silentium!

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, —

Любуйся ими — и молчи.

Ф. Тютчев

===

      Цветастая упаковка в ладони смотрится нелепо. Орбит. «Свежая мята».       Арсений не может назвать это решение спонтанным: ещё вчера из жёлтых страниц пыльной советской книжки была вытянута припрятанная сторублёвая купюра с заломанным уголком. Ещё вчера было решено возвращаться домой на другом автобусе — на том, который приходит на пятнадцать минут позже. Всё было обдумано ещё вчера.       Теперь мысли омрачаются сомнениями, но времени, чтобы их обдумать, нет. У него чуть меньше получаса.       Арсений встретил Антона в прошлый вторник. Он сидел под турником, на краю клумбы-шины, выкрашенной невесть кем в бледный розовый, и курил. Антон всегда там сидит — на заднем дворе школы искусств. И кажется, кроме него и дворника туда больше никто и не заходит.       Не то чтобы Арсений Антона раньше не встречал. Встречал. В школе — на переменах у подоконника, на линейках и на общих уроках физры. Его высокую, хотя и вечно ссутуленную и молчаливую фигуру невозможно не заметить.       В прошлый вторник они заговорили. Наверное, впервые за всё время, проведённое за партами параллельных классов. Перекинулись парой фраз, о которых сам Антон наверняка забыл в тот же вечер. Для Арсения же этот нелепый диалог стал единственным, что выбилось из привычного «учёба-дом-учёба», и заставило Антона замечать. Высматривать его чёрную толстовку в коридорах. Цеплять беглым взглядом его одинокий силуэт в сумерках. Выходить с занятий и знать, что удастся его увидеть издалека, если чуть задержаться у железной калитки.       Почему-то этого хотелось — высмотреть, уцепиться, увидеть.       Прошлый вторник был обычным вторником. Странным было одно — Арсений пошёл к остановке через задний двор. Простая случайность — незначительное искажение привычки ходить одной и той же дорогой. Простая случайность — наглый вопрос, брошенный в пустоту после глухого, раздражённого «блядь» под нос.       — Жвачки нет?       Арсений замедлил шаг. Остановился. Растерялся.       — Я… Кажется, нет. Жвачки нет. — Арсений одёрнул себя, уже было потянувшись к карману. Карману, в котором смог бы нашарить лишь проездной, наушники, телефон и ключи. Рука машинально вцепилась в холодный металл турника.       У Антона были пустые глаза. Он устало их прикрыл.       — Понятно, — и поджал губы — всё в том же раздражении.       Арсений оставался стоять на месте столбом, подражая неподвижной железной палке, которую продолжал нервно сжимать. Антон оставался сидеть на шине, не обращая на него никакого внимания. Уйти не получалось: в прохладном воздухе повисла неловкая недосказанность.       В вечернем сумраке засветилась подожжённая сигарета.       Антон молча курил. Арсений молча наблюдал.       Тело пригвоздило к месту, пока Антон задумчиво рассматривал кирпичное здание перед собой, неспешно затягиваясь, а Арсений рассматривал Антона, нервно кусая губы. Навязчивое ощущение, что надо что-то сказать, чтобы перекрыть возникшую неловкость, забыть об этой жалкой неуклюжести, щекотало виски, но язык не шевелился, как будто произнеси тогда Арсений хотя бы звук — и Антон бы вспомнил о его присутствии, и… Арсений не знал, что потом, после этого «и». Возможно, сказал бы что-нибудь колючее. Неприятное. Обострил бы в Арсении это чувство собственной неуместности и угловатости.       Было не просто странно — всё казалось ненастоящим, словно они зависли в минутах, тянущихся смолой. Застыли в янтаре. А мир вокруг остался за пределами этого невидимого пространства, в котором Антон сжимает в длинных пальцах сигарету, а Арсений — турник. Всё: как обычно отвратительное занятие по специальности, несделанная домашка для репетитора, вечно недовольные крики вечно недовольных жизнью и друг другом родителей и без конца давящий груз неотвязного одиночества — осталось где-то там. Не здесь. Было что-то успокаивающее в плавных движениях Антона, становилось тихо даже в мыслях: тревога сходила на нет, растворялась в воздухе вместе с дымом.       Антон отточенным движением запихнул бычок в почти пустую пачку и встал на ноги. Арсений отмер. Застывшее, замедлившееся время начинало размораживаться.       — Ну, пока, — ровным голосом сказал Антон, чуть дёрнув уголки губ в призрачной полуулыбке.       Арсений промямлил что-то невнятное уже ему в спину.       Мир вновь зашевелился. На остановке Арсений листал чаты, в которых мелькали просьбы скинуть домашку и конспекты от людей, которым сам Арсений не был интересен. Дома мама с усталым надрывом обвиняла отца в чём-то бытовом — Арсений давно перестал вслушиваться. Пальцы путались и соскальзывали с клавиш фортепиано, гармонии новой прелюдии в памяти смазывались. До ночи в голове гудели однотипные формулировки сочинений по литературе.       Всё вернулось на круги своя.       Сегодня среда. После утомительного сольфеджио Арсений мог бы пойти к автобусной остановке — как всегда. Как вчера, позавчера, неделю назад. Но идёт сначала в продуктовый у школы, где по обыкновению после уроков толпятся подростки с чипсами и энергетиками, но к вечеру остаются только уставшие после работы взрослые со вселенским равнодушием в глазах. Арсений долго мнётся у кассы, не в силах решить, ягодную или мятную жвачку взять, и всё-таки отдаёт свою сторублёвую купюру за одну пачку этого нелепого орбита с мятой.       Если Антон жвачками перебивает запах сигарет, то должна подойти. Если всё-таки нет, то Арсений окончательно сошёл с ума. Ничего удивительного.       Ноги сами ведут его на задний двор. Снова — чтобы высмотреть, уцепиться, увидеть. Есть сомнения, что этот порыв — продуманный до каждого шага, которые необходимо сделать от продуктового до школы искусств, рассчитанный до каждой протянувшейся минуты, — не выглядит странно и глупо. Есть сомнения, что Арсений не поведёт себя как немощный растяпа снова. Но сомнений в том, что Антон сейчас — как и в прошлый вторник, как и, наверное, во все дни до этого — сидит на той же жуткого цвета шине, нет.       Арсений не даёт себе одуматься. Антон непонимающе смотрит, чуть дёрнув светлыми бровями. Арсений никогда не видел в чьём-либо лице такого выразительного «чё?», притом абсолютно безмолвного. Антон сидит, вытянув длинные ноги. У него под боком, под турником, валяется чёрный рюкзак. Арсений решается:       — Я жвачку принёс, — вытягивает дурацкую пачку из ветровки. — Мятную.       — Зачем? — в холодных глазах мгновение сверкает удивлением.       Арсений сам задаёт себе тот же вопрос — и не находит на него никакого разумного ответа, кроме тупого «захотелось».       — Просто.       Со стороны Антона раздаётся хриплый смех. Арсений кривит и жмёт губы в неловкой улыбке.       — Ну раз принёс, то садись, — Антон откидывает рюкзак в сторону, всё так же насмешливо улыбаясь. Арсений даже забывает все оправдания, которые придумал, пока шёл сюда: дают — бери, как говорится. — А то стоишь как бедный родственник.       Антон снова курит. Арсений снова смотрит. Тишину перебивают долетающие до них неразборчивыми обрывками фраз голоса людей, редко проходящих по аллее неподалёку, и привычный шум автомобильных колёс. Всё почти так же, как в прошлый раз — лишь только они теперь оба сидят на неудобно маленькой для двоих человек шине, а Арсений невольно вдыхает сладковато-горький дым вместе с Антоном.       Арсений даже не пытается отворачиваться или дышать через раз — почему-то сейчас совершенно плевать, насколько вредно для организма пассивное курение и насколько неразумно будет провонять сигаретами вместе с Антоном. Арсений не уверен, что жвачка, хотя и мятная, вообще сможет что-то перебить.       Мама точно почувствует.       Но он всё равно молча суёт пачку Антону в ладонь, когда тот всё тем же лёгким движением прячет бычок в маленькую коробочку недавно начатых сигарет с надписью «страдание» на задней стороне упаковки и с пугающим, мерзким изображением. Арсению странно.       — Не куришь? — тон Антона какой-то ровный, незаинтересованный. Как и взгляд, который тот коротко бросает на Арсения, после чего возвращаясь глазами к фонарям вдалеке, на аллее. От этого простого отношения становится иррационально легче — Антон не оценивает. Он просто спрашивает, просто смотрит. Ему будто бы всё равно, кто рядом с ним и о чём с ним говорить, — наверное, именно поэтому Арсений всё ещё здесь.       