На несчастье счастье не построишь (но мы исключение из правил)

Новый год — это странная штука. Мы все знаем, что в полночь ничего волшебного не случится: стрелка часов просто перескочит с 23:59 на 00:00 — и всё. Но почему-то каждый раз в конце декабря внутри загорается маленький, упрямый огонёк надежды. Мы вдруг начинаем верить, что вот сейчас, именно с этого января, жизнь наконец-то повернётся к нам лицом. Мы покупаем ёлку, хотя в квартире и так тесно. Вешаем гирлянды, хотя электричество дорогое. Пишем списки желаний, которые через неделю забудем в ящике стола. Мы прощаем старые обиды — хотя бы на одну ночь. Звоним тем, с кем не говорили год. Обнимаемся на пороге в три часа ночи и искренне говорим: «Пусть всё у тебя будет хорошо». И сами почти верим, что будет. Мы ждём перемен, как дети ждут Деда Мороза, хотя давно знаем, что подарки покупают родители. И пусть половина этих обещаний растает вместе со снегом уже в марте — неважно. Важно, что хотя бы раз в году мы позволяем себе быть наивными. Разрешаем себе верить, что всё ещё возможно. Что мы ещё успеем. Что ещё не поздно. Новый год — это не просто смена цифр в календаре. Это момент, когда мы на секунду отпускаем старое «я», которое всё испортило, и шепчем новому: «Ты справишься лучше». Это тот самый миг, когда внутри тихо звучит: «Теперь всё будет по-другому». Вот об этом думал Хосок, когда ехал на переднем сиденье рядом с Юнги. Пальцы его левой руки были переплетены с пальцами Мина. Сзади, в детском кресле, посапывала малышка — и всё было просто хорошо. — Юнги, ты видел, сколько снега нападало? Вокруг так красиво! Я уже чувствую, что эта неделя будет самой лучшей в моей жизни. — Видел. И знаешь, что я ещё вижу? Тебя в браслете, который я тебе подарил. Ты специально его надел, чтобы я всю дорогу как дурак улыбался? — Специально. Работает? — Ещё как. Руки бы убрал с руля и обнял, но тогда мы точно в кювет улетим. А у нас сзади ребёнок. — Впереди нас ждет целый домик только для нас. Камин, вино, пледы… и ни одной живой души на пять километров вокруг. Я уже так давно об этом мечтаю, — Хосок мечтательно вздохнул и продолжил: — Представляешь, просыпаться, а рядом ты — сонный, с растрёпанными волосами, и за окном метель… И можно никуда не бежать. Просто лежать, обниматься и ни о чём не думать. — …Ты сейчас специально меня добиваешь, да? Я же за рулём, Хоба. — Прости, не удержался. Но это правда. Когда я думаю, что мы наконец-то будем вместе без «надо на работу», «увидимся вечером», без всех этих «потом», — у меня внутри всё переворачивается. Я впервые за все эти годы так счастлив! — У меня тоже. Слушай… а помнишь, как мы встречали наш первый Новый год? Помнишь? Мы уехали к моим родителям в Тэгу, потому что твои укатили на море. Ты тогда так стеснялся… — Боже, не напоминай. Я тогда думал, что если переступлю порог твоей квартиры — и потом спальни, — то всё, обратного пути не будет. Оказывается, я был прав. — И не жалеешь? — Ни секунды. Смотри, это тот самый поворот? — Да. Всего десять минут — и мы на месте! Обещай, что как только мы доберемся, ты меня поцелуешь так, будто это первый раз. — Обещаю. И второй. И сотый. И всю ночь напролёт. Люблю тебя… и буду говорить это каждую минуту. Там тебя, кстати, ждёт небольшой сюрприз! — Хосок сощурил глаза хитро. — Для меня? А у меня для тебя ничего нет… — А мне и не надо, Юнги. Просто будь рядом, хорошо? — Почему мы как подростки… — Юнги свободной рукой взял руку Хосока и нежно поцеловал запястье. Через обещанные десять минут они добрались до домика. Около него были припаркованы ещё две машины. — Юнги? А это чьи машины? Ты говорил, что домик… только наш? Или я ошибся? — Хосок с интересом разглядывал дом и машины. — А… тут такое дело… прости. Я рассказал своим друзьям о тебе, и они захотели с тобой познакомиться. Они у меня хорошие! Правда, прости, что не предупредил. — Да нет, всё хорошо! Я просто немного растерялся. Пойдём в