Моё место

— Ты мог бы и помочь мне. — со злостью процедил Скэриэл, оборачиваясь к брату. — Ты мог бы попросить, и я бы сделал это. — повышая голос, ответил Гедеон, не только Скэриэл сейчас был на взводе. — А не видно, что мне нужна помощь?! — он хлопнул дверью прямо перед носом Гедеона, тайно надеясь, что не ударил его. — Да сиди там сколько хочешь, беги от проблемы и обманывай себя дальше, вперед! У тебя это отлично получается.       Теперь он надеялся, что попал по лицу Гедеона этой чертовой дверью. Разговор начался за здравие: они сидели, мило беседовали за чашкой чая, а потом все перешло в это. Причиной стал Киллиан, о котором зашла речь.       Скэриэл знал, что их отношения лишь вопрос времени, но не ожидал, что понадобится лишь пару месяцев, для того, чтобы они распрощались. А Гедеон это знал. Он знал и не помог Скэриэлу с его менталкой. А должен ли был?       В комнату постучали. — Кто? — недовольно буркнул Скэриэл, ожидая услышать кого угодно, только не Люмьера. — Войду? — Да. — он напрягся. Уолдин прошел к его письменному столу, усаживаясь на стул. Скэриэл заинтересованно наблюдал за ним. — Начнем наш разговор. — улыбнулся Люмьер, Хитклифа аж покарежило от этой улыбки. — Во-первых, не вздумай предъявлять Киллиану того, что только что говорил Гедеону, во-вторых, прислушайся к брату, он дает дельные советы, в-третьих, ты ведь знаешь, что если выбор упадет между тобой и империей, Киллиан выберет второе, поэтому и пытаешься отыскать Паскаля, я прав? — Уйди прочь. — прошипел Скэриэл. Уолдин лишь довольно улыбнулся. Сука. Когда он уже съедет обратно. Дни становились ещё невыносимее рядом с ним. — Скэриэл, я не хочу тебя задевать или нанести тебе вред, но хочу, чтобы ты осознавал на что пошёл… — Свали. — холодно и грубо, чтоб наверняка. — Киллиан решил остаться на посту после возвращения отца. — что? — Скоро все газеты заговорят о том, что Лукиан вернулся и передал пост сыну. Даже если Паскаль вернется, шанс, что Киллиан вернет ему трон будет минимальный, ведь Паскаль не от простой жизни сейчас где-то, а Киллиан теперь четко видит проблемы своего народа и расставляет приоритеты. — Уйди. — хотелось броситься на Уолдина и разорвать на куски. Какого черта он решил, что имеет право учить Скэриэла жизни? — Послушай, я хочу, чтобы ты был готов к неизбежному, вот и все. — уже спокойнее, даже с сожалением сказал он. — Мне правда печально это тебе говорить, но сейчас ты не прав, выплескивая накопленные обиды, гнев, недоговорённости с Киллианом, на Гедеона. Он этого не заслужил. — А я заслужил? — он начал взрываться. — Я заслужил эту игру в горячо-холодно? В эти постоянные «подожди», «попозже» и «я сейчас с тем-то тем-то»? Это касается не только Киллиана, ведь его я могу понять, это касается конкретно моего брата, который сначала привязал меня к себе, а теперь все свое время и внимание отдает тебе, Киллиану и все! Даже Габриэллу и ту он почти не замечает! А Грэйс чем заслужила это все? Что муж, что сын плюют на неё с высокой колокольни! — он сам не заметил, как перешёл на крик. Внезапно осознав, все, что только что сказал, он замолчал, смотря на холодного Уолдина широко распахнутыми глазами. Хотелось продолжить. — Лучше?       Нет. Все еще хотелось кого-нибудь отпиздить. И претендент сидел перед ним. Может, разругаться с Люмьером в край неплохая идея? — Когда ты говоришь, что понимаешь Киллиана, но не понимаешь Гедеона, это значит, что ты не понимаешь, или не хочешь понимать, никого из них. — вставая, произнёс он со сталью в голосе. — А если тебя так интересует мое времяпровождение с Гедеоном, то знай, что встречаемся и разговариваем мы только во дворце и о делах дворца, потому что Киллиану сейчас нужно все наше внимание. Не веди себя, как капризный ребёнок, даже Габриэлла уровнем осознания ситуации поднялась выше, чем ты. — с этими словами он вышел из комнаты, а Скэриэл почувствовал жгучие слёзы ярости в глазах.       Через десять минут в его комнате царил такой хаос, будто там прошёл ураган. Скэриэл тяжело дышал, осматривая вещи, валяющиеся везде, где могли валяться. Взгляд упал на разбитую фотографию, где он в компании Киллиана, Лилит и Дарси. Хитклиф снова расплакался, но на этот раз уже от безысходности и собственного эгоизма.

