Мой Серебряный Кошмар

Десять вечера. «Синий Лотос». Название звучало как насмешка. Никаких лотосов — дорогой, вычурный паб, утопленный в искусственном полумраке. Слишком тихий. Слишком пустой. Бармен-призрак полировал бокалы где-то в глубине зала, пара самураев в углу тихо перешептывалась, склонившись над сётги. И он. Хиджиката Тоширо сидел за столиком у дальней стены, точно напротив входа. Ждал. Синее хаори небрежно висело на спинке стула, под ним — тёмное, почти чёрное кимоно, расстёгнутое на груди настолько, что были видны ключицы и начало мощных грудных мышц. Он выглядел расслабленным. Опасно расслабленным. Как хищник, позволивший себе короткий отдых перед последним актом трапезы. Перед ним стояли две фарфоровые чашечки для саке, графин с прозрачной жидкостью и маленькая тарелка с закусками — что-то изысканное, без лишней показной роскоши. Он курил. Тонкую длинную сигарету, держа её непринуждённо, как продолжение пальцев. Сизые кольца дыма лениво уходили вверх, растворяясь в желтоватом свете бумажного фонаря. Я замер на пороге. Каждая клетка кричала: Беги. Но куда? Он найдёт. Игра была проиграна ещё в музее, когда его рука сжала мою талию, а шёпот вплавился в сознание: «Твоё тело помнит меня». И оно помнило. Прямо сейчас, глядя на него, оно воскрешало его вес, его дыхание, стальную хватку его пальцев. И предательски отзывалось глухим, ноющим теплом внизу живота. — Опоздал на три минуты, — его голос, ровный, без упрёка, просто констатация, рассёк тишину. Он не поднял глаз, стряхивая пепел в тяжёлую пепельницу из чёрного камня. — Непунктуальность — признак дурного тона, Саката. Или… нерешительности? Я заставил ноги двигаться. Подошёл к столу. Сел напротив. Стул предательски громко скрипнул в ватной тишине. Запах его табака — дорогого, горького, с примесью сандала и чего-то, принадлежащего только его коже, — сгустился вокруг. Напряжение стиснуло горло. — Что тебе надо, Хиджиката? — спросил я, надеясь, что голос не дрогнет. — Доклад о вчерашней охране? Или просто потрогать меня ещё раз? Он наконец поднял глаза. В полумраке они казались совсем чёрными — бездонными, изучающими. Медленно, почти лениво выдохнул дым в мою сторону. Не агрессивно. Скорее — пробуя воздух, в котором сидел я. — Прямота. Неожиданно, — произнёс он, разливая саке в обе чашки. Прозрачная жидкость зажурчала, наполняя крошечные сосуды. — Раньше ты предпочитал увёртки и сарказм. Как щит. — Он пододвинул одну чашку ко мне. — Выпей. Успокой нервы. Вижу, они у тебя… на пределе. Я не притронулся к чашке. Смотрел на него. На спокойное, контролируемое лицо. На руки — сильные, с длинными пальцами, что лежали на столе расслабленно, но готовые в любой миг сжаться в кулак или схватить. — Я не для того сюда пришёл, чтобы пить с тобой, — процедил я. — Скажи, что хочешь, и отпусти. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Взял свою чашку, отпил крошечный глоток. — Отпустить? — повторил он, ставя чашку на место. — Но мы только начали, Саката. Эту игру. Ты ведь чувствуешь? Это напряжение между нами. Как электричество перед грозой. — Его взгляд неторопливо скользнул по моему лицу, по напряжённым плечам. — Ты весь… звенишь. От страха? Или от чего-то ещё? — От брезгливости, — солгал я. Голос всё-таки дрогнул. Чувствовал. О да, я чувствовал. Тело чувствовало его близость, его запах, его опасную расслабленность. И отвечало. Тепло разливалось по животу, становилось всё навязчивее. — Брезгливости? — он приподнял бровь. — Странно. Твоё тело говорит иное. Оно помнит. Помнит мои прикосновения. Помнит давление. Помнит… как отвечало. — Пауза, чтобы слова врезались в сознание. — В переулке. В музее. Оно помнит удовольствие, смешанное со страхом. И хочет повторения. Я сжал кулаки под столом. Ногти впились в ладони. Боль должна была отрезвить. Не помогало. — Заткнись, — прошипел я. — Это не я. Это… его тело. Его грёбаные рефлексы! Хиджиката замер. Его глаза сузились. Вспышка настоящего, жгучего интереса загорелась в их глубине. Он наклонился вперёд через стол, сокращая дистанцию до опасной — так, что наши лица оказались всего в нескольких сантиметрах. — «Его тело»? — прошептал он, пробуя каждое слово, как новое оружие. — «Не я»? Вот оно что. Интересно. Очень интересно. — Его взгляд стал пронзительным, сканирующим. — Значит, слухи… мои наблюдения… они не врали. Ты — не он. Ты — кто-то другой. В его шкуре. Холодный ужас обрушился на меня. Он знал. Узнал. Последняя защита рухнула под весом одной неосторожной фразы. Я открыл рот, чтобы возразить, выкрикнуть отрицание, но слова застряли в горле. Было