На несчастье счастье не построишь (но мы исключение из правил)

“Я бы только хотел, чтобы ты любил меня так же, как и вчера”

Утро пришло холодным, с привкусом металла во рту — будто ночью кто-то оставил балкон открытым, но батареи работали на максимум. Юнги просыпается от того, что, водя рукой по второй половине кровати, не находит Хосока. Тот уже сидит на краю, спиной к нему: локти на коленях, голова опущена, телефон лежит рядом экраном вниз. Сердце Юнги пропускает удар. Неужели его мать что-то успела наплести Хосоку и это их последнее беззаботное утро вдвоём? Плечи Хосока сведены так сильно, будто кто-то невидимый давит на них ладонями. Юнги молчит. Просто смотрит. Видит, как Хосок медленно, почти механически потирает запястье — там, где вчера ещё был след от его пальцев. — Она написала мне вчера ночью, — говорит Хосок наконец, не оборачиваясь. — В 4:42. Длинное сообщение. Очень… Как будто она его заранее составила, чтобы наконец-то отправить. Юнги приподнимается на локте. — Что она тебе написала? Хосок коротко выдыхает — почти смешок, но беззвучный. — Что «это» ненормально. Что она долго молчала, потому что надеялась, само пройдёт. Что если я продолжу, то потеряю всё: работу, квартиру, которую они с отцом помогли мне купить, уважение «нормальных людей». Она думала, что, женившись, я наконец забуду тебя и смогу жить дальше — без тебя, Юн. И что она не позволит, чтобы я «погубил себя из-за минутного помешательства». Последние слова Хосок произносит особенно ровно, будто цитирует по памяти. — А в конце — «выбирай. Или он, или мы с отцом. Третьего не будет. Но если выберешь его, то вы оба потеряете всё, я вам это обещаю». В комнате наступает тишина. Юнги медленно придвигается ближе. Кладёт ладонь между лопаток Хосока. — И ты что ответил? — с ноткой тревоги спрашивает он. Хосок поворачивает голову ровно настолько, чтобы Юнги увидел его глаза. — Ничего. Пока ничего. Выключил телефон. Лёг обратно. Обнял тебя. И всю ночь притворялся, что сплю. Он вдруг резко встаёт, делает два шага к окну, останавливается. Спина дрожит — едва заметно, но Юнги видит. — Я не боюсь, что они от меня отвернутся. Я боюсь, что она права. Что я правда… слабый. Что если бы не ты — я бы так и жил дальше: тихо, удобно, без этой постоянной войны внутри. А теперь война снаружи. И я не знаю, хватит ли у меня сил её выиграть. Юнги встаёт бесшумно, подходит сзади. Обнимает крепко, грудью к спине, подбородок на его плече. Чувствует, как Хосок сначала замирает, напрягается всем телом, а потом — очень медленно — расслабляется, опускает голову назад, на его ключицу. — Она не разлучит нас, — говорит Юнги тихо, почти в ухо. — Я всё решу… Я спасу нас, Хоба. У нас будет маленькая семья. Если нужно — уедем. Куда захочешь. — Я не хочу её ненавидеть. Но я уже ненавижу то, как она заставляет меня чувствовать себя… неправильным. Каждый раз, когда она говорит «это пройдёт», я думаю — а вдруг правда пройдёт? И тогда что от меня останется? — Хосок дышит прерывисто, будто сдерживает подступающие слёзы. Юнги разворачивает его к себе. Берёт лицо в ладони. Смотрит прямо. — Останется тот, кто вчера ночью шептал мне «останься навсегда». Тот, кто плакал от того, как сильно любит. Тот, кто сейчас стоит здесь, трясётся, но не уходит. Хосок смотрит долго. Потом вдруг прижимается лбом к его лбу. Пальцы впиваются в бока Юнги. — Я не отпущу тебя, — говорит он хрипло. — Даже если она будет орать. Даже если будет молчать. Даже если будет плакать. Я не отпущу. Юнги медленно кивает. Целует его в висок, в скулу, в уголок рта — неторопливо, будто ставит печати. За окном уже светлее. Где-то внизу шумят их друзья. В комнатке рядом Юми во всю зовёт взрослых. Обычное утро пытается притвориться, что ничего не случилось. А они стоят посреди комнаты, обнявшись так, будто боятся: разожмут руки — и один из них исчезнет. И в