Гиацинты расцветут в ночь страсти

Это задание должно было стать рутиной, одним из сотен, проходящих спокойно и предсказуемо. Но с самого начала Фэн Синь ощущал сквозняк неладного, тонкую вибрацию, нарушающую привычный ход вещей. Не шестое чувство, скорее, щемящую тревогу, тянущуюся сквозь ткань пространства и времени. Сперва их окружила толпа призраков, цепляющихся за полы одежд, мешающих каждому шагу. Затем появился демон. Он то исчезал в складках тьмы, то внезапно возникал рядом. Фортуна, казалось, ненадолго улыбнулась Фэн Синю — его зрение, острое, как лезвие клинка, и молниеносная реакция позволили выпустить стрелу, которая опалила плоть демона, оставив на ней багровую отметину. Но после этого мир, словно перевернувшись, рухнул в безумие. Фэн Синь оказался посреди поля гиацинтов, между которыми, росли цветочные демоны. Их пыльца, густая и золотистая, словно легкий дурман, проникала в легкие, отравляя разум. Сладковато-тошнотворный запах, казалось, уносил сознание, плел вокруг воли кокон слабости. Именно в этот момент, когда тело пронзила дрожь, а отчаяние сковало сердце ледяными тисками, он бросил Му Цина одного разбираться с демоном. Не в силах оглянуться, он направился к своему ближайшему храму. Сил подняться на Небеса у него попросту не было. Он сбежал. Другого слова подобрать было нельзя. Сбежал не обронив ни слова, не предупредив напарника. Ведь если бы он попытался что-то сказать, голос предал бы его, сорвался бы на жалобный стон, на хрип, вырывавшийся из самой глубины груди. Внутри Фэн Синя бушевал шторм. Ци металась по его телу, то отступая в тень, то взмывая в исступлённой пляске. Кровь, густая и обжигающая, пульсировала в венах, опаляя их изнутри. Сердце колотилось в груди, словно колокол, возвещающий о вознесении божеств. Голова казалась непомерно тяжёлой, будто давила плита из невидимых грехов, но при этом пустой, как выжженная пустыня — ни одной ясной мысли. Он судорожно оперся спиной о холодную, шершавую стену храма, ища спасения в её незыблемости. Ноги, словно чужие, отказывались держать его, дрожали под непосильной ношей. С трудом опустившись на каменный пол, он надеялся хоть немного унять внутреннюю бурю, но пламя лишь разгоралось сильнее. Внутри клокотал настоящий пожар, жар, способный одним своим касанием превратить храм в прах. Казалось, достаточно лишь подумать о прикосновении к дереву, чтобы оно мгновенно вспыхнуло, обратившись в пепел. Перед закрытыми глазами всплывала сцена из пещеры. Искажённое мукой лицо наследного принца, израненное тело, отчаянная борьба с искушением. Он помнил, как принц пронзил себя мечом, лишь бы не поддаться соблазну. А Фэн Синь? Он свободный от обетов. Так может, стоит отпустить поводья, сдаться на волю безумию? Но какая цена? Потеря силы? Смерть? Вопрос повис в гулкой тишине, не находя ответа. Поднять руку к виску, чтобы спросить кого-то в сети духовного общения, казалось непосильной, мучительной задачей. Гулкое биение сердца заглушало все остальные звуки. Фэн Синь не сразу понял, что в храм кто-то вошел. Лишь тихий, уверенный стук каблука о каменный пол пронзил пелену отчаяния. Шаги… Му Цин всегда заходил в помещение с правой ноги. Он остановился в нескольких шагах, но Фэн Синь почти не видел его. Му Цин хлопнул в ладоши, и храм отозвался приглушенным эхом. Свечи, расставленные по углам, вспыхнули чуть ярче, но их свет, вместо того чтобы рассеять полумрак, лишь сгустил его, наполнив пространство странным, почти осязаемым гулом. Со стороны, подумал Фэн