поздно. Слишком поздно. Он уже всё понял. Он резко поднял руку, останавливая мои жалкие попытки. — Не надо, — его голос сделался жёстким, властным. — Не лги. Я вижу. Слышу. Чувствую. Ты другой. Движения другие. Речь другая. Реакции… — его взгляд на мгновение скользнул ниже моего пояса, туда, где предательское возбуждение уже невозможно было скрыть под тонким кимоно, — …реакции совсем другие. Гораздо… интереснее. Он встал. Медленно. Как большая кошка. Обогнул стол. Остановился рядом. Тень его накрыла меня. Запах табака, сандала и его разгорячённой кожи стал удушающим. — Так кто же ты, призрак в шкуре Сакаты Гинтоки? — он наклонился, опершись руками о подлокотники моего кресла. Запер. Его лицо — в сантиметрах от моего. Я видел каждую чёрточку, каждый отблеск холодного света в его тёмных глазах. Чувствовал его дыхание на своих губах. — И что тебе здесь нужно? Паника сжала горло ледяным кольцом. Язык прилип к нёбу. Я не мог говорить. Не мог дышать. Только вглядываться в эти бездонные глаза, читая в них холодный азарт охотника, выследившего долгожданную дичь. — Н-не… знаю… — выдавил я. Совершенно искренне. — Проснулся… и я здесь… Он изучал моё лицо. Искал ложь. Не нашёл — только страх и растерянность. — Проснулся, — повторил он задумчиво. — И оказался в аду. В теле человека, чью жизнь ты украл. Чьих друзей обманываешь. Чьи долги несёшь. — Его голос был тихим, но каждое слово било как молот. — Жалкий воришка. Заблудившийся щенок. — Он медленно провёл пальцем по моей щеке. Прикосновение было лёгким, но обжигающим. Я вздрогнул всем телом. — И при этом… — его палец скользнул вниз, к горлу, остановился там, где под кожей бешено колотилась жилка, — …ты застрял в теле, которое помнит. Помнит силу. Помнит боль. Помнит… меня. И хочет меня. Даже если твоя жалкая душа этого боится. Его рука опустилась ниже. К вороту моего кимоно. Крепкие пальцы впились в ткань. — Перестань бороться с собой, — его шёпот был горячим и неумолимым. — Я знаю, что ты не он. Но твоё тело… — он рванул ворот, ткань с треском разошлась, обнажив грудь и старые шрамы, — …твоё тело — его. И оно хочет меня. — Его ладонь легла плашмя мне на грудь, прямо над сердцем. Горячая, шершавая ладонь. — А ты? — его взгляд впился в мои глаза, требуя ответа. — Что хочешь ты, пришелец? Забыться? Сбежать? Или… — его рука поползла вниз, по животу, к самому краю пояса оби, — …наконец почувствовать что-то настоящее в этом чужом аду? Что-то… сильное? Его прикосновение было как электрический разряд. Чужое тело взорвалось волной жара. Все мышцы напряглись, но не для отпора. Для… принятия. Стыд, ужас, гнев — всё смешалось с диким, неконтролируемым возбуждением. Он чувствовал. Чувствовал, как я дрожу под его рукой. Чувствовал, как бешено колотится сердце. Чувствовал… как откликается тело там, внизу. Его губы изогнулись в жестокой усмешке победы. — Вот видишь, — прошептал он, и его пальцы замерли у самого пояса, едва касаясь кожи под тканью. — Оно хочет. И ты… ты устал бороться. Устал притворяться. Устал бояться. — Он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. — Прекрати. Отдайся. Дай телу то, чего оно жаждет. Я дам тебе забытье. Сильное. Яркое. Настоящее. Покажи мне, на что способен этот… чужой сосуд, когда его наполняют до краёв. Его слова были ядом. Соблазнительным, сладким ядом забвения. В них было обещание избавления от этого кошмара, от страха, от раздвоенности. Пусть на мгновение. Пусть ценой души. Но тело… тело кричало «ДА!». Оно устало. Оно хотело этого. Хотело его рук, его силы, его власти. Хотело той боли-наслаждения, что он обещал. Я закрыл глаза. Последний бастион рухнул. Не словами. Не силой. Собственным предательством плоти. — Да… — выдохнул я. Будто не я, а само тело выдавило этот звук капитуляции. — Только… не здесь… Хиджиката выпрямился. В его глазах горел холодный триумф. Он победил. Не Сакату Гинтоки. Меня. — Конечно не здесь, — произнёс он ровно, отступая на шаг, но не выпуская меня из поля зрения. — У меня есть ключ. От тихой комнаты. Наверху. — Он кивнул в сторону лестницы в глубине паба. — Пойдём. И помни — ты согласился. Это твой выбор. Выбор твоего… нового тела. Он развернулся и направился к лестнице, не оглядываясь. Знал, что я последую. Как приговорённый к казни. Как щенок, которого наконец приручили. Я поднялся со стула. Ноги подкашивались. Тело горело стыдом и ожиданием. В голове стоял только белый шум и осознание: точка невозврата пройдена. Я продал остатки сопротивления за обещание забытья в его руках. И пошёл за ним. Вверх. В темноту. Навстречу своей новой, чужой судьбе.