Потому что нет необходимости нравиться — можно просто посидеть рядом, бросив рюкзак с тетрадками и нотами на мокрую, по-осеннему жухлую и грязную траву. И конкретно в эту минуту совершенно не имеет значения, что ноты на земле, не дай Бог ещё и промокшие, — моветон, дикость и смертный грех. Конкретно в эту минуту важно одно — можно. Отключить голову, опустить плечи, ссутулить постоянно прямую, вытянутую по струнке спину.       — Не курю.       — По тебе видно.       Арсений неловко дёргает плечом, задевая им Антона. От него теперь пахнет сигаретами и морозной мятой — поровну.       Почему-то не тянет оправдаться. Не тянет отодвинуться, спрятаться, заговорить. Почему-то есть стойкое понимание, что Антон не пытается уколоть — оттого это замечание и не укалывает. Арсению спокойно — неловкость, которая вдруг стала в присутствии Антона естественна, шумит в непривычно пустой голове ненавязчивым фоном.       — И что ты тогда делаешь, когда крыша отъезжает? — Антон поворачивает голову к нему, смотрит в глаза, как будто в них светится ответ, хотя светятся там лишь тусклые блики фонаря.       Арсений смущённо опускает взгляд.       — Ничего. Зарываюсь в учёбу и фортепиано.       — Спасаешься в игре?       — О-о, — смех рвётся изо рта, — совсем наоборот: занятия музыкой отравляют нервы получше всякого курева, — а безумная улыбка сама лезет на лицо.       Антон усмехается и отворачивается. Арсений поднимает на него взгляд и утыкается глазами в ровную линию носа. У Антона красивый профиль.       — Даже так… — задумчиво. — Я смотрю, ты чуть ли не каждый день таскаешься сюда, неужели мазохист?       — Ну, может быть.       — А зачем тебе оно?       Арсений поднимает голову к небу. Задумывается — хотя и так давно знает ответ.       — В училище хочу.       О шансах поступления в академию без колледжа думать не приходится.       — Нихуя себе, — Антон вмиг сбрасывает с себя непроницаемую броню: на лице отражается искреннее удивление, в интонацию проскальзывает детский восторг, и Арсений чувствует себя польщённым.       Антон не спрашивает: «Зачем?» — он просто произносит: «Круто». Не говорит, что Арсений всю жизнь будет жрать одни нотные листы до самой голодной смерти, не говорит, что он потеряет несколько лет напрасно, поступив не в вуз на какого-нибудь нужного инженера, а в училище — на какого-то ненужного музыкантика.       И от этого губы тянет в бесконтрольной улыбке, и Арсений не может ей противостоять.       Антон заговаривает к тому моменту, когда он устаёт вертеть на кончике языка смятые обрывки пустых фраз, которыми можно было бы заглушить тишину, и глупых, очевидных вопросов, которые могли бы Антона сделать не таким непонятным и будто бы вовсе недостижимым — снова.       «О чём думаешь?» — вопрос, который хотелось бы произнести вслух и искренне, но хорошо, что Антон оказывается быстрее, и хорошо, что Арсений оказывается неувереннее.       — Ты Арсений? — Антон — твёрдый тон и взгляд не дают засомневаться — знает, что да, но всё равно уточняет. Это сбивает с толку.       — Арсений, — настороженно. Пожалуй, чуть более настороженно, чем стоило.       Арсений мог бы спросить в шутку такое же бессмысленное и дурацкое: «А ты Антон?» — но пружина иррационального напряжения в груди натягивается слишком стремительно и ощутимо.       В голову лезут непрошеные воспоминания и, как до этого казалось, давно прожитые и забытые страхи, пока Антон приподнимает брови: то ли в удивлении, то ли в непонятной Арсению эмоции, больше напоминающей — снова — насмешку.       — Тот самый что ли?       Арсений себя со стороны увидеть не может, но чувствует, как сереет собственное лицо.       — Я не…       — Да мне похуй, веришь нет?       Внутренности окатывает кипятком.       — С чего бы я должен в это верить, если ты…       Зубы прикусывают язык — Арсений не верит. Что он собирался вообще сказать? «Я не» что? «Я не пидор»?       Что, конечно, ложь, и в ней не удастся убедить не только себя, но и Антона. Потому что Антон — один из немногих, кто наверняка знал и помнит. Кто делал вид, что ничего не происходит, и сейчас неуклюже пытается замять неуместное любопытство. Арсений не может его в этом винить: они друг другу никто, и тогда тоже были никем. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь между ними произнесено чуть больше слов, чем целых ноль, а значит, и волноваться о чувствах другого и опасаться их ранить не приходится ни Антону, ни Арсению. Но он всё равно не решается укусить в ответ.       И да: так проще — не замечать.       Арсений бы тоже хотел не замечать — закрыть глаза, уши, рот. Не видеть зла, не слышать зла, не говорить о зле. Но это становится задачкой непосильной, задачкой не просто со звёздочкой — с целым созвездием рядом, когда так называемое «зло» сгущают над тобой непроходимым мраком и пытаются воткнуть в душу ножи поострее. И побольнее.       Антон не виноват — он, даже если бы попытался, ничего бы не смог изменить, оказавшись лишь беззащитным планктоном пред китовьей пастью, как сам Арсений, и он это знает, и знает, что прожигающее ядом «пидор» останется с ним клеймом до тех пор, пока вокруг есть хоть один человек, кто учился в тот год в школе — в год, который в памяти остался осадком ненависти.       Арсений не вспоминает. Пытаясь убедить себя в том, что этого не было или что это было не с ним, он перестаёт чувствовать ту тупую злобу, которая ослепляла, оглушала и выбивала почву из-под ног — и на месте такой громкой, колючей ненависти обосновывается такая тихая, смирённая отстранённость: Арсений научился не замечать тоже, но теперь он ведёт борьбу не с одноклассниками, возомнившими себя вершителями судеб, а с тем, что от них осталось после выпуска и года после — с самим собой, поломанным, как детская игрушка.       Хотя это, конечно, произошло не с ним, не с Арсением, который продолжает ходить по улице с забитым страхом наткнуться на знакомо-ядовитые лица и с липким, навязчивым ощущением, что каждый случайный прохожий всё про него, Арсения, знает. Каждая женщина в продуктовом, каждый школьник в автобусе и каждая кошка в подъезде знает, что он — ненормальный.       Больной на голову. И Антон тоже знает и всегда знал об этом, знал, что Арсений — пидор. Отвратительное слово. Жгучее клеймо.       Пауза затягивается. Антон роняет тихое:       — Извини.       Почему-то из груди вырывается смешок — глухой и болезненный.       — Ничего страшного… Я сам решил, что лучшая защита — нападение. Ты тоже прости, мне не стоило…       Антон резко подаётся корпусом вперёд, смотрит в лицо. Лицом к лицу — лица не увидать… Но Антон, кажется, что-то высматривает в нём, потому что хмурится и вспыхивает:       — Да лучше бы ты злился, Арсений! — его взгляд как никогда давит своей тяжестью. Бесцветные в темноте глаза кажутся серыми от холода, который сковывает обжигающим льдом радужку. — Не сидел тряпичной куклой, как сейчас! Как и всегда, блядь! — на последней реплике Антон хватает его за плечи, немного встряхивает: и правда как куклу.       Прикосновение обжигает.       — Просто… ладно. — Арсений отчего-то пристыженно замолкает.       Взгляд напротив неуловимо смягчается.       — Никогда так не делай. Не извиняйся просто так, тем более за то, в чём ты не виноват.       Они снова молчат — уже привычно. До автобуса остаётся четыре минуты, и надо поторопиться. Неловко оставлять Антона после этого странного разговора. Идиотское желание извиниться за собственные страхи сидит в груди и сдавливает горло.       — Мне… Мне пора. Там двадцать второй сейчас поедет… — Арсений поднимается с шины, хватает неслушающейся рукой рюкзак и тяжёлым движением закидывает его на плечо. Антон следит за ним взглядом, который не удаётся в спешке прочитать, и грустно улыбается.       — Пока, Арсений. — Жуёт задумчиво губу, словно не решаясь что-то сказать.       — Пока.       Арсений уже почти срывается с места на бег, чтобы успеть до остановки, когда Антон снова говорит уже ему в спину:       — Арсений, ты… Ни в чём не виноват. И мне правда всё равно, с кем ты когда-то целовался или целуешься. Реально похуй. Ты нормальный парень. Так что… приходи. Можешь и без жвачки.       Арсений комкает потрясённое «спасибо» и выдавливает кривую улыбку, неизящно сбегая.