Синь, он, наверное, выглядел жалко. — Какой же ты осел, — выплюнул Му Цин, не делая ни шагу к Фэн Синю. Голос дрожал, выдавая не только гнев, но и то беспокойство, которое он так отчаянно пытался скрыть. — Сбежать и бросить меня одного. Фэн Синь что-то невнятно пробормотал в ответ, и на его губах мелькнула слабая, почти виноватая улыбка. — Твоему превосходительству было трудно одному без меня? — в его голосе слышалась то ли насмешка, то ли раскаяние. Му Цин лишь презрительно фыркнул, закатив глаза. Фэн Синь едва мог сфокусировать на нем взгляд. Его лицо — бледное, с тонкими, аристократическими чертами, чертовски красивое, если честно — казалось размытым. Внизу живота внезапно завязался тугой узел, болезненный и мучительный. Гнев и беспомощность смешались в нем, отравляя кровь. — Выглядишь… скверно, — произнес Му Цин, понизив голос до хриплого шепота, от которого по коже пробежали мурашки. — Я не стану пользоваться твоим состоянием. Фэн Синь почти жалобно заскулил, услышав эти слова. Голос Му Цина звучал игриво и интимно, так, как он обычно звучал в уединении, за запертыми дверьми покоев, где их никто не видел. Но сейчас это звучало как жестокая пытка, как издевательство над его безнадежно тонущим рассудком. Наньян прекрасно понимал, чего от него хотят — умолять. Едва слышный вздох пронесся по храму, а затем тихий шорох удаляющихся шагов. Фэн Синь приоткрыл глаза и увидел, как Му Цин приблизился к алтарю. Там, возвышаясь над смертными, стояла величественная статуя Наньяна. Взгляд Му Цина блуждал по холодному изваянию, будто пытаясь разгадать какую-то глубинную тайну, скрытую в бездушном камне. Фэн Синь следил за каждым его движением, как завороженный. Му Цин зажег благовония, и тонкий, терпкий аромат заполнил храм. Он аккуратно поставил их на подставку в углу алтаря. Их взгляды встретились, и в немом вопросе, застывшем в глазах Фэн Синя, читалось лишь одно: «Зачем?». Му Цин ответил лишь игривой, загадочной улыбкой. Собрав волю в кулак, словно последнюю драгоценность, Наньян поднялся. Движения его были скованы, каждое напоминало ходьбу по лезвию, балансируя на зыбкой грани сознания. Зрачки Му Цина расширились, поглощая радужку, превращая взгляд в чёрную, бездонную пропасть. Внезапным, молниеносным движением он обрушился на Фэн Синя, пригвоздив его к холодному, шершавому камню алтаря. Тело Наньяна стало непосильной ношей, вдавливая в камень, а разум застыл в коконе ошеломления. — Далеко ты ушёл от тех нежных цветочков, — прошипел Му Цин, издевательски растягивая слова, словно пробуя их на вкус. В уголках губ затаилась змеиная усмешка. — Но скоро начнётся новая фаза, и тебе будет ой как нелегко, — он склонился ниже, опаляя кожу горячим дыханием, и провёл кончиком языка по дрожащему кадыку. В голосе звенела ледяная насмешка победителя, торжествующего над поверженным. — Хотя, если ты вдруг захочешь облегчить свои страдания… можешь просто передернуть, — добавил он с ехидством и отстранился так же внезапно, как и напал. На шее Наньяна остался влажный след. Му Цин не сводил взгляда с лица Фэн Синя, выслеживая каждый трепет дрожащих мышц, каждое мимолетное изменение в выражении, словно пытаясь прочесть тайные письмена его души. — Пожалуйста… — прошептал Фэн Синь, его голос сорвался, предательски дрогнув. Внутри бушевал пожар. Истерзанные чувства переплелись с обжигающим возбуждением, захлестывая горячей, удушающей волной. Мысли метались, разум отказывался повиноваться. Собственный голос казался чужим, далеким, словно доносящимся