дом? С нетерпением жду встречи. Достав ребёнка из детского кресла и забрав вещи из багажника, Хосок и Юнги направились к дому. Открыв тяжёлую деревянную дверь, они сразу попали в объятия тепла. Не того резкого, батарейного жара, а мягкого, обволакивающего, как будто кто-то только что укрыл тебя тёплым пледом с ног до головы. Хосок почувствовал аромат свежеиспечённого пирога и лёгкий запах кофе. В прихожей горел приглушённый свет. Слева стоял огромный шкаф, чуть накренившийся от обилия вещей на вешалке. Прямо от входа открывался проход в комнату, по центру которой красовалась ёлка. Из кухни доносился смех — не громкий, а такой переливчатый, когда люди перебивают друг друга, но никто не обижается. Внезапно кто-то вскрикнул: «Да ты серьёзно?!» — и тут же взрыв хохота. Хосок уловил женский смех? Но он был один. И три мужских голоса. Внезапно все затихли. Из кухни вышел высокий красивый мужчина с ямочками на щеках. Следом за ним — парень. Очень статный, с идеальной фигурой и невероятно красивым лицом. За ними, держась за руки, шли низенький парень с пухлыми губами и девушка чуть ниже его ростом. Она была беременна — Хосок понял это сразу, не заметить округлившийся живот было невозможно. — Привет, меня зовут Намджун. А это мой муж, Сокджин, — он кивнул на стоявшего прямо за ним красивого парня. — Привет, меня зовут Сокджин. Но ты можешь звать меня просто Джин. Рад встрече с тобой, — он подошёл и вместо рукопожатия крепко обнял Хосока. — Джин, отпусти бедолагу, напугаешь же, — парень с пухлыми губами шагнул прямо к Хосоку. — Привет, меня зовут Чимин. И я лучший друг вот этого неотёсанного дурачка. А это моя жена, Мина. Ах да, это Сону, — он нежно провёл ладонью по небольшому круглому животу своей жены. — Ему пять месяцев. Внезапно Чимин перевёл взгляд на ребёнка в руках Юнги. — Божечки, а это что за кнопочка? — он шутливо ткнул малышку в носик. Юми забавно сморщилась и чихнула. — Пак, у неё на тебя аллергия, надо же! — тут же подхватил Джин. — Джин, твои шутки такие же глупые, как рыбки в пруду, — Чимин махнул на него рукой. — А это Юми. Наша дочь, — внезапно произнёс Юнги. Хосок слегка покраснел и напрягся. Вот так просто Мин назвал Юми своей дочерью? — Какая хорошенькая! А я всё никак не могу уговорить Джина завести такую крошку. Он, видите ли, не готов. Работа у него, карьера… — Намджун говорил это с лёгкой ноткой грусти в голосе. — Джуни, я же обещал тебе: год, два — и всё будет, — Сокджин чмокнул мужа прямо в губы. — Дети такие милые! Не могу дождаться, когда родится наш Сону, — нежно сказала Мина, проведя ладонями по животу. — Так, парни. Мы выделили вам самую дальнюю комнату. Она очень просторная, и рядом есть небольшая дополнительная комната с кроваткой. Чтобы ребёнок не видел всего того непотребства, которое вы устроите в постели, — Чимин подвигал бровями с хитрой улыбкой. — Кстати, об этом. Стены тонкие, а мы с Джуни живём прямо за вашей стенкой. Будьте потише, хорошо? — Джин подмигнул Хосоку. — Боже мой… — Хосок покраснел ещё сильнее и спрятал лицо в ладонях. — Парни… вы мне ребёнка смутили, я же просил! Пойдём, Хоба. Мин взял Хосока за руку и повёл наверх. Там они уложили Юми в кроватку — она неожиданно быстро уснула. Разложили вещи, обменялись несколькими нежными поцелуями, взялись за руки и, предварительно включив радионяню, спустились вниз. Вечер проходит очень даже хорошо — весело и оживлённо. Время летит незаметно, но никто ещё не хочет расходиться. На столе: остатки торта, миска с мандаринами, несколько бокалов с недопитым вином, открытая пачка печенья, которую все делают вид, что не едят. Намджун, хрустя печеньем: — Ребят, я тут вспомнил… Помните, как мы в девятнадцать лет поехали на машине Джина на море и у нас на трассе движок закипел? Джин тихо, но с трагическим лицом: — Я до сих пор не понимаю, почему ты решил, что можно ехать без антифриза, а потом просто доливать воду из лужи. Мина фыркает и чуть