***

      Уже ближе к ночи Скэриэл решил, что дальше так продолжаться не может и нужно бы извиниться перед Гедеоном, а также поговорить с Киллианом. Почему это Люмьер в курсе, что тот останется на престоле, а Хитклиф нет?       Подойдя к комнате, он замер, услышав ругань. Гедеон и Люмьер о чем-то громко спорили. Даже гадать не хотелось о чем. — Если Паскаль жив, то на трон взойдет он, ты знаешь, что он справиться не хуже Киллиана! — Как ты не понимаешь, Гедеон, Киллиан сейчас единственная надежда Октавии, мне странно это говорить, но к трону нельзя подпускать никого, кроме него.       Скэриэл даже не дышал, ожидая ответа брата, но Гедеон почему-то молчал, Люмьер же продолжал. — Его методы политики самое оно! Ты видел хоть одного императора, который выходит к людям в бунт против себя же и самостоятельно останавливает их?      Я – нет, уверен, что ты и сам видишь, пусть Киллиану и семнадцать, но он настоящий император. Октавии не хватало подобного правителя. Реформы, которые он готовит, невероятны, действия – решительные. Октавия не выдержит очередной передачи власти. — Люмьер, это идиотизм. Пусть его взгляды на вещи действительно правильные, пусть он знает, чего хочет Октавия, но ты знаешь, что бунты ещё будут и если на первом бунте его словам поверили, то на пятом его убьют. Это опасная стратегия, Паскаль более готов к власти, его учили, готовили, он знает как вести себя с людьми, у него такие же взгляды, но менее радикальные методы. Лукиан воспитал его подобно императору, Киллиан же не готов к такой ответственности до сих пор, он смотрит на все глазами юношеского максимализма. — Ты говоришь это, потому что он поставил Скэриэла в опасное положение. Подумать только! — фыркнул Уолдин, а Скэриэл замер. — Ты знаешь, что это здесь ни при чем. — выдохнул Гедеон, явно сдаваясь в споре.       Скэриэл облокотился на дверь, позабыв, что она, вообще-то, приоткрыта. В следующую секунду он уже лежал на полу в комнате Гедеона. — Ты подслушивал? — первое, что бросил ему брат, когда отошёл от удивления. — Не совсем. — он поднялся. Настроение переменилось от такого наезда, пусть он и был обоснованным.       Гедеон мотнул головой, как бы прося Люмьера выйти. Тот послушно проскользнул мимо Скэриэла, ничего ему не сказав, но странно взглянув. — Я честно не подслушивал… — залепетал Скэриэл. Не хотелось снова ругаться с братом, а Гедеон явно был настроен не особо приветливо. — Мне все равно. — устало, даже слишком, выдохнул он, садясь на стул. — Я не думаю, что ты услышал что-то новое для себя. — Ты против Киллиана, как императора? — Нет, что ты. Скорее, не хочу чтобы он потом жалел. А он будет. — Почему? — Скэриэл осторожно подошёл ближе. — Пока у него заботы только с устранением бунтов и восстановлением страны. Это уже ничего себе для нового молодого императора, которого даже не готовили к такой роли, но не самое… Не знаю, неприятное? Самое жуткое начнется тогда, когда страна начнет медленное восстановление, это будет означать экономический кризис, политический и далее. В общем, это понесет значительные убытки, а тут ещё и полукровки, и низшие, которые теперь не имеют поблажек в цене, ведь все равны. Понимаешь? Это опять все по кругу. Если не найдем Паскаля, то Киллиану придется вступить в политический брак, ведь нужно восстанавливать Октавию и её положение в Европе, а помимо этого нужны наследники. Если Киллиан тебя любит, то это будет, пожалуй, хуже, чем перевороты и всякие кризисы. Его личность просто полностью рухнет от такой нагрузки и ответственности в моральном плане.       