сквозь толщу воды. Он потерял контроль над собой, став пленником ситуации, беспомощным наблюдателем. Му Цин издал тихий, почти мурлыкающий звук, и в глубине его глаз мелькнула искра понимания и легкой, дразнящей насмешки, когда взгляд скользнул по Фэн Синю. Он видел игру, знал ее правила, и уже предвкушал ее финал. Тонкие, бледные пальцы Му Цина принялись за неспешное распутывание сложных завязок и петель на одежде Фэн Синя, будто разматывая тугую нить, ведущую в лабиринт желаний. Сначала, с легкостью, он освободил его от доспехов, и тяжелый металл с глухим стуком упал на холодный каменный пол, нарушая тишину. Затем, с большим усердием, принялся за элементы одежд, слой за слоем обнажая тело. В мгновение ока все было сброшено. Наньян лежал полуобнаженным, облаченный лишь в тонкую нижнюю одежду, его кожа — бледный холст, жаждущий новых прикосновений, новых ощущений. В глубине его существа, словно пробудившийся зверь, заворочалась потребность, требующая свободы. Он, все еще колеблясь между реальностью и сном, испытывал нарастающую, почти нестерпимую потребность… И Му Цин уже не мог остановиться, захваченный властью момента. В нем проснулся небожитель, властный и резкий, и эта внезапная перемена опьяняла, дурманила Фэн Синя, как яд цветочных демонов, что отравил его кровь. Му Цин, обычно ценивший нежность и тонкие ласки, сейчас пылал лишь азартом и необузданной страстью. Все прежние правила, все рамки, сдерживавшие их, были сорваны. Существовало лишь их желание, пульсирующее между ними словно живое пламя. Му Цин отстранился на мгновение, и в его решительных движениях Фэн Синь прочитал безошибочное намерение. Без каких-либо прелюдий, от которых перехватило дыхание, Му Цин сбросил с себя ханьфу, и в том же движении извлек небольшой, изящный флакончик с маслом, которое сверкнуло в полумраке, словно пойманная звезда. Лицо Фэн Синя на мгновение побагровело от осознания, что Му Цин носит с собой подобные вещи. Сердце забилось в бешеном ритме. — Ты… всегда носишь с собой масло? — глупо, отчаянно пытаясь сохранить хоть подобие контроля, поинтересовался Фэн Синь, поражаясь тому, что его голос почти не дрогнул. Он был поражен, удивлен и до безумия доволен. — После того раза на озере — да, — фыркнул Му Цин, возвращаясь к Фэн Синю, и его пальцы вновь принялись за пояс на его штанах. В голосе звучала насмешка, но в ней ощущался и едва уловимый отголосок смущения, который тут же был подавлен. — Знаешь, мне не понравилось, когда вместо масла была только слюна… В полумраке храма, где тени играли в прятки с мерцанием свечей, Фэн Синь не мог разглядеть тонкий румянец, вспыхнувший на щеках Му Цина и стремительно растекавшийся вниз, к шее, окрашивая ключицы и плечи нежным багрянцем — предательским знамением его смущения. Но Фэн Синь видел другое. Видел взгляд, омут голода и тайной жажды, взгляд, говорящий лучше слов. Тяжелый вздох сорвался с губ Фэн Синя, прохлада воздуха коснулась его разгоряченной кожи, когда Му Цин одним решительным движением сорвал с него остатки одежд. Нагота обрушилась на него ощущением уязвимости, подчинения, но вместо страха по телу пробежала дрожь предвкушения, тонкая, как шелковая нить. Он был готов, изнывал, жаждал. Нуждался. В Му Цине. В его прикосновениях, обжигающих, как клеймо. Разум мерк, утопая в дикой, первобытной потребности. Му Цин вылил немного масла на кончики пальцев, растирая его, словно алхимик, готовящий драгоценное зелье. Он встретился глазами с Фэн Синем. И увидев там пылающий огонь, отраженный