На несчастье счастье не построишь (но мы исключение из правил)

“Тень становится больше 

под палящим светом.

Пожалуйста, не дай мне сиять...”

Прошел месяц после того самого «вечера исцеления». Сегодня было тихо, обманчиво спокойно. Юми ползала по гостиной с новой игрушкой-единорогом (подарок от Чимина), а на кухне пахло свежесваренным кофе и поджаренными тостами и яичницей.  Юнги сидел за столом, держа кружку обеими руками. Он был в отпуске уже вторую неделю — впервые за три года взял длинный перерыв, все таки работа врачом требует дисциплины и повышенной ответственности.  Коллеги шутили: «Мин, ты что, влюбился? Ты так долго не брал отгул». Он только загадочно улыбался и молчал. Никто не знал правды. Никто не знал, что он живёт не один. Хосок стоял у плиты и жарил яйца. Он так усердно старался, как будто от этого зависела вся их жизнь. Он также работал в больнице, но он был в «дикретном отпуске» уже 8 месяцев. Правда иногда его все же вызывали на работу, когда «не могли справиться без него».  — Я забронировал домик, — сказал Хосок тихо, не оборачиваясь. — На следующей неделе, на три дня, у моря. Представляешь, только мы втроем. Море, песок и тишина. Никаких звонков из больницы. Никаких дедлайнов. Как мы и мечтали. Помнишь?  Юнги кивнул, но его мысли снова были не здесь.  — Хорошо… звучит как мечта. Но… я не знаю, смогу ли я расслабиться. Каждый раз, когда закрываю глаза, слышу, как хлопает дверь. Как будто ты опять уходишь. Прошло достаточно времени, но я все никак не могу забыть.  Хосок выключил плиту, подошёл к Юнги и сел напротив. Он взял его руки в свои настолько крепко, насколько это возможно.  — Я не уйду, слышишь? Никогда. Но я тебя понимаю. Я тоже боюсь…Боюсь, что ты посмотришь на меня и вспомнишь эти три дня молчания. Боюсь, что мама опять позвонит и скажет что-то, от чего всё рухнёт. Боюсь, что коллеги начнут задавать вопросы… «А почему ты такой счастливый в последнее время?» Юнги сжал его пальцы и улыбнулся.  — Они и так шутят, что я «влюбился». Если узнают, что в мужчину, то решат, что я влюбился дважды. Хосок тихо засмеялся, впервые за утро. — Тогда скажем, что ты влюбился в меня так сильно, что пришлось брать отпуск, чтобы прийти в себя. Юнги засмеялся и хмыкнул.  — Идиот… — Твой идиот, — Хосок наклонился, коснулся губами его лба. — Идиот, который не отпустит. Юнги закрыл глаза и выдохнул. — Тогда давай не будем больше бояться в одиночку. Давай бояться вместе. И отпуск… пусть будет нашим первым шагом. Без вопроса, без прошлого. Просто будем наслаждаться нашим временем вместе.  Хосок улыбнулся и поднял мизинец вверх:  — Договорились. Днём к ним вновь нагрянули друзья, чтобы помочь собираться. Они увесели парней, что без них они этого не смогу сделать! Чимин принёс кучу детских вещей для Юми, Джин напёк печенье в дорогу («чтобы вы не умерли с голоду на трассе, а то знаю я вас, вы забудете поесть»), Тэхён записал плейлист на флешку («спокойные треки + одна моя гитарная баллада на ночь»), Гук подарил Юми маленького плюшевого кролика («чтобы напоминал о дяде Гуке, когда будете скучать»). Намджун остался последним. Он сел с ними на диван и его голос был слишком  серьёзным.  — Слухи… они уже не просто слова на ветру. Один из коллег Юнги в больнице видел старое фото: вы вдвоём с Юми на улице. Пока он молчит, но спросил у меня: «Это правда Мин Юнги с мужчиной и ребёнком?».  Я отшутился, но… он не дурак. Если начнёт копать, то слухи дойдут до главврача. А еще у Хосока в отделении  тоже уже шепчутся, кто-то видел вас вместе в кафе. На нас с Джином реагируют более менее адекватно, ведь мы приехали работать по обмену из Америки, и мы как бы это сказать «не от мира сего». Но я не знаю, как отреагируют на слухи о вас. Юнги слегка побледнел, но выглядел увереннее обычного. Хосок сжал его руку. — Мы готовы, сказал Хосок.  Если придёт время, то скажем сами. Нашим близким. Не всем сразу, но мы же не будем прятаться вечно. Да и тем более, что в этом такого?  Намджун кивнул. — Вы не одни. Мы все здесь. Если что , то прикроем. Или поможем всем все объяснить. ~  Вечером, когда Юми уснула, Юнги и Хосок вышли на балкон. Сеул как обычно не спал: огни, шум машин, далёкий гул жизни. Они стояли плечом к плечу, не прикасаясь, но чувствуя тепло друг друга через тонкую ткань рубашек. Ветер был прохладным, но не холодным. Юнги заговорил первым: — Я боюсь, что отпуск не поможет, что  слухи дойдут до больницы, что  главврач вызовет «на разговор» и в итоге я потяну тебя за собой и мы оба останемся без работы. Или что Юми потом в школе услышит: «Твои папы — не как у всех». Боюсь, что нам придется прятаться.  