Скэриэл молча уставился на него. Основной вопрос, что его мучал, он не решался задать. Разве ситуация изменится при Паскале? Или по возвращению Лукиана на трон? Все будет примерно так же. Вероятно, Гедеон имел ввиду именно факт того что Киллиан ребенок в его глазах. По факту, это действительно было так. — Я тебя понял. — все-таки сказал он, а после, стушевавшись добавил: — Прости меня за то, что наговорил днем. На самом деле, я благодарен тебе за то, что ты для меня делаешь.       Гедеон выглядел удивленным настолько, словно и не помнил их ссору. Скэриэл ещё больше захотел спрятаться или провалиться под землю. — Мне кажется, что извиняться должен я. — неловкость так и витала в воздухе. Скэриэл смотрел в пол. — Нет. Я виноват. Я мог сказать тебе, что мне нужна поддержка и помощь в моральном плане, а не спихивать все на тебя. — Эмари. — Скэриэл поднял на него глаза. Он помнил, как ещё летом попросил Гедеона закончить с этим именем, помнил, как хотел от него избавиться, но почему-то именно Гедеон умел подбирать удачные моменты, когда Скэриэлу было необходимо, чтобы кто-нибудь назвал его именно так. Поэтому Скэриэл не злился. К тому же, многие знакомые отца тоже называют его так... — Если что, знай, что я рядом. — Хорошо. — он улыбнулся. Гедеон ответил тем же.

***

      Киллиан сдержал слово. Они действительно пошли на кладбище, причем Бёрко выбрал для этого самый ближайший день.       Они проходили сквозь могилы, ища ту самую заветную. Киллиан держал его за руку. Скэриэл пытался дойти. Его трясло. Честно признаться, он бы никогда не пришёл, если бы Киллиан не согласился. Было страшно. — Почему ты не сказал, что остаешься на посту императора? — Я уже сомневаюсь в этом решении. — с готовностью ответил Киллиан. Похоже, Люмьер рассказал ему о ссоре в доме. Что ж, оно и к лучшему. Ответ был неутешительный, но правдивый, уже не плохо.       Бёрко резко остановился. Хитклиф взглянул на надгробие. Вот она. Мама. — Я не знаю, как себя вести. — шепнул он Киллиану на ухо. — Чувство, будто она меня отругает сейчас. — Конечно отругает, — неожиданно сказал Киллиан. — Ты ведь нас даже не познакомил.       Скэриэл с минуту смотрел на него, прежде, чем Киллиан, закатив глаза, обратился к могиле. — Доброе вам утро, хотя, добрым я бы его не назвал, но все же. Я Киллиан Бёрко, не поверите, но парень вашего нерадивого сына, который даже не удосужился нас познакомить. — Не верь ему, все брехня. — тут же возразил Скэриэл, вызывая возмущение теперь у Бёрко. — Я собирался тебе рассказать, ты ж знаешь, я ничего не скрываю от тебя. Вообще, надо столько рассказать… — и, неожиданно для себя, Скэриэл начал болтать без умолку.       Переодически Киллиан тоже что-то говорил. В основном для того, чтобы вывести его на положительные эмоции и не дать раскиснуть. Так они рассказали абсолютно всё, что произошло за время, которое её уже не было.       Когда они уходили с кладбища, Скэриэл удивлялся лёгкости внутри, а также думал о том, что Киллиан бы точно понравился маме, хоть она бы постоянно возмущалась, что он чистокровка.