в его зрачках, Му Цин наклонился, и его губы накрыли губы Фэн Синя, жадные, голодные, словно они стремились вобрать друг друга целиком, познать каждый миллиметр кожи, каждый вздох, каждую тайну. Фэн Синь машинально подался вперед, пальцы его рук запутались в шелковистых прядях волос Му Цина, сжимая их нежно, но властно, удерживая его ближе, углубляя поцелуй, не желая выныривать из этого водоворота страсти. Сладостный стон, сорвавшийся из самой глубины его существа, заполнил тишину храма, когда скользящий палец, прохладный и влажный от масла, коснулся тугого колечка мышц, и лишь затем, медленно, мучительно осторожно, скользнул внутрь. Холодные пальцы Му Цина касались разгорячённой кожи Фэн Синя, обжигая контрастом с той тягучей истомой, что волнами накатывала внизу живота. Один палец, медленно, дразняще, скользнул глубже, проникая в податливое тело. Второй последовал за ним, разрывая тишину сорвавшимся с губ Фэн Синя мычанием — смесью изумления и томительного восторга. Тело напряглось, сопротивляясь и одновременно жадно принимая без остатка. Каждый, едва уловимый, толчок отдавался мучительной волной наслаждения, заставляя Фэн Синя судорожно вцепиться пальцами в плечи Му Цина, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение, вцепиться в него зубами, не дать исчезнуть. Хотелось большего. Нестерпимо нужно было больше. С трудом разорвав влажный поцелуй, Фэн Синь откинул голову назад, и в холодном, бездушном камне статуи, возвышавшейся у алтаря, мелькнуло его отражение. Встретился взглядом с безмолвным ликом бога, не смеющим осудить. Тем временем Му Цин, словно одержимый, ласкал шею Фэн Синя — губы невесомо касались кожи, слизывая капельки пота, оставляя влажные следы страсти. Внезапное, обжигающее прикосновение третьего пальца заставило Фэн Синя вздрогнуть, и он почувствовал, как в ответ на его сдавленный стон, Му Цин лукаво усмехнулся. — Бесстыдник, — прошептал Фэн Синь, не отрывая взгляда от своего отражения в холодном камне. Му Цин медленно раздвигал пальцы, играл с ним, дразня, то вводя их глубже, то извлекая обратно, словно наслаждаясь мукой, которую причинял. Член Фэн Синя настойчиво требовал внимания, пульсировал от желания, но едва он потянулся к нему, Му Цин ловко перехватил его руку, прижимая ладонь к холодной поверхности алтаря. Потом, приблизившись вплотную, опалил горячим дыханием отвердевшие соски Фэн Синя, и по телу прокатилась дрожь, отзываясь глубоко внизу живота. Фэн Синь прогнулся в пояснице, жажда, как ядовитый цветок, распускалась в крови с каждым мгновением. Инстинктивно, свободная рука потянулась к Му Цину, притягивая его ближе, но вместо нежности он ощутил укус, болезненный и дразнящий, который тут же смягчился нежным посасыванием. Му Цин, с дьявольской точностью знатока, изучал тело Фэн Синя. Его пальцы скользили глубже, выискивая заветный узел нервов. Найдя, он надавил, и Фэн Синь вздрогнул, содрогаясь между болью и удовольствием. Вкупе со вторым, дерзким укусом соска, из глубин его существа вырвался хриплый, полный необузданной страсти стон. — О, нуждающийся, — прошептал Му Цин, слегка отстраняясь и облизывая припухшие губы. В его глазах играл лукавый огонек. — Знали бы твои последователи, что великий бог страсти, Генерал Большой Член, так смиренно покорен в руках другого бога юга. — Все дело в яде, — пробормотал Фэн Синь, дыхание его стало прерывистым и поверхностным, словно он только что пробежал несколько сотен ли. — Охотно верю, — усмехнулся Му Цин, медленно и нарочито