===

      В день, когда что-то начинает происходить, хлещет дождь. Октябрь прощается с городом холодными слезами и воем ветра.       Арсений не верит, что встретит Антона в этот апатичный четверг: нормальные люди в такую погоду дома сидят, книги читают, чай пьют — ну или хотя бы спят. Не верит, но, толкая плечом тяжёлую дверь и раскрывая на ходу мамин строгий серый зонт, надеется.       Антон к категории «нормальных» не относится. Стоит на крыльце, руки в карманах, чёлка липнет ко лбу. И улыбается краешком губ. Арсений всё ещё не может привыкнуть к тому, что он так умеет.       Ноги прирастают к каменной плитке.       — Антон? — удивлённо.       Напротив закатывают глаза.       — Есть сомнения?       Если быть честным — да. Есть сомнения, что Арсений не вырубился на специальности под жуткую какофонию ударивших по ушам диссонансов, рухнув обессиленно головой на клавиши, потому что Антон сам никогда не приходил. Сидел на заднем дворе, иногда курил — иногда нет, и даже не ждал: просто был там. Каждый день. И каждый день Арсений зачем-то приходил — поговорить, помолчать.       Теперь Антон приходит сам.       Они друг другу по-прежнему никто. Но вот Антон выжидающе смотрит, улыбаясь чему-то своему, и Арсений заталкивает эту неприятную, правдивую мысль в глубь себя, чтобы потом, возвращаясь домой, рассмотреть её со всех сторон и положить на сердце грузным напоминанием, что они друг о друге почти ничего не знают.       Арсений не знает, какие фильмы любит Антон. Не знает, пьёт он чай с сахаром или без. Не знает, почему он часто так закрыт и молчалив.       Арсений знает, что Антон ненавидит зиму. Знает, что он не ест рис. Знает, что он часто остаётся один — потому что мама постоянно на работе, а друг Дима Позов, которого Арсений в школе часто видит с ним рядом, постоянно в учёбе.       Арсений это помнит из разговоров у турников после занятий. Помнит совсем немного, так ничтожно мало, что кажется, будто и эти детали ускользнут сквозь пальцы мелкими песчинками рано или поздно. А они ему необходимы: они делают Антона в его глазах человечнее и понятнее, а долгие, одинаковые дни — живее и выносимее.       — А ты… Ты чего тут?       — Тебя жду.       Арсений порывается спросить: «Зачем?..» — но крепче сжимает ручку зонта и нелепо улыбается, опустив взгляд.       Антон всё ещё стоит напротив под козырьком — простой, как таблица умножения, и вместе с тем сложный, как идиотская стереометрия. Потому что всё ещё закрытый и молчаливый, хоть и не кажется уже непробиваемой глыбой льда.       — Как занятия твои?       Арсений устало вздыхает, слушает, как стукаются капли о железную крышу, как они стекают по трубам. Слушает, как Антон глубоко дышит, как он шмыгает носом. А в голове всё ещё эхом звучит замученная прелюдия Шостаковича, вернее, тот её отрывок, который они с преподавательницей гоняли до состояния зомби всё занятие. Теперь кажется, будто даже вода капает в лужи в тональности соль минор.       — Осточертело.       Антон хрипло смеётся, и смеётся по-настоящему: звонко переливаясь, хватая Арсения за руку, рассекая гусиными лапками кожу лица.       Арсений опешивает.       — Бля… — пытается отдышаться Антон, — впервые вижу человека, который вместо «заебало» говорит «осточертело».       Ответная и немного неловкая улыбка трогает губы.       — Переводишь с русского на русский?       Он быстро остывает, но оттаявшие светлые глаза смотрят с добрым спокойствием.       — Скорее с выёбистого на обычный. А то ты, может, ещё и пишешь с ятями и твёрдыми знаками?       — Как граф?       Антон снова смеётся. Арсений подхватывает.       Они идут под одним зонтом — неясно куда, потому что до этого география их встреч не выходила за пределы заднего двора. Антон бормочет, выходя на аллею:       — Жесть дождина ебашит… — ливень усиливается с каждым их шагом. — Не хочешь на чай зайти?       — К тебе?..       Арсений знает, что Антон еле сдерживается, чтобы снова не закатить глаза, но не может не спросить, потому что… серьёзно? Вот так просто — на чай? И кого — Арсения? Арсения, общение с которым ещё полтора года назад было позором для всей параллели? Арсения, который…       Антон всё-таки закатывает глаза:       — Нет, к тебе, блядь. — Арсений всё ещё выжидающе смотрит и хмурится. — Ко мне, конечно. У нас дома пиздатый чай с малиной, мама в июле с Краснодарского края привезла. А тут льёт как из ведра и холодрыга.       Арсения, который каждый вечер навязывает Антону своё не самое интересное общество, этот самый Антон зовёт к себе домой. Пить… пиздатый чай с малиной.       Они останавливаются: ждут, пока застывшего красного человечка на светофоре сменит мигающий зелёно-бирюзовый. У Арсения на ответ пятьдесят восемь секунд.       Автобус ходит раз в час — пятьдесят семь.       Вечер скоро станет поздним — пятьдесят шесть.       Первым уроком литература, к которой нужно подготовить сочинение по творчеству Бунина, — пятьдесят пять.       — А… А где ты живёшь?       Антон фыркает. По зонту мерно стучит дождь.       — Да через дорогу, в красных домах.       Арсений должен разобрать вторую страницу скрябинского этюда к завтрашнему занятию — пятьдесят.       Арсений Антона, опять же, почти не знает — сорок девять.       Арсений не ходил ни к кому в гости уже несколько лет — сорок восемь.       Он думает не дольше десяти секунд: всё потом. И гиперопекающая строгая мама, чью шипящую ругань надо будет просто перетерпеть, и Бунин, чьи произведения Арсений даже не начинал читать, и Скрябин, разбирать которого и так — чистая мука. Потом. А Антон — здесь, стоит совсем близко, и он не «потом». Он прямо здесь и сейчас. И он ведёт Арсения… к себе в гости. Зачем-то.       — А твои родители дома?       — Мама-то? — Антон шагает на дорогу, не дожидаясь последней секунды светофора. — Она на смене щас. Завтра выходная. Но она всё равно не против была бы.       — Ну… Пойдём?       — Пойдём.       Ступая на порог тёплой квартиры, Арсений не решается шагнуть дальше: замирает с пакетом сменки в руке, рюкзак оттягивает напряжённые плечи. Неловко. Странно. Непонятно. В прихожей висит зеркало, рядом с ним — шкафчик-ключница с совами.       Слышится цокот коготков по полу. К ногам прибегает такса. С блестящими глазками-бусинами, виляющая хвостиком и радостная.       — Ню-юша, — Антон быстро перенимает её настроение: опускается на корточки, треплет шёрстку, гладит по холке, приговаривает елейным тоном: — Хоро-ошая Нюша, соскучилась, да, маленькая…       От этой сцены в представлении Арсения об Антоне что-то трескается: нелюдимый, саркастичный и вечно холодный Антон Шастун сидит перед собакой, счастливо улыбается и тискает её, как самый солнечный человек из всех самых солнечных людей на планете.       У него длинные пальцы, которыми он сжимает бока радостно повизгивающей собаки, а ласковые ладони кажутся очень мягкими. Красивый — внезапно открытый и простой. Арсению странно от собственных же мыслей, но удивление пересиливает все эмоции в нём: перед Арсением как будто другой человек — ярче и теплее, мягче и искреннее. Не похожий на того ледяного и резкого парня из параллели, который равнодушным взглядом посылает любого к чёрту.       Антон поднимается на ноги по-детски резво, как будто вот-вот готов побежать ловить сачком бабочек в баночку. От собственной ассоциации становится совсем плохо.       — Арсений, знакомься, это Нюша — самая лучшая собака на свете и просто тактильное чудовище.       Многоимённая Нюша тычется носом Арсению в штанину. Он наклоняется, всё ещё смущённый, и несмело ведёт ладонью по гладкой шёрстке, боясь испугать.       — Хорошая, — говорит заворожённо, не замечая, как на губах застывает улыбка.       — Разувайся, я тебе тапки дам.       