этой тишине между ними рождается что-то новое — не страх, не злость, а очень тихая, очень упрямая решимость. Та, что не кричит. Та, что просто не сдаётся. Они будут вместе. И в этой, и в следующей вселенной. ~ Умывшись, приняв душ и переодевшись, они втроём спускаются вниз. За столом Мина уже уничтожает третий бутерброд с ореховой пастой, а Чимин сидит на корточках рядом и шепчет её животу, как будто ведёт переговоры Джин и Намджун целуются за холодильником, думая, что их никто не видит (спойлер: все видят). — Всем доброе утро! — громко говорит Юнги с порога. — Джун, отпусти Джина, у него уже губы как после пчёл! — Он сам виноват, такой вкусный, — отрываясь от Джина хрипит Намджун — Я просто пробую его на вкус. — Чимин, ты что там шепчешь? Исповедуешься будущему ребёнку? — Хосок наклоняется, пытаясь расслышать. — Да сын сегодня слишком активный. Всю печень Мине отбил. Я ему объясняю: «Бери паузу, мама сейчас взорвётся и нас обоих выгонит на улицу». — Чимин нежно гладит живот Мины. — Это я договариваюсь! — возмущается Мина. — Потому что ем уже третий бутерброд с ореховой пастой, которую ненавижу всем сердцем. А он её ест, как будто это пища богов. Каждый раз, когда я проглатываю кусок, он затихает. Предатель. — Ооо, а вы сегодня с принцессой? Привееет, моё золотце! — Джин подлетает к Хосоку, как ястреб, и мгновенно выхватывает Юми. — Ну расскажи Джину, как спалось? Эти двое опять всю ночь репетировали «Да, папочка, глубже»? Потому что даже у нас в комнате было слышно: «О да! Ещё! Не останавливайся, Мин Юнги!» Хосок становится красным и прячет лицо в плечо Мины. — Боже, какой позор… Убейте меня. — Да ладно, завидуйте молча! — Юнги обнимает Хосока сзади и чмокает в щёку. — У нас была культурная программа, а вы с Джином просто порнуху на минималках снимаете. — Порнуху?! — возмущается Намджун. — У нас искусство! Эротический перформанс! А у вас с Хосоком… ну… милый семейный ASMR с постанываниями. А вот Чимин и вовсе, ЗАВИДУЕТ В Намджуна внезапно летит кусок хлеба. — Эй! Я вас попрошу выбирать слова! Мы тоже можем! Просто у нас тогда будет тройничок, а это уже не семейный влог, а целый реалити-шоу на троих! — ПАК ЧИМИН, ЗАМОЛЧИ ПОЖАЛУЙСТА! — Мина даёт ему подзатыльник такой силы, что Чимин чуть не падает. — Всё, любовь моя, я нем как рыба. Молчу. Навеки. (шепчет через секунду) Но если что — я за. — Давайте уже поедим, а? — стонет Юнги. — Я сейчас от вашего семейного стендапа с голоду умру. Позавтракав (или уже пообедав — никто не уверен), компания выбирается на улицу. Прогулка начинается в полдень. Юнги толкает коляску с видом «я тут главный по колёсам». Хосок несёт термос и каждые тридцать секунд поправляет сползающую шапочку Юми, бормоча: «Сиди ровно, принцесса» Чимин тащит пакет мандаринов: — Если Мина скажет «хочу витаминку», я готов. Если скажет «хочу весь пакет» — тоже готов. Я отец года! Джин снимает всё подряд. А Намджун медленно плетельный за ним и улыбается в 32 зуба. У пруда Хосок крошит хлеб. — Смотри, Юми, сейчас прилетят птички. Вороны слетаются как по команде, каркают как сумасшедшие. Юми издаёт визг восторга и все вокруг начинают с этого умиляться. Воспользовавшись моментом Юнги делает фото: — Первая встреча с настоящими гангстерами улиц. В семейный альбом. Подпись: «Когда ворона страшнее, чем тётя Мина на диете». Все пьют чай по кругу, прямо из одного термоса. Внезапно начинает попадать снег, но никто не торопится домой. Просто сидят на скамейке, дышат морозом, слушают, как Юми что-то бормочет на своём младенческом языке. Шесть друзей + один маленький диктатор вселенной шагают дальше по парку — шумно, медленно, тепло и абсолютно счастливо. Обычная зимняя прогулка. Но такая, от которой потом через десять лет будут плакать от смеха и ностальгии. ~ Уже в доме, собравшись за ужином, у Хосока начинает звонить телефон. Он с испугом смотрит