вытаскивая пальцы из горячего, трепещущего тела. Улыбка Му Цина, словно осколок лунного света, пронзила полумрак, и на миг Фэн Синь почувствовал, как она разгоняет тьму, поселившуюся у него внутри. Но пустота, образовавшаяся на месте только что пережитого блаженства, навалилась с новой, гнетущей силой. Он опустил взгляд, тщетно пытаясь обуздать бушующий в нем хаос. Каждая клеточка тела кричала, требовала еще прикосновений, еще мучительного наслаждения. — Му Цин… — прошептал Фэн Синь, голос его дрожал от желания и отчаяния. В ответ Му Цин лишь нежно провел ладонью по его щеке, оставляя на коже след обжигающего тепла. Легкий, невесомый поцелуй коснулся губ, оставив после себя обещание нежности, которое тут же было нарушено, когда Му Цин внезапно, без предупреждения, мягко перевернул Фэн Синя на живот. Холодный камень алтаря обжег разгоряченную кожу, вырвав из груди непроизвольный, сдавленный вздох. Прохладные пальцы Му Цина скользили по вздрагивающей коже спины Фэн Синя, каждый мускул поддавался под их нежным натиском. Они рисовали невидимые узоры на его спине, очерчивая каждый изгиб, каждую твердую линию, поднимались к напряженным плечам, словно летели вверх по горному склону, и вновь, медленно, мучительно медленно, спускались к пояснице, задерживаясь там, где кожа горела особенно сильно. Фэн Синь, опаленный нетерпением, почти обессиленный желанием, подался назад, к этим обжигающим прохладой прикосновениям, словно тонул в тягучей патоке предвкушения. Тихий, с привкусом насмешки смех коснулся его уха. Затем — невесомое прикосновение к натянутым мышцам ягодиц, мимолетный поцелуй, обрывок обещания в гулкой тишине храма. — Какой же ты нетерпеливый, — прошептал Му Цин, и в его голосе звучала нежность, почти болезненная. Фэн Синь знал, чувствовал кожей — на губах Му Цина играла уклончивая улыбка, а глаза, как всегда, скрывали бурю, бушевавшую за маской безразличия. — Блять, войди уже, хватит мучить, — выдохнул Фэн Синь, слова сорвалиль с губ хрипло, почти отчаянно, но в них звучала такая неподдельная, такая умоляющая мольба, что она сдавливала сердце. Пальцы судорожно вцепились в шершавый, прохладный камень алтаря, тело била дрожь — от возбуждения и нестерпимого желания. Разум почти отключился, оставив лишь обостренные чувства, предвкушение неминуемого и первобытное желание обладания. Словно в ответ на его мольбу, Му Цин вошел наполовину, резко, обжигающе, и остановился, даруя новое, незнакомое мучение — ожидание. Его руки, до этого такие нежные, впились в талию Фэн Синя, притягивая его ближе, вжимая их тела друг в друга с силой, с жадностью, с той страстью, которую Му Цин так тщательно прятал. Фэн Синь задохнулся, давя в себе рвущийся наружу стон, дрожащий на самой грани губ. Му Цин… он всегда был таким. Пламенем, пожирающим с головой, пеплом от которого останется лишь дрожь. Властный до мурашек, контролирующий каждый вдох, безжалостный в своей решительности, способный на укол, на горечь, но… любящий. Так нежно, что это пугало. Му Цин замер, давая Фэн Синю время почувствовать всю глубину, всю остроту момента. В его глазах плясали черти, отражая жар их тел, их желаний, их безумных ожиданий. Двинулся плавно, медленно, будто смакуя каждый миг, отсчитывая секунды до взрыва. В каждом его жесте была скрыта та самая нежность, которую Фэн Синь знал наизусть, ценил больше жизни и панически боялся потерять. Слезы застилали взгляд, горькие от невыносимого наслаждения. Тело горело, требовало большего, жаждало его прикосновений, его