***

      Отец позвал Скэриэла к себе, сказав, что есть важный разговор. Он попал в хоррор? С каких пор отец вообще желает иметь с ним дело?       Он тихо вошёл в кабинет, хотя отец и сидел спокойно, Скэриэл чувствовал какой-то подвох. Что-то сейчас должно случиться. Он это знал. Отец никогда не говорит с ним по другим причинам. — Я рад, что ты все-таки пришел. — как-будто у него был выбор. Скэриэл чуть было не закатил глаза, но затолкал всю свою язвительность куда подальше. Отец молча рассматривал его. — Я говорил с твоим отцом о кое-чем… Надеюсь, ты не сильно на меня разозлишься, если он все-таки что-то тебе да выскажет.       Бляха, Киллиан! Так вот в чем дело-то! — Послушай, — Уильям тяжело вздохнул. Интересно, он нарочно избегает называть Скэриэла по имени или это совпадение. — Я долго думала над одной вещью и кое-что понял. — О чем вы? — Я должен был быть для тебя отцом, но предпочёл спрятать тебя... — О, мы наконец-то собираемся об этом поговорить? — он тут же закусил язык. Киллиан просил не ругаться.       Уильям выглядел слишком уставшим и сожалеющим? Ему не показалось? Есть ли вообще такое слово… — Мне очень жаль, что я не уделял тебе достаточно внимания, но я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не ненавидел. Ты всегда был и будешь для меня моим ребёнком, которого я люблю не меньше, чем Габриэллу с Гедеоном. — Вы опять? Я же говорил, что не поверю в эту чушь. — Скэриэл закипел. Уильям не потрудился даже по имени его назвать, говоря все это, подумать только! Может, он и вовсе не помнит, как его зовут? Отца ведь всегда интересовали только оценки, хотя нет, даже не они! Он всегда спрашивал одно: не догадался ли кто-нибудь о том, кто его отец? Точно! Если Уильям сейчас рассчитывал на то, что Скэриэл забудет все обиды и прыгнет ему на шею со словами: «папуль, я тебя тоже люблю», то он очень ошибался. — Эмари, — нет. — Я люблю тебя всем сердцем, мой сын. Я готов защитить тебя от любой опасности и напасти, знай это. Я бы защитил тебя от всего в этом мире. Ты – мой драгоценный ребенок, любимый, как и остальные мои дети. Я вижу каким взрослым и самостоятельным ты стал и очень горжусь тобой. И я правда сожалею... — Пожалуйста, замолчите.       Уильям замолчал. Скэриэл глубоко дышал. Вдох. Выдох. Раз, два, три… — Эмари, солнце, будь аккуратнее! Гедеон, внимательнее смотри за братом!— Грэйс обеспокоенно смотрела на играющих детей. — Все хорошо у нас, мам! — Гедеон поправил красный шарфик брата, он широко улыбался, как и пятилетний мальчик около него. Как только брат закончил с шарфиком, Эмари схватил кучку снега и бросил в него. Гедеон рассмеялся и побежал за братом с небольшим комочком в руках, а Эмари, хихикая, бросился к отцу. — Папа, спасай! — он спрятался у него за ногой. Уильям по-доброму улыбался, подхватывая младшего сына на руки и слыша возмущенные восклицания старшего. Эмари удобно сидел у отца на руках. Ему повезло, он совсем маленький, а папа такой большой и сильный! Он прижался к нему сильнее. — Эмари, весь в снегу, ей богу. Заболеешь ведь… — папа отряхал его курточку, поправлял шапочку и прикрывал лицо тем самым шарфиком, а Эмари засыпал, чувствуя себя в полной безопасности.       