не давится мандарином: — А я помню, как вы мне звонили в три часа ночи и просили найти в интернете, сколько яиц можно выпить сырыми, чтобы не умереть. Чимин сразу подхватывает: — Это была легендарная ночь! Потому что Джун заявил, что если выпить двенадцать сырых яиц, то утром встанешь как Геракл. Джин смеясь сказал: — И стал. Только не Гераклом, а человеком, который следующие двое суток дружит с унитазом. Все разом засмеялись. Юнги качает головой: — Самое страшное, что я тогда был с вами и тоже одно яйцо выпил… за Чимина. Чимин начинает махать руками, чтобы Юнги замолчал. Ведь тогда он сделал вид, что выпил яйцо, на которое у него аллергия, — ради Мины. Она испугалась, что Чимин сейчас откинется, и лично сопроводила его в больницу. Собственно, после этого они и начали встречаться… Юнги посмотрел на Мину — она злобным взглядом сверлила Чимина. Намджун внезапно начал: — Оооо, сейчас начнётся! «Мина, тебе нельзя смеяться, тебе нельзя волноваться, тебе нельзя слышать слово «яйцо»». Мина покраснев толи от злости, толи от того, что сдерживает смех прыснула: — Пак Чимин, поговорим об этом в комнате… А вообще-то… Да я уже столько историй про вас всех знаю, что ребёнок родится и сразу скажет: «А где тот ролик, где дядя Джин танцевал тверк в костюме миньона на свадьбе?» Джин театрально хватается за сердце: — Это был не тверк. Это была интерпретация современного танца. И костюм был очень дорогой! Намджун хмыкнул: — Десять тысяч вон на рынке, да. Чимин, который до этого молчал, вдруг выдаёт: — А помните, как мы пытались отметить Новый год в палатке в лесу? Минус семнадцать, и у нас горел только один спичечный коробок… который Джин уронил в снег. — Это был стратегический ход! Я хотел, чтобы мы все сблизились в борьбе за тепло! - ответил Джин — Мы с тобой сблизились настолько, что я до сих пор знаю, как ты храпишь по ночам, какой кофе любишь и что у тебя родинка на внутренней стороне бедра - Намджун с ноткой смеха в голосе посмотрел на Джина Все опять смеются. Хосок не встревает в разговор давних друзей. Он просто слушает с широкой улыбкой на лице. Мина вытирает слёзы от смеха салфеткой и продолжает: — Блин… я сейчас серьёзно. Вы такие идиоты были. А я сидела и думала: «Ну всё, с этими людьми я точно долго не проживу». Чимин мягко кладёт руку ей на живот: — А теперь вот… самый большой идиот создал новую жизнь и этот малыш будет с вами всеми дружить. Тишина на секунду. Очень тёплая тишина. Джин поднимает бокал с остатками вина: — За тех, кто в девятнадцать лет заливал воду из лужи в радиатор. И за тех, кто в тридцать с лишним всё ещё с ними сидит на одной кухне. Все чокаются (Мине налили просто воды с лимоном в винный бокал, чтобы было красиво). Юнги тихо добавляет: — И за маленького, который ещё даже не родился, а уже попал в самую ненормальную компанию. Мина улыбается, трёт живот и шепчет: — Терпи, малыш. Тебе будет очень весело. И опять начинается новый взрыв хохота — потому что Чимин начал показывать, как он в двадцать два года пытался научить Джина и Юнги танцевать сальсу на кухне в общаге. Ближе к трём ночи все расходятся по своим комнатам. На душе тепло. Приняв душ, Хосок ложится в кровать и ждёт Юнги. Мин выходит спустя пятнадцать минут. С его волос прямо на голый торс стекают капельки воды. Перед тем как лечь, он заходит в небольшую комнатку проверить Юми. А после возвращается и ложится рядом. Тянет Хосока на себя — и тот оказывается лежащим прямо на нём. — Юнги, ты же помнишь, что в доме тонкие стены? М? — Помню. Но если ты продолжишь так ерзать… то не только Намджун с Джином, но и Мина с Чимином услышат тебя сегодняшней ночью. Внезапно Юнги оказался сверху — тяжёлый, горячий, с дыханием, которое уже сбивалось. Он держал запястья Хосока над головой одной рукой — не сильно, но достаточно, чтобы тот чувствовал: сейчас я решаю, как далеко мы зайдём. — Хочешь, чтобы я тебя сегодня разорвал? — шепчет Юнги прямо в губы, голос