власти. Фэн Синь поддавался навстречу толчкам, утыкаясь лбом в холодный камень алтаря, в отчаянной попытке обуздать разбушевавшуюся внутри бурю. Но властная, горячая ладонь Му Цина потянула его на себя, заставляя прогнуться в спине, запрокинуть голову и взглянуть… на собственную статую. Мозг пронзила вспышка осознания — где они, что творят, кому это предназначается. И тут же волной нахлынуло обжигающее смущение. Его собственное изваяние, безмолвный свидетель их близости… — Ну же, не молчи, — прошептал Му Цин, его голос хриплый, низкий, обжигающий кожу. Он прильнул к уху Фэн Синя, обводя его раковину языком, посылая по телу потоки мурашек. — Будь громче… кричи… Фэн Синь замер, словно пораженный молнией, осознав еще одну, пикантную деталь. Благовония… каждый стон, каждый вздох, вырвавшийся из его груди, будет воспринят как молитва и немедленно перенесен его служащим. Румянец стыда и смущения вспыхнул на щеках, смешиваясь с нахлынувшей волной возбуждения, которая теперь, казалось, рвалась наружу с утроенной силой. Му Цин уткнулся в его плечо, и Фэн Синь вздрогнул от резкой, пронзительной боли — зубы Му Цина впились в нежную кожу. Но уже через мгновение боль отступила, уступая место обжигающему теплу. Язык Му Цина, словно искупление, нежно прошелся по месту укуса, губы заглаживали вину, оставляя за собой лишь жар и нежность. Пальцы, сильнее впились в кожу, оставляя под собой багровые следы. — Тебя ведь заводит эта мысль, да? — прошептал Му Цин, его дыхание опаляло ухо Фэн Синя, а слова, словно раскаленное клеймо, выжигали каждую клетку его тела. Его рука, дерзкая и уверенная, обхватила то, что уже давно жаждало освобождения, лаская и сжимая изнывающий член Фэн Синя, раздувая пламя страсти до немыслимых размеров. — Представь их лица… лица твоих благочестивых служащих, когда они наткнутся на нашу… молитву… Не дожидаясь ответа, Му Цин отстранился, но его руки не отпустили Фэн Синя — они переместились на талию, чтобы надежно зафиксировать его положение, одновременно надавливая на спину, вжимая его в холодный, безмолвный камень алтаря. И начал двигаться, медленно, размашисто, дразняще, каждым своим движением сводя Фэн Синя с ума, толкая к краю пропасти, где разум терял всякую власть над чувствами. Он двигался, словно одержимый нежностью, его движения были порывистыми, но удивительно плавными, как волны, ласкающие берег. В каждом толчке, в каждом касании чувствовалось одно — отчаянное стремление подарить Фэн Синю безграничное наслаждение. Плоть Фэн Синя пылала под его руками, как солома, брошенная в костер. Страсть, дикая и всепоглощающая, грозила испепелить все, что было до, оставив лишь этот момент. Она накрыла их обоих, заставляя забыть о времени, о мире, обо всем, кроме друг друга. Стоны Фэн Синя, хриплые, полные мучительного восторга, эхом отдавались в стенах храма, изгоняя тишину. Его тело извивалось в ответ на каждый, казалось, намеренный жест Му Цина, каждая клетка трепетала в предвкушении. Разум ускользал, уступая место бушующему урагану ощущений. Каждый поцелуй — вспышка молнии, каждый толчок — удар грома, заставляющий сердце колотиться в бешеном ритме. В голове билась лишь одна настойчивая мысль: еще… еще… еще… Му Цин видел, как Фэн Синь балансирует на грани, как теряет связь с реальностью, и, не в силах больше сдерживаться, ускорил темп, его движения стали более напористыми, более требовательными, неумолимо приближающими к кульминации. Он нежно прикусил шею Фэн Синя, оставляя на бледной коже багровые отметины