Хосок повернулся к нему, взял за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Пусть говорят. Пусть спрашивают. Мы не спрячемся. Мы будем жить и будем любить! Мы будем растить Юми в любви, а не в страхе. И если кто-то захочет нас сломать, то мы сломаем ему нос. Неудачная шутка да? Но мы уже сломаны, Юнги. Но мы собрали себя по кусочками, и просто продолжаем жить.  Юнги улыбнулся.  — Ты всегда так красиво говоришь, когда я на грани паники. Как будто заранее слова пишешь. Хосок усмехнулся, придвинулся ближе, носом коснулся его щеки. — Писал, пишу и даже репетировал. Каждую ночь, пока был в той квартире. Я думал: «Если вернусь — скажу ему всё это. И не отпущу, пока он не поверит». А ты… ты всегда такой красивый, когда пытаешься спрятать страх за сарказмом. Юнги тихо засмеялся.  — Идиот… — Твой идиот, — Хосок наклонился, коснулся губами уголка его рта. Идиот, который не отпустит. Никогда. Юнги закрыл глаза и выдохнул. — Хосок… я хочу тебя. Прямо сейчас. Хочу почувствовать, что ты мой. Что ты не уйдёшь. Что мы настоящие. Что эти три дня — просто страшный сон, а не реальность. Хосок замер. Глаза потемнели, дыхание стало глубже. — Юн… Юнги взял его за руку и повёл внутрь. Они прошли мимо спальни Юми. Она крепко спала, сжимая плюшевого кролика от дяди Гука. Они вошли в комнату и закрыли дверь, свет включать не стали,ведь луна слабо, но освещала комнату.  Юнги прижал Хосока к стене — не грубо, но уверенно, как будто хотел убедиться, что тот никуда не денется. Он поцеловал его глубоко, медленно, жадно, как будто хотел выпить все его страхи. Хосок застонал тихо в его рот, руки скользнули под рубашку Юнги, пальцы прошлись по спине, по рёбрам, по знакомому шраму от детской операции, родному, как часть его самого. — Ты дрожишь… — прошептал Юнги, целуя его шею, спускаясь к ключице. — Потому что боюсь… и потому что хочу… — Хосок запрокинул голову, давая больше доступа. Хочу, чтобы ты напомнил мне, что я твой. Что я не один. Юнги поднял его на руки — легко, привычно и отнёс на кровать. Одежда падала медленно, как будто они боялись торопиться и разрушить момент. Он целовал каждый открывшийся участок кожи ключицы, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер. Хосок выгибался, кусал губы, чтобы не стонать слишком громко. — Тише… — шептал Юнги, улыбаясь в кожу. Юми проснётся же, а я не хочу прерваться. Хосок засмеялся тихо, но тут же застонал, когда Юнги опустился ниже, губами прошёлся по самому чувствительному месту. — Тогда, пусть в случае чего, думает… что мы боремся… за любовь… — выдохнул он, пальцы запутались в волосах Юнги. Юнги поднял голову, глаза блестели от желания и нежности. — Мы и боремся. Каждый день. И каждый раз побеждаем. Он вернулся к нему — медленно, нежно, но глубоко. Хосок вцепился в его плечи, ногти оставляли следы. Они двигались в одном ритме неторопливо, но сильно, как будто хотели раствориться друг в друге. Слёзы текли по щекам Хосока, но не от боли, а от облегчения, от ощущения «он здесь, он мой, он не ушёл». — Я люблю тебя… — шептал Юнги, целуя слёзы, двигаясь всё глубже. — Люблю… люблю… люблю… даже когда ты молчишь… даже когда ты боишься… даже когда ты думаешь, что не достоин. Хосок выгнулся, застонал громче, чем хотел: — Я твой… только твой… не уходи… пожалуйста… Юнги прижал его сильнее, поцеловал его жадно, но нежно. — Никогда. Я здесь. Я твой. Всегда. Юнги кончил первым — тихо, сдавленно, уткнувшись в шею Хосока, тело дрожало от волны. Хосок последовал за ним через несколько мгновений с хриплым стоном, прижимаясь всем телом, шепча его имя снова и снова. Они лежали потом долго обнявшись. Хосок гладил спину Юнги, целовал макушку, плечо, висок. — Теперь ты веришь? — спросил он тихо, голос хриплый от эмоций. Юнги кивнул, прижался ближе, губами коснулся его шеи. — Верю. Но… хочу ещё. Завтра. Послезавтра. Всегда. Хочу, чтобы ты напоминал мне каждую ночь. Хосок улыбнулся в темноте, поцеловал его в уголок рта. — Тогда поехали к морю. И там… продолжим. Каждую ночь. Каждое утро. Пока ты не устанешь от меня. Юнги засмеялся тихо — тепло, счастливо. — От тебя не устану никогда. Только если ты опять уйдёшь. Хосок перевернулся, навис над ним, глаза серьёзные. — Не уйду. Обещаю. А если вдруг… — он коснулся губами его губ. Ты меня найдёшь, потому что я всегда буду возвращаться к тебе. Юнги обнял его за шею, притянул ближе. — Тогда держи меня крепче. Я ещё не до конца поверил. Хосок обнял его так, будто хотел вдавить в себя. — Поверишь. Я тебе помогу.  Они уснули. Дыхание синхронизировалось. Сердца бились в унисон. Они не знали, что в этот самый момент один из коллег Юнги уже переслал фото знакомой медсестре с подписью:  «Это наш Мин Юнги? С мужчиной и ребёнком? Расскажи, если знаешь». Тени сгущались. Но как известно, самое темное время, перед рассветом