низкий, с хрипотцой. Хосок только выгнулся навстречу, кивнул, глаза блестели в полумраке. — Да… пожалуйста… Юнги не торопился. Сначала долго целовал шею, оставляя влажные следы, потом спустился ниже — ключицы, грудь, соски, которые он сначала обводил языком кругами, а потом втягивал резко, с лёгким прикусом. Хосок каждый раз вздрагивал, тихо стонал, пальцы сжимались в простыне. Когда Юнги наконец добрался до живота, Хосок уже дрожал мелко, бёдра сами раздвигались шире. Юнги смотрел на него снизу вверх — взгляд тяжёлый, почти звериный — и медленно провёл языком по всей длине члена, от основания до головки, не торопясь, смакуя каждый сантиметр. Хосок выгнулся дугой, горло сжалось, вырвался длинный, надломленный звук. — Тише… — Юнги накрыл его ладонью рот, но тут же убрал и вместо этого поцеловал жёстко, глубоко, пока его рука скользила между ног Хосока. Пальцы находили вход — уже влажный от лубриканта, который они взяли ещё на этапе душа. Он вошёл одним пальцем медленно, наблюдая за каждым изменением на лице Хосока: как губы приоткрываются, как веки тяжелеют, как бёдра сами подаются навстречу. — Ещё… — выдохнул Хосок, голос дрожал. Второй палец, третий. Юнги двигался неспешно, но глубоко, находил ту самую точку и давил на неё ровно столько, чтобы Хосок начал задыхаться от удовольствия, но не мог кончить. Тот уже извивался, просил, почти плакал: — Юн… Юнги… ну пожалуйста… я не могу больше… Юнги убрал пальцы, перевернул Хосока на живот, прижал его грудью к матрасу, коленом раздвинул бёдра шире. Провёл головкой по входу несколько раз — просто дразня, не входя, — пока Хосок не начал выгибаться назад, умоляюще тереться о него. — Скажи, как сильно ты меня хочешь, — Юнги наклонился, губы у самого уха, голос почти рычащий. — До слёз… до крика… до того, чтобы я завтра ходить не мог… пожалуйста… Юнги вошёл одним резким, глубоким толчком — до конца. Хосок закричал в подушку, тело содрогнулось, пальцы вцепились в простыню так, что побелели костяшки. Юнги замер на секунду, давая привыкнуть, а потом начал двигаться: сначала медленно, выходя почти полностью и снова входя до упора, потом быстрее, жёстче, с ритмом, от которого кровать начинала скрипеть. Он держал Хосока за бёдра, притягивал на себя каждый раз, когда входил, и отпускал грязные, низкие слова прямо в ухо: — Чувствуешь, как глубоко я в тебе? — Ты такой горячий внутри… сжимаешься каждый раз, когда я касаюсь вот тут… — Кончишь, когда я скажу, слышишь? Только когда я разрешу… Хосок уже почти не говорил — только стонал, всхлипывал, повторял его имя снова и снова, как молитву. Юнги прижался грудью к его спине, одной рукой обхватил член Хосока и начал двигать в такт толчкам — быстро, крепко, безжалостно. — Давай… кончай… сейчас… вместе… Тело Хосока выгнулось, мышцы внутри сжались так сильно, что Юнги зарычал, вжался до предела и кончил следом — глубоко, пульсируя, заполняя его полностью. Они замерли так на несколько долгих секунд — тяжело дыша, мокрые от пота, дрожащие. Юнги медленно вышел, но не отстранился — лёг сверху, обнял крепко, поцеловал мокрую шею, висок, уголок губ. — Ты в порядке? — голос уже мягкий, заботливый, почти виноватый. Хосок повернул голову, нашёл его губы слабым, дрожащим поцелуем. — Лучше, чем в порядке… я твой… полностью… Юнги улыбнулся в темноте, прижал его к себе ещё сильнее. — И я твой. Всегда. Они лежали так долго — липкие, уставшие, счастливые, — пока дыхание не выровнялось, а гирлянда над головой продолжала тихо мерцать, как будто одобряла каждую их секунду. Утро наступило внезапно — от пронзительного звонка телефона. Но это был не будильник. Телефон Юнги разрывался, словно кричал в тишине. Он схватил его дрожащей рукой и уставился на незнакомый номер. Поскольку он работал в медицине, каждый такой звонок мог быть вопросом жизни и смерти. Сердце сжалось от тревоги, он взял трубку и хриплым, ещё сонным голосом произнёс: — Да? На том конце первые