Квартира у Антона… обыкновенная. С тёмным старым сервантом, за стёклами которого пылится вычурная посуда, непременно купленная ещё родителями родителей, и Арсений готов поспорить на такой же семейный сервиз у него дома, что этими чашечками и блюдцами с золотой каёмкой ни разу тут не пользовались. С тикающими часами в прихожей — в детстве Арсений терпеть не мог этот размеренный звук, теперь находит в нём успокоение. С одиноким фикусом у кухонного окна, завешенного тонким кружевным тюлем, пожелтевшим от времени. С тяжёлыми советскими коврами в гостиной, пестрящими бордовыми узорами. Арсений знает, как трудно их выбивать, и помнит, как легко было засыпать на даче, водя пальцем по похожему аляпистому орнаменту на настенном ковре — бабушка гордо называла его гобеленом.       Квартира — обыкновенная и понятная, по-своему уютная.       Антон приводит его в комнату, где их встречает такой же одинокий фикус, остро нуждающийся в поливе; стул, спинка которого, если бы могла, то ссутулилась бы от веса одежды, сваленной на неё; не заправленная с утра кровать со съехавшей с матраца простынкой.       Рядом с письменным столом Арсений замечает старенькое фортепиано с пыльным пюпитром и такими же клавишами.       — Ты извини, у меня тут срач… — Антон спешно приводит в порядок постель, пихает футболки и штаны со стула в комод.       — Да ничего.       Арсению плевать, потому что — фортепиано. Настоящее, живое, не электронное. С золотыми буквами «Аккорд» на деревянной деке. Это не инструмент — это сокровище.       — Тут раньше сеструха моя жила старшая, Вика. Тоже на пианине играла этом, как ты. Ты же… ну. Короче. Сыграешь чё-нибудь? Оно расстроенное, правда, но, может, ты развеселишь его.       Антон непринуждённо падает на кровать. Арсений медленно опускается на маленькую твёрдую табуретку, неприятно скрежетнувшую ножками по полу.       Пыль тут же липнет к пальцам, отчего кожа быстро высыхает. Арсению, опять же, плевать. Клавиша ноты ля третьей октавы западает, что видно сразу по тому, как она вдавлена вглубь. Плевать, правда.       — А соседи по батареям стучать не будут? — смешок слетает сам.       — А тебе стучали что ли?       — Нет, но часто звонили с просьбами, чтобы я пока не играл, потому что у соседки снизу спит маленький ребёнок. Вдруг у вас тут…       — Ебать, — Антон удивлённо смеётся. — Да похуй, Арс. А ты… правда сыграешь?       В его голос просачивается такая не свойственная Антону неуверенность, почти детская, словно едва не вытесняемая искренним, восторженным любопытством, и это сбивает с толку. Кажется, Арсений Антона видит впервые. Настоящего Антона, не колючего. Неужели стены дома могут так менять человека, рушить стены внутренние?       — Ну… попробую что-нибудь.       Первые аккорды ноктюрна, который Арсений играл на выпускном экзамене в прошлом году, тянутся трепетно и аккуратно. Пальцы крепнут, и комната наполняется распевными, дрожащими звуками. Мелодия покачивается, нарастает, ускоряется, повисает после осторожного ритенуто, после снова разгоняясь, наливаясь эмоциями и рвением. Арсений играет без мыслей о гармониях, не пытаясь ловить идеальное звучание, пару раз промахиваясь и соскальзывая с нужной ноты, но именно такой игры ему недоставало: когда чувства преобладают над формой. Нотные листы этого произведения давно лежат в забытой стопке ненужной макулатуры на книжной полке, и Арсений жалеет, что так долго не вспоминал о нём. Этот ноктюрн — его любимое произведение за всю программу в школе искусств, и теперь Арсений не справляется с чувствами, которые он внутри так неожиданно будит.       Именно сейчас, в квартире Шастуна из одиннадцатого «Б». За расстроенным инструментом с западающей клавишей. С ливнем, глухо стучащимся в закрытое окно.       — Охуеть.       Антон заговаривает не сразу: только когда звуки стихают окончательно, когда Арсений медленно, даже слегка заторможенно опускает руки и каменеет, не решаясь обернуться.       Смущённый выдох вылетает вместе с неловким и тихим:       — Ну, как-то так…       — О-ху-еть, — делит Антон на слоги. — Арсений, ты… Спасибо. У тебя ещё так… руки красиво двигаются, и ты… И музыка такая… Я в шоке. Просто в ахуе. Я не ожидал, что… так можно вообще играть. Я вообще ни черта не понимаю в этом, но… спасибо.       Арсений прячет загоревшиеся щёки за похолодевшими ладонями.       — Спасибо, Антон. Мне… Приятно. Правда.       Неважно, совершенно неважно, что он может намного лучше. Что были глупые и грубые ошибки. Что преподавательница по специальности такую вольную игру ни за что не одобрила бы. Антон впечатлён, и сейчас важно только это, хотя Арсений и не может до конца поверить, что это происходит на самом деле.       — Очень… круто. Аж мурашки по спине пошли.       — Спасибо, — неловкий и смущённый смешок.       Обещанный чай оказывается действительно вкусным.       Антон зычно сёрбает, наклоняясь всем корпусом к кружке. Арсений греет руки о чашку с совами. Кажется, в этом доме любят сов.       Всё ещё непривычно разговаривать с кем-то и не ощущать молчаливого осуждения и презрения. Антон не выражает ничего подобного, рассказывая о маме, о Вике и о своей детской любви к футболу, выбитой вместе с коленной чашечкой в пятом классе. Антон вообще будто не обращает внимания на то, что Арсений какой-то… не такой, неправильный. На первый взгляд кажется, что это естественно и нормально, но воспалённый мозг Арсения постоянно напряжённо ждёт, когда кто-то рядом царапнет по едва затянувшейся ране. Ожидать подобного от Антона подло, и он каким-то образом не цепляет ничего уязвимого внутри. Это остаётся в самом начале, в том разговоре, о котором вспоминать нет ни малейшего желания и в котором весьма прозрачно проявляется позиция Антона в отношении арсеньевских… нюансов.       Нюансы. Так это называет мама. Называла — когда узнала об этом в тот период и когда им это пришлось обсуждать. Спустя время мама избрала самую очевидную тактику — не замечать. Сделать вид, что ничего не было вовсе, потому что разочаровываться больно и страшно, а закрыть глаза и уши, как ребёнок, удобно и просто — проще, чем эти нюансы в Арсении принять. Поэтому они о них больше никогда и не говорили.       Он не может её осуждать: тяжело смириться с тем, что твой сын влюбился в своего друга и об этом узнала вся параллель, если не полшколы. Он и сам с этим не может смириться, так же не может в себе это принять. Но по-прежнему жгуче-обидно.       Антон наливает новую кружку чая, спрашивает что-то об учёбе в музыкальном, и Арсений перестаёт волноваться.       Антон, может, тоже, как и большинство, эти «нюансы» не принимает, не понимает и не одобряет, но ему на них искренне, как он сказал, похуй, и это — главное, что отличает его от остальных.       И Арсений ослабляет внутреннюю пружину беспокойства.       Когда часы показывают пугающие девять вечера, не предвещающие ничего хорошего, Арсений начинает собираться домой, где его уже заждались нервные родители.       Антон стоит над ним в прихожей, ждёт, пока он обуется и натянет куртку, и задумчиво жуёт губу.       — Спасибо за чай, — улыбка выходит совсем неуклюжей, неудобной.       Антон смотрит ещё пару мгновений, о чём-то раздумывая, и тянется руками к Арсению.       — Можно?       — Да.       Объятие такое же, как и улыбка: неуклюжее и неудобное. Но искреннее, крепкое и настоящее. Прикосновение всё так же обжигает с непривычки, но не отталкивает.       — Ну, давай, — Антон легко хлопает Арсения по спине. — До завтра?       — Пока.       Арсений сбегает по лестнице, слушая эхо своих шагов и хватаясь за несколько мыслей: от Антона приятно пахнет — едва заметно дымом, мятной жвачкой и чем-то тёплым. У Антона зелёные глаза — полупрозрачные, живые и выразительные. И — Антон пьёт чай с сахаром.