и шептал слова, горячие и дерзкие, стирающие все границы, растворяющие реальность в пьянящем тумане фантазий. И вот, когда разрядка была так близка, когда предвкушение превратилось в невыносимую агонию, рука, до этого двигавшаяся в унисон с его толчками, вдруг замерла. Пальцы Му Цина нежно, но непреклонно сжали головку, не позволяя наслаждению излиться, обрекая Фэн Синя на мучительное томление. Фэн Синь захлебнулся всхлипом, почти умоляюще заскулил, чувствуя, как рассудок покидает его, оставляя лишь нестерпимое желание. Он стоял на самом краю, на пороге блаженной пустоты, и эта задержка казалась ему вечностью. — А-Цин, прошу… — Фэн Синь выдохнул, словно выныривая из глубины, его голос сорвался на хрип, едва различимый сквозь пелену наслаждения. — Цин-эр… В ответ — лишь тихий смешок, дрожащий у самого уха. А затем — обжигающая близость. Му Цин навалился на него, его грудь прижалась к широкой, дрожащей спине. Толчки — резкие, выверенные, словно удары кистью мастера по холсту — находили ту самую точку, тот нервный узел, от которого по телу Фэн Синя разливалась дрожь, как трещины на старинном фарфоре. Стоны, вырвавшиеся из его груди, были полными мольбы и восторга, отчаяния и блаженства. Сейчас, измученный, обессиленный, он был готов вознести хвалу любой судьбе, что привела его к цветочным демонам. В следующий миг — лишь одно движение, неуловимое, как взмах крыла бабочки, — и рука, удерживающая его на грани, исчезла. Фэн Синь излился с хриплым криком, захлебываясь в потоке удовольствия, сжимаясь вокруг члена Му Цина, вызывая у того низкий стон. Он чувствовал, как внутри него разливается тепло, густое, пульсирующее жаром, как чужая плоть наполняет его, превращая в единое целое, усиливая каждый миг, разжигая угли чувств до нестерпимого пламени. Му Цин замер, уткнувшись лбом в горячую, влажную спину Фэн Синя, его дыхание обжигало кожу. Фэн Синь ощутил, как его накрывает волна духовной энергии — мощной, всепоглощающей, окутывающей их обоих, сливаясь с энергией Му Цина, заполняя собой все пространство вокруг. Утомленный, но преисполненный блаженного покоя, Фэн Синь хрипло выдохнул, чувствуя, как мир начинает возвращаться в свое русло, как этот момент… выжжен золотом на скрижалях его памяти. Навсегда. Му Цин отстранился, освобождаясь из плена обжигающего тепла. Вырвавшийся из груди Фэн Синя стон эхом растворился в сгущающейся вокруг тишине. — Нужно будет запомнить эту поляну… с ее милыми цветочными демонами, — прошептал Му Цин, его голос еще дрожал от пережитого. — Я их сожгу к чертям собачьим, — устало, но твердо выдохнул Фэн Синь, попытался приподняться, но предательская слабость сковала мышцы, и он бессильно рухнул обратно на алтарь. — Так что иди нахуй, Му Цин. — Это приглашение? — лукавый огонек вспыхнул в голосе Му Цина, пропитанном нетерпением, которое он даже не пытался скрыть. Он спешил натянуть на себя одежду, торопливо застегивая пуговицы, стремясь поскорее вернуться к привычному образу. Тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ткани, давила на уши. Фэн Синь, обессиленный, лежал неподвижно, не в силах даже перевернуться на бок. Он слышал, как замерли движения Му Цина, и знал, что тот стоит рядом, смотрит на него. Ему не хотелось даже думать, какой вид он сейчас являет собой. Растрепанный, распаленный, беззащитный. — Да, — прохрипел Фэн Синь, собрав остатки сил. — Только сначала помоги мне одеться. Слишком… усердно ты меня сегодня ублажал. — Мой Синь-эр желает, чтобы я о нем позаботился? — проворковал Му Цин, и этот ласковый шепот опалил кожу, заставляя сердце болезненно сжаться. Фэн Синь почувствовал, как сильные, властные руки осторожно приподнимают его. Их взгляды встретились, и в полумраке Фэн Синь увидел в глазах Му Цина нежность, такую глубокую, что его собственный взгляд невольно смягчился. — Возьми на себя ответственность. — С удовольствием, — ответил Му Цин, оставив на его губах легкий, невесомый поцелуй.