пять секунд висела гнетущая тишина, от которой по спине пробежал холод. А потом послышался женский голос — знакомый, но такой холодный, что Юнги мгновенно проснулся: — Мин Юнги? — Да? — ответил он с вопросительной интонацией, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Хосок внезапно зашевелился во сне, и Юнги, чтобы не тревожить его, тихо выскользнул из постели. Перед уходом он нежно натянул плед на Хосока, на миг задержав руку на его плече — как будто это могло защитить от надвигающейся бури. Он заперся в ванной, опёрся бедром о край раковины и уставился в зеркало, где отражалось его уставшее, но решительное лицо. — Здравствуйте. Это… это мама Чон Хосока. Я думаю, вы меня помните. Юнги замер. Конечно, он помнил. Эта женщина — источник всех тех ран, что не зажили до сих пор. Голос его стал жёстче, но внутри всё кипело от старой боли и новой ярости: — Хм. Конечно, я вас помню. Вам что-то нужно? — Я предлагаю вам деньги. И вы навсегда уходите от Хосока, — выпалила она быстро, как удар ножом. Юнги почувствовал, как мир на миг остановился. Кровь ударила в виски, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Опять. Опять эта женщина пытается разрушить то, что он с таким трудом построил. Он хрипло рассмеялся — смех вышел горьким, полным презрения и боли. Провёл пальцами по засосам на шее, которые вчера в порыве страсти оставил Хосок, — напоминание о их любви, о том, за что стоит бороться. — Вот оно что. Вы опять решили вмешаться в жизнь своего взрослого сына, да? — его голос дрожал от еле сдерживаемого гнева. — Так вот, послушайте меня внимательно. Я люблю вашего сына — люблю так, что это жжёт изнутри, так, что без него мир теряет краски. А он любит меня — по-настоящему, глубоко и надолго. У нас всё более чем серьёзно. Мы оба взрослые мужчины, мы прошли через ад, чтобы быть вместе. Я не боюсь того, что кто-то узнает, что я живу с мужчиной. На дворе двадцать первый век! И я больше не тот глупый подросток, которого вы когда-то сломали. Я не оставлю вашего сына. Вам ясно? Можете продолжать вставлять нам палки в колёса — я буду их каждый раз обламывать, ломать, уничтожать! А теперь извините, я хочу вернуться к своему любимому человеку в постель. До свидания! Он швырнул трубку, как будто это могло стереть её слова. Умывшись прохладной водой, он пытался успокоить бьющееся сердце, но внутри бушевала буря — воспоминания о прошлом, о той боли, когда их разлучили в юности, о ночах, проведённых в одиночестве. «Не позволю, — подумал он с отчаянием. — Не позволю ей снова нас разлучить». Вернувшись в постель, он скользнул в объятия Хосока, прижимаясь ближе, как будто это могло защитить их от всего мира. — Ммм… Юни… Что-то случилось? Я слышал, ты с кем-то ругался по телефону. Всё хорошо? — Хосок спросил это сонно, даже не открыв глаза, но в его голосе чувствовалась тревога. Сердце Юнги сжалось от нежности и страха. Он не хотел, чтобы Хосок знал — не сейчас, не когда они наконец счастливы. — Нет, Хоба. Спи. Всё хорошо. Люблю тебя — помни это, пожалуйста, хорошо? — он оставил нежный, почти отчаянный поцелуй на скуле Чона, вкладывая в него всю свою любовь и решимость. — Да, я тоже люблю тебя больше жизни. Помни это тоже. А теперь… прости, но ты меня за эту ночь сильно умотал. Я продолжу смотреть свои сны, пока Юми не проснулась, — Хосок заснул так же внезапно, как проснулся, прижавшись ближе. «Я обязательно защищу нас, — подумал Юнги, обнимая Хосока крепче, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — И не позволю случиться тому, что случилось много лет назад. Никогда. Ни в этой.. ни в следующей жизни». А на другом конце страны мать Хосока рвала и метала. Её лицо искажалось от ярости, глаза горели огнём. Она уже придумала план — коварный, безжалостный, — как навсегда разлучить Юнги и Хосока. Её сын не должен быть с этим мужчиной. Ни в одном из её сценариев. Она не остановится, пока не раскрошит их сердца в пыль.