===

      — Я не ожидал, что она будет меня хвалить, но… всё равно так обидно, что она так сказала.       — Да она тупая просто, Арс.

===

      — В голове пустота полная.       — Понимаю… Давай помолчим?

===

      — Страшно провалиться, понимаешь?       — Ну не получится один раз — пойдёшь в другой. В другой раз не получится — тем более пойдёшь в третий.

===

      Бывает так, что незначительная, глупая мелочь остро и оттого неожиданно бьёт изнутри по воспоминаниям о том, что давно задушилось временем и вытравилось бессильной яростью. Этого легко избегать: та самая песня, которую вы слушали вместе? Удалить и никогда больше не включать. Та самая ручка с зелёными чернилами, которую он тебе когда-то зачем-то отдал? Выбросить в мусорное ведро. Эта яблочная пастила, которую он тоже любил? Теперь Арсений её ненавидит — перестать покупать.       И Арсений уверен, что душа больше не болит и не ноет, пока, убираясь в комнате, не натыкается на валентинку. Несерьёзную, чуть надорванную посередине, почти издевательскую. Запылённый, мятый кусок картона в форме сердца находится на полу под диваном. Арсений сразу понимает, от кого он, и держать в руках его становится тяжело.       Над голубыми печатными буквами, над витиевато извивающимися четверостистишиями какого-то идиотского стишка аккуратно выведено синей шариковой ручкой: «8 "А" Арсению П.». взгляд ползёт ниже: «Ты как сладкая конфетка, Без тебя — невыносимо! Обнимаю крепко-крепко, Обожаю сильно-сильно».       Мелкими буквами подписано: «От Саши». Плюшевый мишка с открытки своей милой улыбкой лишь усиливает раздражающее ощущение, будто в душу не просто плюнули — вылили канистру керосина.       Год спустя с Сашиной подачки все вокруг знали, как Арсений отвратительно целуется.       Арсений был в него влюблён — с бабочками в животе, с бешено бьющимся сердцем где-то в горле и с потными ладонями. Теперь кажется, что это симптомы какой-то хронической болезни.       А тогда казалось, что Саша — восьмое чудо света, и лучше человека просто не существует. Казалось, с ним можно говорить о любой ерунде, доверять ему всего себя, не боясь осуждения. Казалось, что они родственные души, и друг без друга им теперь — никак.       А оказалось, что розовые очки больно бьются стёклами вовнутрь.       Саша оттолкнул. Не стал слушать оправданий, не попытался понять — испугался. Арсению хотелось удавиться от стыда и сожаления.       А потом — внезапно тот неслучившийся поцелуй разлетелся по устам, потому что Саша рассказал обо всём своему другу Андрею, Андрей рассказал своей девушке Алине, Алина — своей подруге Ане…       Саша распиздел, как сказал бы Антон.       Узнали все. И тогда-то Арсений понял, что быть таким, как он — мерзко и неправильно. Неестественно. Понял, что это не консервативное и изжитое мнение взрослых советской закалки, а реальность, ударившая изо всех сил по лицу.       У реальности было Сашино лицо — внезапно надменное, непривычно обозлённое и чужое. Не хотелось, не получалось поверить в то, что он мог так… поступить. Что это был один и тот же человек.       Второе полугодие девятого класса превратилось в страшный сон. Арсения не избивали за гаражами, ему не ломали вещи и не тушили о его запястья спички. Они вели холодную войну. Его бойкотировали, но не как человека, а как вещь: с ним не говорили — говорили о нём. Как о неживом существе или о мусоре под ногами.       — Арсюш, ты не стесняйся, за отсос любой вопрос, — Андрей карикатурно толкнулся языком в щёку, сально улыбнувшись, и со всех сторон раздался противный, животный хохот.       — Такого даже пиздить не хочется, руки зря марать только, — ядовито выплюнул кто-то из его друзей. Арсений не запомнил.       Запомнил, как смеялся вместе с остальными Саша. Запомнил, как от этого гулко шумело в ушах.       В группе класса творилось мракобесие: на аватарке быстро оказалась фотография Арсения с прифотошопленным флагом ЛГБТ. Проезжались по всему, за что только можно было зацепиться: якобы девичьи повадки и двусмысленные реплики, смазливая внешность и слабовольный характер.       какой нормальный пацан на фортепьяно играет блять       да по нему всегда ж видно было вы чо, он мне никогда не нравился а чуйка меня ещё не разу не подвела       Как санек вообще общался с ним, он же манерный       Сень ты не расстраивайся что волшебник в голубом вертолете не прилетел, он его в радужный перекрашивает для тебя       АХААХАХАВЫВЫЪ ГЕНИЙ       а ведь он мне когда-то нравился…. пизднц       Наверное, это не задевало бы так сильно, если бы от Арсения не отвернулся Саша. Если бы от него не отвернулся его самый близкий человек.       Когда о мальчике-гее из девятого «А» узнали в параллели, захотелось исчезнуть и никогда не появляться на улице и в школе. Косые взгляды и едкие реплики обжигали. Посты в местной подслушке ВК с фотографиями исподтишка стали привычны. И обычно оскорбления не несли в себе никакой настоящей угрозы или опасности, и Арсений старался себя убедить в том, что всё в порядке, что это просто… детский лепет, но любое, даже не особо обидное действие или слово ранило ножом, потому что Арсений стал не только посмешищем в глазах озлобленных подростков, но и больным уродом в глазах своей первой влюблённости — светлой и чистой, так жестоко опошлённой и запятнанной отвращением.       Аня присылала в чат ту дурацкую песню Алёны Швец:       Угадайте, про кого поётся аххаха       Арсений ненавидит каждый звук этой песни, потому что она — не про него.       Арсений никогда не носил радужных свитеров, у него не было никаких значков на портфеле, и не было любви к рисованию. У Арсения были отутюженные строгие рубашки, жёлтая папка с нотами в рюкзаке и любовь к странным каламбурам, над которыми они смеялись вместе с Сашей.       Арсений ничем не отличался от других. Но есть чёртов нюанс.       В марте об этом «нюансе» узнали родители. Теперь Арсений стал голой мишенью повсюду, где бы ни оказался.       Было больно. Навязчивое желание спрятаться, стать меньше и уничтожиться перманентно клевало голову. Беда была в том, что прятаться было некуда: Арсений перед всеми вокруг был уязвим и жалок.       Антон тогда выбрал сторону тех, кто молчит. Не участвовал в этой то ли травле, то ли клоунаде, даже не наблюдал — просто слепо и немо не замечал.       Уже одним из поздних вечеров ноября одиннадцатого класса Антон признаётся, что боялся, потому что он сам — такой же. Неправильный.       Арсения неприятно укалывает в грудь.       «ты не "неправильный". они не правы и никогда не были таковыми», — пишет он ему в ответ не задумываясь.       «Как и ты», — приходит тут же эхом.       Злиться и обижаться на Антона не получается, потому что… не будь Арсений на месте «жертвы», то поступил бы точно так же — притворился бы, будто ничего не происходит.       Но Антон не может быть неправильным. А Арсений может быть больным пидорасом — считать себя им.       И, кажется, только сейчас Арсений понимает, что всё это время с ним действительно было не так.

