это есть? Я не ответил. Мои пальцы дрожали, когда я потянулся к защелке коробки. Это могло быть что угодно. Яд. Очередное унижение (майонезная бомба? Но этот Хиджиката не из тех). Или… или ловушка иного рода. Соблазн. Крышка открылась с тихим щелчком. Внутри лежало совершенство. Искусно уложенные ломтики тамагояки, нежные, как шелк. Жареный лосось с хрустящей корочкой. Паровые овощи — брокколи, морковь, стручковая фасоль — яркие и аппетитные. Рис, белоснежный и рассыпчатый. И… в маленьком отдельном фарфоровом стаканчике… не вода. Прозрачная жидкость с характерным, едва уловимым ароматом. Дорогое саке. Очень дорогое. Ни майонеза. Ни намека на насмешку. Только изысканность. И понимание. Понимание того, что именно это тело — тело Гинтоки — могло оценить. Хорошая еда. Отличное саке. Физическое удовольствие. И это было хуже любой отравы. — Кто бы это ни прислал… — Шинпачи говорил тихо, но каждое слово било по нервам. — Он знает ваши вкусы. Слишком хорошо знает. Я знал. Я знал, кто. Этот жест был не о еде. Это был ход. Элегантный, смертельно опасный. «Я наблюдаю. Я знаю тебя. Знаю твое тело. Знаю, что ему нужно. И я даю это. Прими. Или не прими. Но знай — это от меня». Запах еды ударил в ноздри. Чужое тело отозвалось мгновенно. Слюна предательски наполнила рот. Желудок сжался от голода, который теперь смешивался с чем-то другим — с воспоминанием о давлении у стены, о шепоте, о том диком всплеске удовольствия. Тело хотело этого. Хотело хорошей еды. Хотело дорогого саке. Хотело… забыться. Забыть стыд. Забыть страх. Погрузиться в физическое удовлетворение, которое предлагал враг. Оно предательски тянулось к этому бенто, к этому саке, как к обещанному забвению. Но я… я знал цену. Это была плата. Первый шаг к капитуляции. Приняв этот дар, я показывал, что играю. Что я… отзывчив. — Гинтоки-сан? — голос Шинпачи звучал издалека. — Вы… что с вами? Я стоял, уставившись на бенто. На идеальный лосось. На искрящееся саке. Руки сжались в кулаки. По спине бежали мурашки стыда и… желания. Чужого, навязанного, но невероятно сильного. — Ничего, — прошипел я. Голос был хриплым, чужим. — Просто… не голоден. Ложь. Тело вопило от голода. От желания. От потребности в этом саке, чтобы затопить ужас происходящего. Я резко захлопнул крышку бенто. Звук был громким, как выстрел. — Выброси это, — сказал я, отворачиваясь. Не глядя на Шинпачи. Не глядя на коробку. — Просто выброси. Я пошел наверх. Каждый шаг давался с трудом. Запах еды преследовал меня. Желание тела — тоже. А в ушах звенел тихий, холодный голос из прошлого: «Ты сегодня какой-то… отзывчивый, Саката». И самое страшное было в том, что тело, это проклятое, предательское тело, со мной соглашалось. Оно было готово отозваться. На еду. На саке. На его игру. И я не знал, сколько у меня сил сопротивляться этой физиологии измены.