на экран. «Гук». Выдыхает с облегчением. — Да, Чонгук. Привет. Как вы там с Тэхёном? — Мы отлично. Хоба… ты один в комнате? Нам надо поговорить. К сожалению, это срочно… Я хотел лично, но боюсь, что не дождусь. Да боже, Тэ, подожди… я договорю с Хосоком и сделаю тебе то, о чём ты просил! После этих слов наступает тишина. И Гук, и Хосок набираются смелости. Гук первым нарушает молчание — тихо, почти шёпотом, чтобы его никто не услышал: — Она вчера звонила мне среди ночи. Мы с Тэ еще не спали конечно, но испугался я сильно. Кричала так, что я сначала подумал — что-то случилось. А потом она просто покричала в трубку: «Ты знал? Ты знал, что твой брат… с мужчиной? И молчал?» Хосок медленно кивает, хотя Гук этого не видит. — Я ей сказал правду. Что знал. Что видел вас вместе ещё летом. Что вы… нормальные. Что Юнги хороший. Да и тем более я сам уже давно с парнем в отношениях… Но видимо… ты же знаешь, что я не родной сын… и видимо, я так и останусь «сыном сестры, которая бросила ребёнка и укатила в закат». Гук выдыхает через нос и продолжает: — А она мне: «Вы все меня предали. Оба. Я растила сыновей, а вырастила… извращенцев». Последнее слово она почти выплюнула. Потом заплакала. Очень громко. Я пытался что-то сказать — она крикнула «не смей оправдываться» и бросила трубку. Хосок наконец начинает дышать ровнее. Смотрит на экран долго, будто впервые видит младшего брата. — Она мне вчера ночью написала. В четыре часа. «Если ты не расстанешься с ним до конца месяца, я больше не считаю тебя сыном». Без восклицательных знаков. Просто так. Ровно. Ещё она сказала, что устроит и мне, и ему проблемы. Гук… я так боюсь. — И что ты ей ответил? Хосок молчит секунд десять. Потом говорит очень тихо, но твёрдо: — Сначала я ничего не написал. И Юнги я сказал также. Но позднее, я осмелился. Ответил: «Мам, я люблю его. И это не изменится. Если тебе легче меня вычеркнуть — вычёркивай. Но я не брошу его, чтобы тебе было комфортно». Чонгук смотрит через экран на Хосока и слишком серьёзно для себя спрашивает: — Что она тебе ответила? — Ничего. Только прочитала. Синие галочки. И всё. Они молчат. Слишком долго. Чонгук вдруг говорит, почти шёпотом: — Знаешь… я её понимаю. Она правда верит, что мы её убиваем. Что если мы оба «такие», то вся её жизнь — ошибка. Что она где-то облажалась как мать. Хосок кивает медленно. — Я тоже понимаю. Поэтому и не ору в ответ. Просто… больно. Очень больно видеть, как она ненавидит то, что делает меня счастливым. — А если она правда не простит? — внезапно Чонгуку становится страшно. Не за себя. За Хосока. Хосок улыбается уголком рта — горько, но нежно. — Тогда у Юми будут два дяди, которые будут её любить в два раза сильнее. И один из них будет привозить ей подарки от второго дяди, которого бабушка пока не хочет видеть. А еще у нее будет любящий, хм, второй отец? Который также будет любить ее за всех бабушек и дедушек Чонгук тихо смеётся — первый раз за вечер. Коротко, сдавленно. — Юнги знает? — Да. Она вчера и ему звонила. — И что он? — Да ничего. Говорит, что любит и будет бороться за нас даже с мегалодоном. Правда, он боится… боится, что я скажу ему «точка» и уйду. — И ты…? Хосок качает головой. Медленно. Уверенно. — Нет. Я скажу ему: «Мама злится. Мама плачет. Но я остаюсь». И обниму его так, будто завтра нас разлучат. Мне хватило тех двенадцати лет без него. — Тогда держись за него крепче. А я… я буду держать за тебя. Пока мама не передумает. Или пока не научится хотя бы молчать. За окном снег пошёл сильнее. В доме слишком тихо. Только два брата тихо перешёптываются через экран… Они вдруг поняли: их теперь не трое против матери. Их теперь двое против всего мира. Но вместе. С сильными и любимыми людьми за спиной. А где-то за стенкой Мин Юнги покрывается холодным потом от нового входящего сообщения. Этого не может быть. Просто. Не. Может. Быть.