===

      — Я думал, ты такое не слушаешь.       — Правильно думал. Но ты же слушаешь.

===

      — С тобой спокойно.       — Мне с тобой тоже.

===

      — Жвачки уже необязательно приносить?       — Ты же лучше жвачки в сто раз, Арс.

===

      Арсений привык чувствовать себя чужим. Дефектным. Пока для всех вокруг слово «гей» было оскорблением, для Арсения оно звучало собственным именем. Но он не знал, что его сверстники так же, как и их родители, как и его родители, ненавидели тех, кто родился «не таким».       Арсений никогда не понимал, почему любовь считается болезнью.       Раньше у них в классе был Миша — мальчик, который хотел учиться на юрфаке МГУ, потому что там красивое здание, любил дежурить в столовке, потому что можно у кого-нибудь выклянчить обед, и ненавидел двадцать второй автобус, потому что он не подчинялся (и до сих пор не подчиняется) никакому расписанию.       А ещё — у Миши были выбеленные длинные волосы, волнами спадающие на плечи. Он их состриг и покрасил в родной тёмный цвет после нового года восьмого класса.       Арсений с Мишей почти не общался, просто каждый день пересекался с ним в одном автобусе, пока ехал в школу и из неё. В один из дней, когда Миша вышел на своей остановке, сдержанно махнув рукой в знак прощания, а Арсений поехал дальше, водитель внезапно спросил на весь салон:       — А это чё, тот белобрысый что ли, который…       — Да, он причёску сменил, — перебила его грузная женщина, сидящая сзади Арсения.       — Как похорошел-то! — продолжил водитель. — Хоть на парня стал похож. А то ходил разукрашенный, как голубой…       Уже тогда это показалось чем-то нехорошим. Неправильным. Слова, сказанные с нескрываемым осуждением, не ложились на уши, неприятно давили на виски.       Миша ушёл из их школы после восьмого.       А через год Арсений был в гостях у Алины в перерыве между уроками в школе и занятиями в музыкалке. Они неплохо общались до… До того, как всё произошло.       В тот день мама Алины зашла на кухню, где они обедали. Она всегда кормила Арсения перед занятиями, хотя это и было неловко.       По телевизору крутился клип Сергея Лазарева.       — Вот вроде такие песни красивые поёт, а сам… — мама Алины задумчиво жевала яблоко и смотрела в экран.       — Чего такое, мам?       — Так он же гей.       Алина возмутилась, звякнув вилкой:       — А ты прям свечку держала, да?..       — Так он сам как-то говорил об этом. И дети у него суррогатные.       Алина, когда мама вышла из кухни, повернулась к Арсению. Он стоял у раковины и мыл посуду.       — Фу, блин, он мне теперь не нравится чё-то…       Губка в руке сжалась крепче.       — Лазарев?       — Да… — тон у Алины был странный: брезгливый и неверящий. — Арс, он мне уже не нравится.       — А ты… — Тарелка с грохотом выскользнула из пальцев. — Ты гомофобка?       Алина сморщила нос.       — Ну… Наверное. Мне некомфортно от… таких.       Арсений тогда промолчал, весь внутренне сжавшийся. Сердце ускорило бег.       Алина ушла после девятого в медицинский колледж.       Весной того же года на уроке обществознания речь каким-то образом, поверхностно и вскользь, зашла об ЛГБТ: обсуждали социально-психологические качества молодёжи.       В классе посыпались смешки. Арсений знал, что почти все одновременно посмотрели на него. Как на прокажённого.       — Да если б у меня такой сын был, я б его вышвырнул из дома! — проорал с задних парт Артемий.       — В этом… не то чтобы есть что-то запрещённое. Просто пусть не кричат об этом на каждом углу и всё, — твёрдо сказал тогда Саша.       Арсений не помнит, что ответила им Татьяна Александровна. Помнит, какими липкими ощущались те слова и те взгляды. Помнит, как немело тело. Помнит, как ноги побыстрее пытались покинуть после звонка кабинет.       Арсений привык быть чужим. Привык быть самозванцем. Привык молчать, скрываться и таить.

===

      — Бля, да я тупой как пробка, неужели ты ещё не понял?       — Может, твоё будущее и не связано с миром академических достижений, но это не делает тебя тупым.

===

      — Снег пошёл…       — Да к утру опять растает нахуй.

===

      — Что, прям красивый Роналду? Прям красивее… меня? А если я шорты надену, а, Шаст?       — Козёл, ха-ха…