***

Погруженный в хаотичное море молитвенных свитков, Фэн Синь терзался запоздалым раскаянием. Почему он, едва вернувшись на Небеса, не отринул соблазн и не отправился сразу к своим обязанностям? Тогда его разум еще блуждал в тумане после пережитого, словно пленник сладостного, дурманящего сна. Ещё и Му Цин, с мягкой, но неотвратимой настойчивостью, увлек его в свой дворец, и Фэн Синь, опьяненный близостью, не нашел в себе сил противиться. Теперь же горечь поднималась в груди, как ядовитый дым — горечь от собственной слабости, от поддавшейся нежности и безудержной власти Му Цина. Если бы он проявил твердость, если бы смог предотвратить это… Поиски нужной молитвы тянулись мучительно долго, каждая развернутая полоса пергамента казалась насмешкой. И если она, эта проклятая молитва, попадет не в те руки… последствия было страшно даже представить. — Генерал… Генерал Наньян, — над головой раздался встревоженный, почти шепотом, голос служащего. В его тоне звучало неприкрытое замешательство. — Здесь… очень странная молитва… Фэн Синь со стоном прикрыл лицо ладонью. Он совершенно забыл, что стоило отослать служащих подальше от этих свитков. Неужели его память совсем отшибло? Лишь мельком взглянув на залившегося краской юношу, протягивающего ему свиток, Наньян уже собирался взять его, как вдруг из самой тени возникла бледная, изящная рука, словно сотканная из лунного света — и молниеносно перехватила свиток, оставив Фэн Синя в полном замешательстве. Кто посмел… А… — Странная, говоришь? — Му Цин вопросительно приподнял бровь. — Перенаправь её ко мне. Мне не терпится послушать. Служащий застыл, его глаза — растерянные и полные мольбы — беспомощно искали поддержки у Наньяна. Капли пота проступили на его лбу, словно мелкий жемчуг. Наньян устало прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как привычная раздражительность медленно, но верно закипает внутри. — Пусть послушает, — выдохнул он. — Но — ни слова. Никому. О том, что ты услышал в этой молитве. Понял? В глазах служащего вспыхнула алчная искра. Набравшись наглости, он выпалил: — Повысите мне жалованье? На миг повисла звенящая тишина. Потом Му Цин не выдержал и расхохотался — искренне, звонко. Наньян бросил на них обоих мрачный, испепеляющий взгляд. — За то, что ты нашел эту молитву раньше своего покровителя, я лично переведу тебе сто тысяч добродетелей, — пообещал Му Цин, не сдержав лукавой улыбки, игравшей на кончиках его губ. — С… Совершенный Владыка Сюаньчжэнь! — младший служащий покраснел, словно мак, распустившийся под жарким солнцем. Он еле слышно выдохнул слова благодарности, пораженный щедростью божества. — Всё, иди, — махнул рукой Му Цин. — Мне нужно поговорить с твоим генералом. Только, чур, язык за зубами. Слышал? Служащий быстро кивнул, едва не раскланявшись в три погибели. Он почтительно склонился и поспешно ретировался. — Доволен? — едко спросил Наньян, все еще не отводя взгляда от двери, за которой скрылся его служащий. — Ещё как, — улыбнулся Му Цин, непринужденно усаживаясь на край стола и отодвигая чернильницу подальше от края.