Нет. Отец не приехал на день рождения. Ему исполнилось десять, а папа не приехал. Мама предупреждала, что отец такой. Он пропускал уже второе день рождения Эмари. Мальчик слышал, как мама ругается с ним по телефону, совсем тихо он вышел из дома на улицу. Чтобы чем-то себя занять, проверил почтовый ящик. Письмо от отца. Не думая, он рапоковал его. «Эмари, мой дорогой сын! У тебя сегодня замечательный праздник: твой день рождения, ты стал на год старше и отмечаешь уже второй юбилей в своей жизни. Поздравляю тебя с твоим прекрасным днем и желаю тебе, для начала, конечно же, здоровья. Сейчас оно особенно важно, ведь десять лет, также, как и пять, полный исследований этого мира во всех его красках. Желаю тебе верных друзей, ты у меня самый добрый и чуткий мальчик и заслуживаешь таких же заботливых друзей… <… > Прости меня, что снова не смог приехать, обещаю, что на одиннадцатом дне рождения буду обязательно. Мой бесценный сын, всегда помни, что мы с мамой любим тебя, как и брат с сестрой, как и моя жена Грэйс. С твоим днём, мой мальчик! Твой вечно занятой, но всегда помнящий о тебе отец.       Эмари распахнул глаза. Отец был напуган, но не решался ничего сказать. Скэриэл понял, что этот разговор для него значит куда больше, чем хотелось бы. Всё из-за этих глупых, сентиментальных воспоминаний. — Почему ты перестал приезжать после моих девяти лет? — Я приезжал. — ну вот опять. Зачем врать сейчас? Зачем?! — Эвари была против нашего общения, говорила, что мы плохо на тебя влияем, и ты после нас очень расстроенный. За пару дней до твоего девятилетия она позвонила и сказала, что ты закатил ей истерику, умоляя, чтобы мы не приезжали ни в коем случае. После, я приехал на одинадцатилетие, ведь в твои десять, я был в командировке... Она меня не пустила.       Не может быть. Как вспомнить слышал он подобное или нет?       Как бы Скэриэлу не хотелось, но Эмари знал, что мама никогда не любила Хитклифов. Он знал это где-то в глубине души, но предпочитал сваливать всё на нерадивого отца, нежеле на маму, что постоянно рядом, в отличие от него… Он знал, что мама не любит Хитклифов, но игнорировал это. — Я не хочу сейчас говорить об Эвари что-то плохое, все уже прошло и давно пережито и забыто. Я хочу, чтобы ты знал и понимал, что ты всегда был частью нашей семьи. Эвари тоже, хоть и косвенно. Никто из нас не отрицал тебя и не ненавидел. Все мы тебя очень любим, Эмари.       Игнорируя отца, он вдруг сказал: — Я знаю откуда взялся Скэриэл… — он чувствовал, как катятся слезы. Это имя придумал не отец, а мама. Воспоминания детства, что он упорно прятал и скрывал даже от самого себя вдруг всплыли в памяти. Отец не врал ему, никогда не врал. — Скажи, она любила меня? Хотя бы чуть-чуть? — Конечно. — он говорил спокойно, даже нежно. Отец сидел перед ним, на одном колене, утирая слезы с его опущенного лица. — Любила, только своей любовью. Скрытой и оберегающей, периодами радикальной и даже жестокой, но любила. Это единственное, где я в ней уверен.       Он развалился окончательно. Громко всхлипывая, Эмари разрыдался в объятиях отца. Все обиды, вся боль и недопонимание выходили из него с этими слезами. Он чувствовал теплые отцовские руки у себя на голове, знал, что тот тоже тихо плачет. — Мне так жаль, что я потерял столько времени рядом с тобой… — Я тебя тоже люблю, папа, очень сильно, правда. — Эмари никогда не думал, что перестанет это отрицать.       Возможно, его судьба должна была сложиться иначе, возможно, есть Вселенная, где он знать не знает ни отца, ни мать, может быть, есть и та, где он был с каждым из них в хороших отношениях всегда, но Эмари устраивала и эта. Спустя столько лет боли, метаний туда-сюда среди чистокровных и полукровок, он наконец понял, что никогда не был ошибкой. Понял, где его место.       А место это было здесь. В центре Октавии, в доме, где часто играет классическая музыка, где Габриэлла танцует в балетной пачке, Грэйс поёт дивные песни и вяжет шарфы, а Гедеон и отец вечно заняты работой. В семье Хитклифов. В своей семье.