===

      Они видятся каждый день. Каждый день мама подозревает Арсения в курении и в связи с «плохой компанией», Дима Позов теперь здоровается с ним в школе за руку, а Антон присылает в чат по утрам смешные картинки-мемы.       Кажется, они дружат. Сложно в это поверить: иррациональный страх, что всё окажется злой, самой отвратительной на свете шуткой и на самом деле Арсений никогда не был Антону интересен, сидит занозой, загнанной глубоко внутрь, и напоминает о себе тревожными мыслями, отравляющими тело. Не перманентно, редко — но метко. Вспыхивает ядовитой искрой и выжигает сердце по миллиметру.       Но потом Арсений снова видит Антона — и становится очевидным, что он бы так никогда не поступил, не стал бы тратить своё время ради того, чтобы поиграться с чьими-то чувствами. Антону это попросту не нужно.       Поэтому страх оказаться брошенным постепенно сменяется страхом всё испортить.       Арсений не помнит, как надо дружить. Единственная ценная вещь, которую он может Антону дать — это доверие. Хрупкое, легкомысленное и бесполезное. Арсений Антону доверяет — и Антон, кажется, доверяет в ответ. И Арсений боится. Боится увидеть в мягких чертах Антона ту холодность, которой от него веяло в первые дни. Боится, что прозрачно-зелёные глаза станут такими же пустыми и, как стекляшка разбитой бутылки, острыми, как когда Антон молча курил и смотрел в никуда. Боится, что дни станут такими, какими всегда были раньше: Арсений будет слоняться по школе незаметным приведением, писать бессмысленные сочинения с заученными анализами по литературе, душить чувство одиночества в звуках фортепиано и не знать, что делать с собственной жизнью, текущей, как мелкая речушка, в направлении ветра.       Арсений по-прежнему не знает, что делать, но теперь он, наверное, не один.       Антон интересный — и Арсений не ищет объяснений почему.       Они продолжают общаться — и Арсений снова старается не искать конкретных на то причин.       Хотя и кажется, что в нём нет ничего примечательного, Антон словно и не требует ничего такого: он позволяет Арсению быть рядом — и не уходит сам.       Сегодня обычный понедельник. Видеть Антона после двух дней выходных радостно, и Арсений не замечает, как теплеет в груди и как успокаивается шумящая фоном тревога, пока Антон горбится, сидя на шине.       — Ну и дубак, — говорит он.       — Конечно, мы же не носим шапок и шарфов. Зачем нам…       — Ла-адно, не злись. Мам.       Они улыбаются друг другу. Арсений думает, что у Антона наверняка холодные щёки, когда смотрит, как на них, чуть покрасневших от ветра (хотя в сумерках не очень хорошо видно), расползаются ямочки.       — На чай зайдёшь? Или тебе уже пора?       — Зайду.       Сидя на деревянном стуле маленькой кухни, следя сонным взглядом за длинными пальцами, ополаскивающими кружку в раковине, слушая рассказ о недавно нашумевшем в сетях сериале, Арсений краем сознания ухватится за навязчивую мысль, что Антона хочется обнять. Обвить конечностями, как лиана, прилипнуть к нему, как скат. Арсений незаметно промаргивается и опускает глаза.       Они обнимались один раз, как раз в тот дождливый четверг в конце октября.       А Антона хочется касаться — постоянно. И это пугает, потому что… Арсений помнит, кого ещё хотелось касаться. Арсений помнит, с кем было так же интересно разговаривать и молчать. Кто так же помогал почувствовать себя живым. Не поломанным, не бракованным, не больным. Живым и самим собой.       Только теперь нет бабочек. Нет потных ладоней. Есть подскакивающее к горлу сердце от случайных прикосновений и простого взгляда глаза в глаза, ничего ни для кого не значащего. Есть неловкие шуточки с нелепым подтекстом и внезапно окатившее холодной водой осознание чего-то… неправильного. Арсений обещал себе не окунаться в это снова — и так глупо вляпывается в человека, которого знает по-хорошему… от силы три месяца.       Этого оказалось достаточно — и то ли Арсений влюбчивый идиот, то ли просто идиот, без определений.       Только теперь эти чувства — тяжёлые, как пятисоткилограммовый концертный рояль, который приходится тащить на спине, потому что сбросить его с себя не менее страшно и не менее трудно, чем смириться.       Арсений — золотая медаль в белых рубашках и брюках со стрелочками и концерты классической музыки раз в месяц. Антон — синий аттестат с тройками в чёрных футболках и потёртых джинсах и проводные наушники, в которых неразборчиво бьётся простенький рэп. Антон не парень мечты, рядом с ним не вьются толпы девчонок. И именно такой Антон Арсению, оказывается, нужен. Иногда грубый, иногда закрытый и тихий, иногда смеющийся на весь дом из-за какой-то несмешной ерунды, иногда заботливый и простой. Антон. Вот именно он — такой, какой есть.       Наверное, чтобы понять своё отношение к внезапно, как молния, возникшим чувствам, надо понять — а чего он вообще от них хочет. Чего он хочет от Антона. От себя. Об этом тяжело думать: единственное, чего он ясно хочет — чтобы не давило невидимым грузом. Чтобы дышалось… легче. А ещё хочется Антона обнимать, но всё, что Арсению позволено — смотреть, но не трогать руками. Да, как в музее.       Антон терпеть не может музеи.       И ладно — допустим, это не проделки воспалённого мозга и Арсений не надумал это всё, не навязал себе, допустим, Арсений… влюбился. Или… нет, Антон просто ему понравился. Вот. Допустим. Но… влюбиться в Арсения? Разве это возможно? Влюбиться — в его крикливый смех, в его жёсткие волосы, в его водянистые глаза? Или во что вообще влюбляются люди? В душу? А какая душа у него, у Арсения?       У Антона она мягко светится во мраке тревог и страхов.       У Арсения она мелкая, как лужа у подъезда.       В таких, как он, не влюбляются.       Чэ-тэ-дэ. Что и требовалось доказать.       Дома не отпускает. Через неделю — тоже. Арсений просто идиот.       Горло сжимает то ли тошнотой, то ли сумасшедшим хохотом от осознания, какого «образцового» сына вырастили родители на своё горе.       Горе сейчас смотрит в заляпанное каплями воды зеркало в ванной с виной и осуждением одновременно. В груди что-то с дребезгом разбивается, и ему бы пораниться изнутри острыми осколками этого «чего-то», чтобы не было так мерзко, да никак.       Вместо этого он сдирает зубами тонкую кожицу на сухих искусанных губах, и ощущение солоноватой крови на языке остужает голову.       Арсений помнит, как это было в прошлый раз, с Сашей.       Тогда казалось, им и океан по щиколотку. Чувства к нему были чем-то очень светлым, очень наивным и, к сожалению, безрассудным. Арсений не был готов пойти на дно того океана в одиночку — брошенным и униженным.       Поэтому теперь, когда взгляд невольно останавливается на смешной родинке на носу и на пухлых обветренных губах, кажется совсем иначе — кажется, что стоит чему-то «неприемлемому» вылезти из Арсения наружу хрупким подснежником, как островок спокойствия, возведённый Антоном, затопит хлёсткой волной своенравной стихии.       Поэтому теперь — страшно.       Арсений умывается прохладной водой. Телефон на стиралке вибрирует сообщением — Антон.       Ты как?       Вырывается судорожный выдох. Арсений не справляется. Почему так? Одно сообщение, всего два слова. Глупое сердце. Не бейся.       ничего       спать ложусь, чтоб завтра побыстрее наступило       С кухни раздаются приглушённые голоса родителей.

===

      — Выдыхай скорей, ну.       — Мою душу наружу, ей тесно?

===

      — Ты чё, в перчатках? Типа аристократ?       — Руки пианиста всегда должны быть в тепле!

===

      — А быть как все — это быть каким?       — Ну, нормальным.       — А ты ненормальный?       — Не знаю.

===

      Арсений снова учится молчать, скрываться и таить — влюблённость обязует.       И вроде всё как всегда: они видятся на коротких переменах, болтают у турников, ходят к Антону в свободные окошки в арсеньевском графике и неловко улыбаются друг другу на прощание. Дни проходят мимо, бегут и тянутся, и уже кажется, что ледяные стены между ними давно сломлены, но в последнюю неделю декабря что-то меняется. Антон начинает отдаляться — неуловимо. Они это не обсуждают, не ссорятся, совсем не обращают на это внимания вслух, словно не замечая слона в комнате. Не было какой-то определённой точки невозврата: просто в какой-то из дней, когда Антон снова больше молчал, чем говорил, и не смеялся над очередной идиотской — сказанной ради того, чтобы разрядить неясно откуда возникшее напряжение — шуткой, Арсений понял, что что-то не так.       Наверное, Антон понял тоже. Что Арсений — ебанутый. Что Арсений не умеет нормально дружить. Что те задумчивые, тупые взгляды, после которых Антон тихо и настороженно спрашивал, всё ли в порядке, — не просто так. Спросить же у Антона, всё ли в порядке, не получается, потому что страшно услышать правду. И вряд ли Арсений, который только-только поверил, что можно кому-то доверять, к ней готов.       Но Антон — не «кому-то».       А может… что-то случилось? Дома, или с Димой, или ещё где-то и с кем-то? Сложно переступить через себя и признать, что Антон просто не хочет делиться чем-то настолько личным с Арсением, сложно. Сложно смотреть, как в пальцах дотлевает сигарета, к которой Антон почти не притронулся губами, как он не предлагает подняться на чай, как он молча встаёт с насиженного места рядом с Арсением и комкает едва слышимое «пока».       Арсений долго провожает его фигуру взглядом, пока та не скрывается за поворотом. Ком застревает в груди копьём — Арсений сжимает губы в тонкую полосу. Ни одна слезинка не скатится с его щеки за этот вечер, но внутри поселится необъяснимое ощущение тоски и вины.       Наутро Антон не пришлёт смешной картинки.       Арсений не выдержит уже к обеду следующего дня: спросит, выпрямив спину: «Ты как?» Антон скажет будто непринуждённо, попытавшись улыбнуться: «Хорошо всё, а ты?» И Арсений поймёт, что Антон не умеет врать.       Последняя неделя этого года смазывается нервным томлением. Они видятся, но всё… становится другим, с оттенком той неловкости и угловатости, которой не было даже в первые встречи. Арсений каждый день борется с порывами обнять, погладить по кудрявым волосам, и боится, что он Антона теряет.       В последний день учёбы перед каникулами Антон не приходит. Арсений сидит на шине один, отсчитывая минуты до автобуса и каждую из них оборачиваясь в надежде, что Антон… появится.       Становится тревожно не на шутку.       шаст, всё в порядке?       Антон не появляется в сети до позднего вечера, а после пишет простое:       да       Это отчего-то злит.       мне кажется, ты стал от меня отдаляться       это не претензия, просто… я переживаю       Сердце снова ускоряется и стучит на кончиках пальцев. Ожидание ответа сводит с ума.       Да я как будто сам от себя отдаляюсь арс       Прости меня       Все в норме       В груди словно пролили бочку яда. Обжигает.       я могу как-то помочь?       Ты уже помогаешь       Спасибо что написал       Арсений давно не чувствовал себя таким беспомощным и бесполезным.       В канун нового года Арсений нарезает салаты с горьким привкусом тревоги под музыку из «Служебного романа», невидящим взглядом сверлит притихшую переписку с Антоном в редких перерывах между чисткой картошки и мытьём посуды и давит из себя жалкую улыбку, когда мама что-то шутит походя.       В голове шум.       Антон всё ещё молчит. За эти три дня он присылает кружочки с Нюшей, в которых она ластится к его рукам, присылает какую-то жутко грустную песню и… И всё. Ну, и игнорирует вопросы Арсения о его самочувствии. На него не похоже. Ни капли. И тут Арсений задумывается, как на самом деле он Антона плохо знает.       Арсения кроет вплоть до курантов: всё валится из рук, узел напряжения затягивается до покалываний в области сердца. Отец даже спрашивает в шутку, когда Арсений не притрагивается к запечённой в яблоках утке:       — Сень Сергеевич, а ты не влюбился случаем, м? — скрипит вилкой по тарелке.       Арсений почти дёргается. Если бы родители только знали.       Влюбился. И теперь в животе не летают бабочки — в нём сидит одна огромная, жирная моль и жрёт черепную коробку, выедает мысли нервным мандражом.       Пока родители замирают под бой курантов, Арсений скрещивает под столом пальцы: Антон. Единственное его желание — Антон. Пожалуйста! Вселенная, судьба или Бог! Пусть Антон — будет. Остальное неважно.       Арсений, перечитывая длинное и сентиментальное сообщение, всё-таки настрочённое в заметках под звуки «Чародеев» по телевизору двумя часами ранее в страхе оставить самое дорогое своему сердцу в уходящем году, не успевает отправить его Антону: он звонит.       Антон, терпеть не могущий разговоры по телефону, звонит Арсению в первые минуты наступившего года.       Арсений не видит вопросительного маминого взгляда. Не слышит папиного «всё-таки влюбился», утонувшего в хлопке балконной двери. Он прижимает телефон к уху, на ходу выдавая неверящее:       — Шаст?       На улице шумят люди, кто-то кричит: «С Новым годо-ом!», в небе уже рассыпаются цветные искры салюта.       — Арс, я люблю тебя.       Арсений, так и застывший на месте неподвижной скульптурой, понимает, что из глаз текут нелепые слёзы. Не получается даже вспомнить, когда он плакал в последний раз.       — Антон… Я тебя тоже. Люблю. Спасибо, что ты есть. И… спасибо, что ты такой, какой есть.       Антон глухо шмыгает в трубку. Выдыхает:       — С Новым годом.       — С Новым счастьем, — шёпот тонет в праздничном гуле города.

===

      — Просто неприятно, что их нет, когда они тебе нужны, и я волнуюсь.       — Тебя нет, когда ты нужен.

===

      Через день Антон пишет короткое:       Я у твоего подъезда       Арсений не то чтобы верит, но влезает в пуховик, не застёгивая молнию, и вылетает из квартиры за минуту.       Глупое сердце снова бьётся.       Антон не соврал (он же не умеет): сидит, оперевшись на низкий заборчик, огораживающий детскую площадку. Смотрит.       Арсений подбегает ближе, счастливо улыбается — бесконтрольно, бездумно, беззаботно, и ещё много «без».       Антон действительно тут.       — Неужели ты ради меня дождался двадцать второго?       — Эта табуретка, конечно, то ещё мифическое существо, но мне удалось его приручить, — хитрая ухмылка.       — Табуретка? — лёгкий смешок.       — Ты видел его вообще? Чем не табуретка? — наклон головы вбок.       Антон. Действительно. Тут.       Он выпрямляется. Спрашивает, как тогда:       — Можно?       — Конечно.       Арсений льнёт к нему первым.       — Я скучал о тебе.       — О тебе? — Либо Арсений обезумел от радости, либо Антон и правда зарывается ему в волосы пальцами.       — Я выпендриваюсь глубокими познаниями в правилах русского языка.       Объятие тянется самым приятным в жизни мгновением.       — Козё-ёл… — нежнее некуда. — Я тоже скучал. По тебе.       Они целуются у Антона в комнате на полу через полтора часа.       У него тёплые, чуть шершавые губы, мягкие руки, которыми он прижимает Арсения к себе. Получается неумело и со смешками в рты друг друга, но Арсений счастлив. Невероятное чувство. Окрыляющее.       — Эта жвачка зубной пастой отдаёт, — смешливо шепчет он и целует снова.       Они начинают встречаться. Существенно ничего не меняется, кроме того, что Антон превращается в ласкового котёнка и теперь можно украдкой целоваться. И не молчать — друг с другом. Но продолжать скрываться и таить — с другими. Потому что опыт хоть чему-то Арсения всё-таки научил.       Знает только Дима. Но он, кажется, всегда знал — ещё до того, как Антон и Арсений сами что-то поняли.       — Ну наконец-то! — сказал он тогда.       Антон очаровательно покраснел и делано закатил глаза.       В школе ничего не меняется тоже.       Лишь Аня, в один из дней проходя по коридору, останавливается на них хмурым взглядом серых, острых глаз на какое-то неуловимое мгновение. Ничего не говорит, но этого оказывается достаточно, чтобы прежние, притуплённые страхи всколыхнулись снова: Арсений внутренне весь напрягается и отстраняется от Антона, хотя они и стояли, едва-едва соприкасаясь плечами.       Антон кривит губы в зажатой улыбке — то ли понимающей, то ли извиняющейся, и это вызывает укол вины. Стоит Ане вернуться в класс, как он спрашивает тихо, чуть кивнув в сторону только что громыхнувшей сломанной двери:       — Думаешь, не переросла?       Прошло два года.       — Знаешь, я порой боюсь, что такие… — слово «люди» почему-то легче проглотить, чем произнести, — как она… как они все, не взрослеют. — Арсений провожает глазами кружащие за окном снежинки. — Что они никогда не поменяются.       Антон возвращает тепло своего плеча на прежнее место.       — Но ты же сильнее этих всех?       — Хочется верить, что да.       Антон чуть улыбается — это слышно в тёплом голосе:       — А я не верю, я знаю. Веры часто бывает недостаточно.       — Часто она единственное, что заставляет держаться.       С Антоном Арсений становится целым. Антон перекроил его душу, напомнив, что Арсений — прежде всего человек и ориентация его никаким образом не определяет и не решает его судьбу. И показав, что, оказывается, любить можно без страха. И быть, как ни странно, любимым.       Арсений не пидор. Арсений — просто Арсений. Он любит фортепианную музыку, стихи Цветаевой и Антона.

===

      — Шаст, бросай курить, а.       — Ничего обещать не могу… Но ради тебя постараюсь.       — Постарайся ради себя, Антош.

===

      — Спасибо тебе.       — Тебе спасибо.

===

      Через год они делят на двоих квартплату и крепкие чувства, от которых — хорошо. Арсений начинает спокойно дышать, кажется, впервые в жизни, а Антон — снова носить кольца, которые снял в пятнадцать лет из-за навязанных другими стереотипов.       И теперь любить — не страшно.